Пока падают стены: Босиком по стеклу

Люция и Бэрон приземлились на крышу самого крайнего дома у площади перед южной лестницей. Ни секунды покоя: внизу шёл бой — жестокий, без жалости. Пыль, крики, вспышки стали и выстрелы сливались в один непрерывный шум. Леви рубил, как мясник в пекле. Армин и Энни стреляли с флангов. Эддо, испачканный в крови по локоть, вырывал глотки с таким отчаянием, будто мстил за весь мир. Юлиан стоял позади, в «безопасности», как он думал, командуя своими солдатами. Он стоял в центре паутины, держа за нити сотни тел, словно паук, знающий, где дрогнет следующий крик. И тут Люция заметила их. Гвен. Мортен. — Твою мать… — прошипела она. В следующее мгновение соскользнула вниз, выпуская газ из УПМ. Металл свистнул. Лезвия вспороли плоть двух солдат рядом с Гвен — головы отлетели, как выброшенные куклы. — Надо же, — Гвен усмехнулась, не двинувшись. — Наша маленькая майор тут как тут. — Я хотя бы выше тебя по званию, мразь, — рявкнула Люция. Гвен рассмеялась — хрипло, зло. — Аккерман отделал моего брата. Сломал ему нос, — сказала она с раздражением. — Брата?.. — в голосе Люции дрогнуло что-то опасное. — Ах вот где я видела такие же мерзкие глаза… И этот подбородок, словно вырезан из того же куска полена… Люция засмеялась — громко, нервно, почти истерично. — Каждый день я смотрела на это лицо. Целовала. Доверяла. И ничего не поняла… — она покачала головой. — Тина меня убьёт, когда узнает. — Мы, если хочешь знать, — с усмешкой сказала Гвен, — Гвендолин и Мортен Локвуд. — Вот только без фамильных драм, ладно? Мне уже скучно, — бросила Люция. И в этот момент раздался выстрел. Гвен вскрикнула и рухнула на мостовую, кровь брызнула из простреленного коленного сустава. Люция удивлённо обернулась. Рядом, тяжело дыша, приземлился Бэрон. Он держал пистолет. Прицел — точный, решительный. Как он и обещал тогда, в нашем доме. Люция тут же навела оружие на Мортена. — Пушку — сюда. Медленно. Он не сопротивлялся. Протянул уже новое оружие, будто в замедленном кадре. — Ах да… — сказала она и сняла зубами обручальное кольцо с пальца. — Пошёл ты к чёрту, придурок. Кольцо ударило его по щеке, звякнув, как насмешка. Она держала его на мушке. Пальцы дрожали. Но выстрела не было. На земле Гвен захохотала — с надрывом, сквозь боль и кровь. — Майор влюбилась в шпиона… правда… Лицо Люции исказилось. — Я любила его, чертова ты мразь. А ты — просто несчастная. Сомневаюсь, что ты вообще способна любить. Но семью моей подруги ты чуть не уничтожила. И тут на сцену вышел Бэрон. Он склонился над Гвен и нанес первый удар. Кость хрустнула. Второй, третий — по подбородку. Затем — прикладом. Хрящ носа рассыпался, кровь залила лицо. — Это за каждого из моей семьи. За маму. За сестру. За отца. И я почти уверен… что это ты забрала Нору… — прошипел он и прицелился ей в голову. — Даже если и так… — Гвен криво усмехнулась, сквозь кровь и крошки зубов. — Что тогда? — Тогда ты — труп, — сказал он. — Не надо! — взмолился Мортен. — Прошу тебя, Бэрон! Ты не такой… — О, нет. Я как раз такой. Выстрел прозвучал резко. Чисто. Голова Гвен мотнулась назад. Тело обмякло. Из глаз потекла кровь. Лицо застыло в кривой усмешке. Бэрон не дрогнул. Только вытер кровь с лица и посмотрел на Люцию. — Так держать, — сказала она. Голос стал севшим. — Теперь вышка, — кивнул он. Они сорвались с