Пока падают стены: Босиком по стеклу

Я шла, и, клянусь, в тот момент у меня не было ни ног, ни тела, ни даже боли. Был только воздух — вязкий, будто простреленный порохом, и этот хриплый стук сердца где-то в районе горла. Эддо пытался перевязать мне раны, как мог, но всё бесполезно: каждое движение отзывалось болью, как будто тело по кускам вытаскивали из мясорубки. Но я шла. Потому что если бы остановилась — упала бы. А если бы упала, то уже не встала. Все мёртвые были со мной. Мама. Клодия. Конни. Райнер. Пушинка Лотти. Их нет, но каждый шаг отдавался в теле, как память. Они исчезли в этой войне, которую мы изо всех сил пыталась остановить, а вместо этого — угодила в самое пекло. Люди вокруг спешили к выходу из Подземного города, неся с собой страх и пустые глаза. Я всматривалась в лица, ища её — зная, что не найду. Зная, что мне больше никто не скажет «доченька, я тебя люблю». Но я шла. Потому что в этом городе осталась моя дочь. Дом, где держали детей, был наполовину разворочен, как будто сама атмосфера пыталась его сожрать. Стёкол не осталось — только рваные щели в рамах и крик ветра. Родители пытались прорваться сюда — это было видно по выбитым дверям, по каплям крови на стенах, по следам отчаяния, которое ничем не закрасить. Я вошла в это пустое, выжженное место, где когда-то были игрушки, крики, смех. Теперь — пыль, щебень, запах гари. Плюшевые звери валялись лицом в грязь, а один из них был распорот — будто кто-то пытался вытащить из него душу. Я шла сквозь стекло. Оно хрустело под босыми ступнями, но я не чувствовала боли. Не сейчас. Кровь текла где-то там, как и всё остальное. Во дворе, на старой деревянной лавке, сидела она. Нора. Моя дочь. Маленькая фигурка в оборванной сорочке, руки и лицо в пятнах крови, взгляд — откуда-то из того мира, будто она была не здесь. Возле неё лежали тела — двое. Солдаты. Ранения как от ножа — грубые, неровные. Я подошла ближе и всё поняла. Она держала в руке осколок стекла. Голыми руками. Словно это был не просто осколок — а её единственная защита. Хотя, так оно и было... — Мамочка? Это... правда ты? — голос, почти шёпот, будто ей не верилось. Я рухнула на колени, и она бросилась ко мне. Осколок выпал. Я прижала её к себе так крепко, как будто пыталась удержать песок. Она плакала. Я вообще не слышала, чтобы Нора когда-либо так плакала, но я ревела вместе с ней. — Мам, я сделала что-то ужасное... — прошептала она, и я почувствовала, как всё внутри сжимается. Её руки были изрезаны, но она будто и не замечала. Такая же, как Леви. Такая же, как я. — Тсс... Малышка, ты не виновата. Ты просто защищалась. У тебя не было другого выхода. Прогремел взрыв. Вдалеке. Земля вздрогнула, но я не отпустила дочку. — Нам пора. К папе и к брату, — я подняла её на руки и пошла. Как проклятая Мадонна, несущая спасённое дитя сквозь ад. — Они тут? — шёпот Норы был, как у тонущего. — Тут. Все. Люция, Жан, Мюррей... Все. — А Лотти? — голос дрогнул. Я сжала её крепче. — Мюррей пошёл за ней. Ты скоро её увидишь. Я шла босиком по стеклу, сквозь пепел, взрывы, вой. И несла своё человечество — не в высоких словах, не в гимнах. А в маленьком теле у себя на руках.