места и взмыли вверх. И в тот момент Бэрон увидел — на лестнице, ведущей на площадь, его отец, весь в крови, изрубивший полсотни тел, шёл к Юлиану. Но Леви не видел, что за его спиной был Ренард. Прицел. Ствол. Мгновение. — НЕТ! Пап! — Бэрон снова рванулся вниз. — БЭРОН! — закричала Люция. — Ты псих!? Стой! Всё произошло слишком быстро. Леви обернулся. Сначала он ничего не понял. Просто — человек на земле. Кровь. Руки. Пыль. А потом — взгляд упал на лицо. И внутри Леви что-то оборвалось. Сын. Он подскочил к нему, упал на колени, уже не чувствуя, как ноет искалеченная нога. Под тканью рубашки — кровь. Пуля вошла в грудную клетку, оставив аккуратную, почти невинную дыру чуть левее сердца. Выходного отверстия не было. Пуля осталась внутри. — Ну какой же ты идиот… — голос Леви дрожал. Это не был крик. Это был стон человека, который держал в руках всё, ради чего жил. И понимал: этого может не хватить. Даже Аккерман не всегда может защитить тех, кого любит. Бэрон смотрел мутным взглядом. Радужка дрожала, как вода. Он пытался дышать, но каждый вдох был как удар по внутренностям. — Папа… — прошептал он, захлёбываясь. — Если бы ты умер… мама бы… не пережила… Я должен был… — Тише, — Леви зажимал рукой рану на груди сына. — Ты не умрёшь. Слышишь? Говорил же тебе — никаких героических жертв. Идиот. Эддо был рядом. Грязный, с разбитым виском, пальцы в крови. — Чёрт, братец… как ты так… — он осмотрел рану, руки дрожали. — Пулю бы вытащить… но без Мюррея… я не знаю, что она могла задеть… Он отодвинулся, резко, в панике. И в этот момент Бэрон закашлялся. Не просто кашель — хриплый, с пузырями. Изо рта вырвался поток крови. Алая, свежая. Он захлёбывался ею. Глаза закатились. Тело тряслось. — Лёгкое пробито, — прошептал Эддо. Он всё сразу понял. — Лёгкие заполняются кровью. Капитан… мы можем его потерять… Воздух сгустился. Словно сам Подземный город знал — смерть уже здесь. Где-то внутри Леви зашевелилось то самое чувство, от которого хотелось выть. Но он только держал сына крепче. — Смотри на меня, — голос был сухим, проклято ровным. — Я здесь. Мама скоро придёт. Вернёт нам Нору. Слышишь? Бэрон всхлипнул. — Я… не хочу умирать, пап… — прошептал он. — Мы не дочитали ту книгу… Я хотел сказать маме, что она красивая… что это место её не тронуло… — И скажешь. Обещаю. Мы скажем вместе. И в этот момент — взрыв. Камень задрожал. Из громкоговорителей раздался голос — равнодушный, металлический: ВНИМАНИЕ! СИЛЬНОЕ ВОЗГОРАНИЕ НА ТЕРРИТОРИИ ШАХТЫ. УГРОЗА ОБРУШЕНИЯ. ВСЕМ ПОКИНУТЬ ГОРОД. ПЕРСОНАЛ — ЮЖНАЯ ЛЕСТНИЦА. ГРАЖДАНЕ — К СЕВЕРНОЙ, ВОСТОЧНОЙ И ЗАПАДНОЙ. СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ. Сообщение повторилось. Люция всё-таки успела. А мир капитана Леви сужался до двух вещей: кровь на пальцах и глаза его сына. Он снова посмотрел на Бэрона. — Эй… послушай меня, — сказал он тихо. — Ты не умрёшь. Аккерманов нельзя убить какой-то жалкой пулей. Даже в лёгкое. Уголок губ Бэрона дрогнул. — Пап… я был хорошим… воином? — Чёрт бы тебя побрал, Бэрон, — прошептал Леви, наклоняясь. Прижался ко лбу сына. — Самый достойный воин человечества. Ты — мой сын. И это было страшнее смерти. Потому что в этом «мой» — была вся любовь, которую он никогда не умел выразить словами. Только — руками. Только — действием. Только — стоя на коленях над телом сына, пытаясь остановить кровь.