***

— Пап! — вскрикнула Нора. Я подняла взгляд — Леви сидел у стены, ноги вытянуты, глаза — на нас. Он рванулся, но я остановила его жестом. Он понял. Мне просто было жалко его и без того измученное тело. Я поставила Нору на пол, и она бросилась к нему, он прижал её, поцеловал в лоб. — Пап, я не знаю, почему так вышло… — Нора шептала, и я знала, что её маленькое сердце не успело понять, что она сделала. Но Леви взял её в свои руки, посмотрел на её израненные ладошки и просто сказал: — Расскажу тебе всё дома, малышка. Когда будешь в кроватке. С зайцем, — его голос был тёплый. Совсем не тот, каким он был раньше. Я не знаю, в какой именно момент это произошло. Незаметно. Тихо. Не сломался — нет, скорее, оттаял в тех местах, где раньше был только лёд. Он всегда был суров, сдержан, как выстрел в упор. Его голос был краток, резок, будто каждое слово стоило слишком дорого, чтобы им разбрасываться. Но сейчас в нём звучала... мягкость. Не жалость. Не слабость. А та особая, осторожная нежность, с которой говорят, когда боятся задеть живое. Когда он назвал Нору «малышкой», когда пообещал, что она окажется в своей кроватке, с зайцем под боком — это прозвучало так по-доброму, почти по-человечески. Так просто, что у меня свело горло. В его голосе не было ни одной саркастичной ноты. И когда я подошла, он протянул ко мне руку. Я вложила в неё свою — ладонь в ладонь. Он притянул меня ближе, коснулся губами моего виска, и прошептал, чтобы никто не слышал: — Прошла вечность? Ты не представляешь, сколько времени я представлял тебя, твои руки и ... Я сжала его пальцы. Он поднял мою руку, поцеловал костяшки. Я почувствовала, как дрогнуло внизу живота. Даже сейчас. Даже здесь. Я наклонилась к его уху: — Если тебя не убьют, то дома отдам тебе всё, не только руку. Он усмехнулся: — Не смей обещать, если не выполнишь, Аккерман. — Я не вру тебе сколько? Уже лет пятнадцать? И тут я увидела Бэрона. Он лежал, бледный, обвязанный, как кукла, вытащенная из пожара. Мюррей рядом. — Лёгкое пробито. Пулю достал. Он выкарабкается, — голос друга был сдержан, но глаза говорили другое. Я села рядом с сыном. — Мам... тот, в очках, стрелял в папу. Я... я не мог иначе, — он выговорил это еле слышно. Я гладила его волосы. Я не могла ни осудить, ни утешить. Только быть с ним рядом. — Теперь я знаю: если что — ты нас защитишь, — я пыталась улыбнуться, но это вышло горько. — Я убил Гвен, — он сказал это внезапно и тихо, но я услышала всё. Сначала замерла, а потом кивнула. Просто поняла, что он сделал то, что должен был. И пусть ему теперь с этим жить, но он прав. — Я люблю тебя, сынок. Не за то, что ты меткий стрелок и рубишь бошки. А за то, что ты остался человеком. — И я люблю! — Нора подбежала и прижалась к нему. Просто ребёнок. Слава богу. Армин подошёл, голос ровный, как выстрел: — Ребята. Нам пора. Остался последний шаг. С востока и севера — чисто. Мюррей говорит, с запада тоже никого. Тишина. Как перед приговором. — Но… как же Лотти? — раздался голос Норы. Тонкий, словно нить. Он прошёл сквозь гул взрывов, сквозь звон стекла и хрип пожара. Голос, в котором был не просто страх — в нём жила последняя надежда, ещё не обугленная войной. Мюррей застыл. Он не сразу посмотрел на неё. Просто сжал кулаки, как будто это могло сдержать то, что рвалось наружу. Потом медленно опустился на колени, чтобы быть с ней на одном уровне. Его руки дрожали — тонко, почти незаметно, как осенняя осока на ветру. — Она… теперь на небесах, — сказал он, не сразу. Говорил тихо, как будто боялся, что от громкого слова всё разрушится окончательно. — Сказала, будет присматривать. За тобой. За всеми нами. Внутри меня что-то оборвалось. Я ведь не знала... Нора не вскрикнула. Не разрыдалась сразу. Она просто сжалась. Как будто её сердце сжали руками. Потом, не выдержав, бросилась к нему. И разрыдалась — по-настоящему. Навзрыд. Пронзительно. Как плач детей, потерявших мать в толпе. Её маленькие руки вцепились в ворот его рубахи, её лицо уткнулось в его грудь, и я услышала, как она хрипит, захлёбываясь собственным горем. А он держал. Так, как держат в последний раз. Просто — сжав в объятиях весь тот мир, который у неё рушился. Он всегда был для неё чем-то большим, чем просто другом её родителей. Ближе, чем чужой, роднее, чем должен был бы быть. И сейчас, в эту минуту, он стал её опорой. Не потому что мог утешить, а потому что без остатка разделял её горе. Жан подошёл первым. Молча. Просто положил ладонь на плечо Мюррея, крепко, почти братски. Не говоря ни слова — потому что не нужно было. Потому что боль у всех была одна. Армин следом. Его лицо — будто из камня. Но пальцы дрожали, когда он коснулся спины Мюррея. Жест воина. Жест утраты. И ничего здесь не исправить. И Энни. Она стояла чуть поодаль, и только когда приблизилась, я увидела, как прикушена её губа до крови. Она едва дотронулась до плеча Норы, — осторожно, как к хрупкой фарфоровой кукле. А потом просто стояла рядом. Лотти не вернётся. Но для Норы она всегда будет важной. Именно Лотти была первой, кто взял мою дочь на руки, когда она родилась. Меня в тот день сразу забрали на операцию по удалению опухоли, а Леви винил в происходящем малышку, хоть потом и жалел об этом. Лотти стала и той, кто пытался защитить нашего с капитаном ребёнка от ублюдков нового режима острова. Она получила ранение в этой совсем неравной схватке и поплатилась за жизнь моего ребёнка — своим. А потом и своей жизнью... Мы с Леви навсегда останемся должны Пушинке, должны Лотти Лоран. Тишина не была пустой — она была набита горем. Мы не могли говорить. Потому что ничего, абсолютно ничего не смогло бы облегчить это. Мы просто стояли. Ослеплённые слезами, искалеченные правдой, наполовину живые. А впереди нас ждала последняя битва.