***

Мюррей и Микаса появились, когда всё вокруг грохотало, трещало, рушилось. Пламя подбиралось к южной лестнице, будто само пекло захотело выбраться наружу. Микаса, шатаясь, как после контузии, но с пистолетом в руках, тут же метнулась к Жану. Он был на коленях, прижав вражескую винтовку к плечу, и с холодной методичностью, почти равнодушно, отстреливал снайперов с крыш. Он расчищал путь — не только нам, но всем, кто ещё мог сбежать из этого ада. Мюррей рухнул рядом с Леви и его сыном. Глаза у врача были налиты кровью — он бежал изо всех сил, пока лёгкие не резало. — Нет… нет, дружок, — его голос был тихий, но в нём была команда самой смерти: не подходи. — Тебя я сегодня точно не потеряю. Он снова открыл мешок, зашарил рукой. Щипцы. Тампон. Ножницы. Всё почти наощупь, как будто делал это сотни раз — только не так. Не с тем, кого любил. — Он задыхается, — сказал Мюррей, не глядя на Леви. — У него лёгкие полны жидкости. Если я не откачаю — он просто утонет изнутри. Леви молча задрал кофту Бэрона. Его руки дрожали — совсем немного, почти незаметно. Только по тому, как побелели костяшки пальцев, можно было догадаться: он сейчас орёт. Только внутри. — Делай, — он смотрел прямо в глаза Мюррею. Голос — как наждак. — Если он умрёт, ты сам пойдёшь к чёртям вместе с ним. — Тогда дай нож, — выдохнул Мюррей. — Иглой — не пробью, а времени нет. Леви молча вынул нож — тот самый, послуживший началом наших отношений длиною в жизнь — из-за пояса и передал. Их пальцы коснулись друг друга на долю секунды — и Мюррей сразу начал резать. Он уже работал: обработал место у нижнего края ребра, аккуратно вонзил лезвие, пока не выступила кровь, затем вставил тонкую трубку от капельницы. Бэрон дёрнулся. Леви тут же поймал его голову и прижал к груди. — Потерпи, — выдохнул он. — Дыши. Слышишь? Ты же упрямый. Ты Аккерман, мать твою. Дыши. Из трубки брызнула тёмная жидкость — горячая, как отработанное масло. Воздух вокруг стал вязким, тягучим. Мир сузился до одной груди, одного дыхания. — Чёрт… — Леви посмотрел, как трубка заполняется. Его лицо перекосилось. Не от ужаса. От ярости. На самого себя. На этот мир. На того, кто стрелял. Кто едва не оставил его без сына. — Ещё немного… — бормотал Мюррей. — Ещё чуть-чуть… Бэрон снова задрожал в судороге, но потом вдруг — резкий вдох. Воздух ворвался в его лёгкие, как будто кто-то распахнул дверцу в аду. Он хрипел. Но уже без крови. Леви выдохнул. И в этом выдохе было столько, сколько не вместит крик. Столько, сколько не вынесет человек. Его сын умирал у него на руках, а он — ничего не мог сделать… Он наклонился ближе. Щекой к щеке. Голос был низкий, срывающийся. — Даже не думай умирать раньше меня. Бэрон слабо шевельнулся. Еле ощутимо. — Пап, ты на меня злишься? Леви прижал губы к виску сына, а затем театрально цокнул. — Вот ещё. Просто этот мир может катиться в ад, но ты, чёрт тебя подери, должен в нём жить, — голос Леви немного успокоился, как и он сам. — Твоя мама меня убьёт, но пока её здесь нет — у меня осталось одно незаконченное дело… Капитан поднялся и нашёл глазами в толпе Ренарда Бранта. Он шагнул в сторону, оставив сына с Мюрреем и Эддо. Его прицел устремился на Ренарда — тот стоял чуть в стороне, как обычно: ни тенью боли, ни мускулом сожаления. Будто вовсе не он только что стрелял в нашего с Леви сына. Будто это не из-за него капля за каплей вытекала жизнь из Бэрона. Но прежде чем Леви успел сделать шаг, откуда-то сверху сорвалась Люция. Она резко сбросила УПМ, словно шкуру, и тяжело приземлилась между ними. В глазах её полыхало то самое пламя, с которым она в детстве бегала по улицам, дразня меня с Эддо и Миком, только теперь оно было перемешано с кровью и солью из глаз. — Прости, капитан… но этот кусок говна — мой, — сказала она глухо. — Он… приказал расстрелять тех женщин, в доме которых мы с Тиной