***

Затишье перед бурей — это не поэтическая метафора. Это дрожь в воздухе, гул в висках, когда каждый из нас стоит, словно мишень, не зная, кто нажмёт спуск. Мы выстроились, прижавшись к остаткам стены, впереди — лестница, за спиной — дети, больные, раненые. Впереди — они. Те, кто запросто пустил бы пулю любому из нас. Юлиан засел на вышке. Вокруг — остатки бойцов, бывшие командиры, те, кто когда-то носил плащи Разведки, форму Военной полиции, символы Гарнизона. Всё перемешалось. Они стояли за него. За его бред. За его «вторую эру человечества». И вот к нам приближались. Мортен и его люди. Шли вровень, чеканя шаги, как будто это не бойня, а парад. Мы подняли оружие. У кого были винтовки — навели. У кого остались клинки — приготовились. Я чувствовала, как Леви рядом напрягся. Он держал меня за руку. Его пальцы стиснулись, как будто в них была не моя ладонь, а спусковой крючок. Армин поднял кулак, жест — замри. Мы затаились. А потом. Мортен поднял руку. Резко, как будто подаёт команду атаковать. Затем развернулся и выстрелил. Впереди. Вбок. Ещё раз. Его пули прошили двух его же солдат. Один — бывший капитан Военной полиции — схлопнулся, как мешок. Второй даже не успел среагировать. — Бегите на лестницу! — выкрикнул он, и в этот голос невозможно было не поверить. — С Юлианом я разберусь. Не ждите никого больше! Он смотрел на Люцию. Только на неё. Как будто нас остальных не существовало. — Я не уверен, что мы можем тебе верить… — начал Армин, но голос его был уже не твёрдый. Он сам колебался. — Можем, — отрезала Люция. Резко, как пощёчина. — Клянусь своей жизнью, командор. Армин кивнул. И мы пошли. Один за другим. Пошли, как уходят из пекла — не оборачиваясь, не спрашивая. Мюррей и Эддо несли Бэрона, выжатого, белого, но живого. Жан помогал Микасе — хотя сам еле держался на ногах. Леви вел меня под руку, и я слышала, как хрустит щебень под ногами Энни — она несла Нору, крепко прижимая к груди. Я не помню, как мы прошли первые пару пролётов. Только то, как сзади остались Армин и Люция. — Иди. У меня осталось… дело, — сказала она ему. Без драмы. Просто. Как ставят точку. Он кивнул. И пошёл. А потом остались они. Люция и Мортен. Я остановилась и оглянулась на них, Потому что знала — сейчас будет… навсегда. Он стоял перед ней почти вплотную. Его голос был не тем, каким я привыкла его слышать. Там не было игры. Ни капли. — Я знаю, что ты не простишь меня, детка, — сказал он, касаясь её руки, почти невесомо. — Но я хочу, чтобы ты знала: в тот день, когда я впервые увидел тебя, когда ты облилась кофе и материлась, как чертова ведьма... Я сразу понял — майор Люция Фонберген никогда не будет для меня просто заданием. Люция молчала. Не шевелилась. Только смотрела. — Я правда люблю тебя. Но... то, за что мы сражаемся, вышло на первое место. Он говорил, как будто всё ещё надеялся на невозможное. — Найди дом моей семьи здесь, на острове, — продолжил он. — Там ты узнаешь, кто я на самом деле. И я видела, как у Люции подрагивают пальцы. — Я знаю, что для тебя я предатель. Слизняк. И ещё кто-то — ты там сказала. Но поверь… Я был счастлив. Каждую минуту с тобой. Она уже плакала. Не громко. Не всхлипывая. Слёзы просто шли, как после неожиданного удара под дых. — Возьми кольцо назад. Если хочешь, конечно. Пусть будет у тебя. Как память о том, что судьба — та ещё стерва. — Как и я! — вырвалось у Люции, и голос её надломился. — Да, как и ты, малышка, — сказал он. Тихо. Почти с нежностью. Она прыгнула ему в объятия. Как будто пыталась вцепиться в него телом, руками, каждой клеточкой тела. Как будто хотела остановить всё или вернуть назад. Он поцеловал её. Не как в книжках. Не красиво. А по-настоящему. Прощально. Безвозвратно. — Ну что ж, — сказал он, отстраняясь. — Я пойду. Пора закончить всё это. Она отпустила его. И пошла прочь. Медленно. Каждый шаг — как новая глубокая рана. Каждый поворот головы — как выстрел. — Я прощаю тебя, Мортен Локвуд! — крикнула она. Он не обернулся. Только улыбнулся в ответ. И исчез в башне.