прятались… среди них была Клодия. Моя сестра. И мать Тины. Эти выродки сделали это специально. Заставили нас смотреть… Она на секунду замолчала, и в этом молчании пронеслись годы. Крики. Кровь. Детство, умершее за одну ночь. Леви застыл, как если бы его ударили в грудь. Он смотрел на неё несколько секунд. Без слов. Потом медленно кивнул. — Делай, — сказал он наконец. Люция вытерла лоб рукавом, как перед боем, а затем в прыжке — в том самом, в котором когда-то играючи кружила над городом — нанесла удар ногами, сбив Ренарда с ног. Он упал, зарычал, но не успел даже заорать, как рядом уже оказался Леви. Тихо, точно, как скальпель — лезвие скользнуло по его бедру. — Я лишь тебе немного помогу, — отозвался капитан. Ренард закричал. И Леви только хмыкнул, словно сказал: «Поздно. Поздно вопить, ублюдок». — Давай наложим ему жгут. Он ещё должен меня послушать, — бросила Люция. Она отрывала лоскуты от собственной рубашки, мотала ткань на культю с механической сноровкой. — А ты как, мразь? Всё ещё веришь в новый порядок? Она ударила его кулаком в лицо. Затем — прикладом в скулу. Он захрипел. Люция вонзила нож ему в ладонь, как будто прибивая к земле. Леви приставил лезвие к горлу Ренарда. Люция вытащила из-за отворота его мундира пачку сигарет. — Помнишь, что я обещала? Что затолкаю тебе эту дрянь в горло? Я слов на ветер не бросаю. Она закурила. Сделала глубокую затяжку. Выдохнула — медленно, в лицо ему. Он зашёлся кашлем, глаза налились слезами. Второй вдох — и дым в горло. Потом Леви опустился рядом, снова игнорируя то, насколько сильно ноет больная нога. Взгляд — пустой, усталый, но всё ещё острый, как осколок стекла. — Зажми ему нос, — скомандовала Люция. И Леви, не говоря ни слова, подчинился. Когда Ренард, задыхаясь, распахнул рот — она вложила ему туда горящую сигарету. Запихала глубоко, словно хотела выжечь всё, что ещё оставалось от человека в этом теле. Он выл. Дёргался. Леви держал. Затем Люция поднялась с колен и посмотрела прямо в глаза Ренарду. Пистолет был направлен ему в лоб. Она немного медлила, будто в эту секунду всё, что связывало их в прошлом, исчезло — не имело больше значения. И наконец, выстрел прервал жизнь Ренарда Бранта. — Всё, — тихо сказала Люция. — Теперь он там, где его приказы не имеют силы. Леви вытер чужие капли крови с лица, Люция помогла ему встать, и они пошли, оставив за спинами тело Ренарда — из-под него плыли такие же алые реки, как и в том дворе, где были расстреляны Ирэн Тод и Клодия Фонберген. — Какой теперь план? — спросила Люция, поравнявшись с Леви. Капитан ничего не сказал. Только кивнул в сторону Армина.

***

Те, кто остался в живых, собрались у подножия вышки. Бой временно затих, но огонь ещё жил — в глазах, в телах, в земле. Йегеристы отступали медленно, не сдаваясь. Сдерживали путь к спасению, как последнюю месть. — Капитан, — бросил Армин, подбегая, — Подожди. Мы должны убедиться, что среди гражданских никого не осталось. Потом подорвём оставшиеся здания. На очереди оружейная и штаб. — Мне нужно забрать Тину, — голос Леви прозвучал как выстрел. Без эмоций. Только суть. Он молча отошёл к стене, где лежал Бэрон. Тот был бледен, с повязкой на груди, как трещина на мраморе. Леви сел рядом, наконец-то вытянув больную ногу. Сын открыл глаза. — Пап… я убил Гвендолин. Леви смотрел на него долго. Потом склонился и поцеловал в лоб — осторожно, почти незаметно. — Ты сделал то, что должен был, — сказал он. — Но, надеюсь, это последняя кровь, которую ты прольёшь. Ты лучше, чем всё это. Бэрон вдруг схватил его за руку. Не за запястье — за ладонь. Судорожно. Кожа к коже. — Я счастлив быть твоим сыном, капитан Аккерман, — выдохнул он. И тогда Леви улыбнулся. Не губами, а чем-то внутри. Но если вы знаете его — одного уголка рта было достаточно. Он услышал. Он принял. Он гордился. Он был рядом. И всегда будет.