***

Леви вдруг остановился. Почти рывком. — Ну нахрен нет уж, — пробормотал он себе под нос. — Я должен сам прикончить этого пса. Он посмотрел на меня. Его глаза были твёрды, как железо, и тёмные, как шахта без света. — Кристи, дашь мне минут пятнадцать? Я даже не улыбнулась. Только кивнула. Мы оба знали, что он вернётся. — Командор, задача ликвидировать Марка ещё в силе? — спросил он Армина. Тот посмотрел на него. Прямо. Тяжело. И кивнул. А потом Леви подошёл к нему почти вплотную. — Армин, присмотри за моими. Выведи всех отсюда… Пожалуйста, — последнее слово он почти прошептал. — Я даю тебе слово, — ответил Армин. Они вскинули кулаки к груди. Один и тот же жест. Сотни раз. Один смысл: «посвятим свои сердца». Леви посмотрел на меня и подмигнул. Не из веселья. А чтобы я знала: он есть. Он вернётся. Мы уже двинулись к выходу, когда раздался голос Эддо: — Чёрт, стой! Он было рванул в сторону Леви, выдохнув: — Я нужен ему. На всякий случай. Он повернулся к Армину: — Поможешь донести Бэрона? Тот кивнул. Без слов. Подхватил носилки. — Эй, братец, постарайся не сдохнуть! — закричала ему вслед Люция, и я видела, как она всё ещё вытирает глаза. Он улыбнулся в ответ. Быстро. По-своему. И ушёл. Они оба скрылись в дыму разрушающейся империи истинного зла.

***

Воздух был натянут, как нерв перед выстрелом. Он пах гарью, медью, кровью. Пепел бил в лицо, вгрызался в ресницы, как будто сама земля пыталась закрыть глаза. Стены вышки поскрипывали, словно понимали: отсчёт начался. Юлиан стоял, прислонившись к центральной колонне, в профиль. Свет от прожекторов снизу рисовал на его лице блеклые тени, и в них угадывалось что-то мёртвое. Лишь когда лестница слабо скрипнула под ногами, он обернулся. — Ну вот ты и пришёл, Мортен, — сказал тихо, без удивления. — Почему ты решил предать меня? Мортен стоял, не опуская оружия. Плечи тряслись от принятого им решения, но голос был ровный: — Потому что ты сожрал всё, что у меня было. Осталась только пыль… и запах приближающейся смерти. Юлиан хмыкнул: — Красиво. Почти как в речах Армина Арлерта. Люция… узнала? — Конечно. Она считает тебя чудовищем, — без тени колебания ответил Мортен. Юлиан вздохнул и, наконец, полностью обернулся. Его взгляд скользнул за спину Мортена. Леви спустился сверху на УПМ, приземлившись точно на площадку вышки. — О, Аккерман. Целый, как ни странно. Хотя, по хромоте, шраму, слепому глазу и бог знает чему еще — уже покойник. Но с характером, как я посмотрю, ты не расстался. — Как же ты много болтаешь, — Леви шагнул ближе. — Надеешься, что если тянуть, то смерть потеряет интерес? Юлиан рассмеялся. Не злорадно, не нарочито — а по-настоящему, будто услышал старую шутку из своей молодости, когда ещё умел смеяться. — Обидно за Кристину, правда? Ты ведь опоздал. Я успел оставить на ней следы. Не вечные, правда… но красноречивые. Ты бы видел, как она смотрела на меня, когда я трогал её, целовал. Гордая девочка. Достойная жена. Мортен сделал шаг между ними. Эддо, появившийся с другого края, уже держал руку на УПМ, готовый метнуться в любую сторону. — Не ведись, Леви. Он этого и хочет. Он хочет, чтобы ты сорвался. — Он этого дождётся, — отозвался капитан. Юлиан воспользовался моментом и атаковал первым. Металл зазвенел, как скрежет костей. Его клинок слился с воздухом. Бой вспыхнул без предупреждения — как настоящая боль, не поднимая занавес. — Слева! — выкрикнул Эддо и метнулся к Мортену, когда Юлиан кинул за спину гранату. Взрыв. Пыль. Стон металла. А затем пуля рассекла воздух — рванула по касательной вдоль тела Мортена, впилась в стальной настил. Он рухнул, сгибаясь, зажимая рану: — Я в порядке! — выдохнул, голос срывался. — Доведите это до конца… На верхней площадке всё слилось в один миг. Лезвия — звонкие, голодные — сыпались искрами. Но Леви терял время. Клинки кончались. Один треснул. Второй — сломался. Остался только воздух и собственное тело. Он перешёл врукопашную. Юлиан — гибкий, как танцор, выхватил револьвер, почти незаметно. Выстрел. Пуля вспорола висок Леви, оставив на его щеке кровь. Тот рванулся вперёд, ногой выбил оружие из руки Юлиана, ухватил его в воздухе, на лету, и в следующее мгновение направил ствол в его лоб. — Последнее слово? — прохрипел капитан. — Только быстро. Мне нужно к жене. Юлиан приоткрыл рот, будто собирался сказать что-то язвительное… Выстрел. Пуля вошла в лоб точно, чётко, между глаз. Тело осело беззвучно. Леви посмотрел на револьвер. — Надо признать, — он хрипло выдохнул, — иногда пушку иметь полезно. Снизу поднялся голос Мортена. Он стоял, облокотившись на стену: — Сигнал можно передать только отсюда. Купол пещеры гасит импульс. Если уйдём — не сработает. — Значит, остаёшься? — коротко спросил Леви, но в его голосе мелькнула надежда на то, что Мортен всё-таки решит пойти с ними. Но он лишь кивнул. — Скажи Люции… если вдруг… скажи, что мне правда жаль. И передай ей это... — Мортен сделал шаг вперёд и обнял Леви. — Она и так всё знает, — глухо сказал Леви, отпрянул от Мортена и протянул ему детонатор. Платформа задрожала. Над ними — потолок, будто проседающий от времени, грозился обрушиться в любой момент. Бежать нужно было сейчас. — Эддо, уходим, — скомандовал Леви. Они сорвались вверх, сквозь купол пещеры, туда, где всё должно было закончиться. В ту самую дыру в пещере, откуда Изабель выпускала птичку и откуда в этот ад проникли мы вшестером всего каких-то несколько дней назад. Но тут раздался треск. Это был не просто звук — это был хрип умирающего камня. Вибрация пошла по всей конструкции, и потолок, казалось, вдохнул в себя последнюю каплю жизни перед тем, как сдаться. Где-то выше, уже за их спинами, сработал первый заряд — с глухим, почти гортанным гулом, как будто кто-то вырвал сердце из самой скалы. Мортен начал взрывать всё. Заложенные нами детонаторы срабатывали один за другим — сначала юг, затем восток, запад. Купол трещал, здания оседали, словно медленно, но уверенно уступали мёртвому воздуху. Леви и Эддо неслись к выходу из пещеры, но каждый их рывок отдавался эхом в глине, камне, железе. Всё рушилось, всё шло ко чёрту. И в этом финальном аккорде — сорвалась плита. Кусок бетонного свода, величиной с катафалк, рухнул без предупреждения, без пафоса. Только глухой рокот. Эддо лишь успел обернуться. Блеск глаз. Полувыдох. Он машинально пытался закрыть себя рукой. — Эддо! — голос Леви разрезал воздух, как нож, и он рванулся вниз, активируя тягу. Всё — инстинкт. Падение. Ветер. Рывок. Стальной трос дрожал, как струна, УПМ визжал от перегруза. Но Леви поймал его. В последний момент. Одной рукой, всей массой тела, всей проклятой болью этого дня. Эддо был в его объятиях. Но изломан. Леви даже не мог определить сколько костей у него переломано. Лицо — разбито, губы рваны, подбородок сдвинут. Кровь — горячая, хлынула на перчатки, на футболку, на плечи. Леви чувствовал, как этот вес — не просто человеческий. Это был вес долга, вины и неизбежной смерти. — Держись. Я тебя вытащу отсюда, — он вцепился в ремни, в трос, в жизнь. — Мы почти добрались, Эд. Да и хватит уже смертей на сегодня... Он тянул их вверх. Сквозь пыль, дым, жар, через звуки новых взрывов. Пещера содрогалась, будто рыдала. Но они летели. Вверх, к выходу. И к последнему вдоху нашего рыжего друга.