Пока падают стены: Босиком по стеклу

Свет. Гребаный солнечный свет. Он полоснул по глазам так резко, будто кто-то выстрелил ослепляющим зарядом — пронзительно, до боли. Я зажмурилась, но слёзы уже брызнули сами, бессмысленно, как от рефлекса. Люция шла впереди. По щекам её катились слёзы, густо, молча, будто давно накопленные. Никто не трогал её, никто не спрашивал — да и не надо было. Все знали. И вдруг — взрыв. Потом ещё. И ещё. Грохот докатился снизу, словно последнее эхо мертвого города. Под сердцем что-то оборвалось. Люция остановилась. Её пальцы медленно разжались — и в раскрытую ладонь выпало обручальное кольцо. Оно тускло сверкнуло в солнце, как насмешка. Символ верности и любви, которой, может, и не было вовсе… но Мортен, как бы ни лгал, остался её до самого конца. Остался ей верен. Она надела кольцо обратно, как зарубку на теле, и прижала ладонь к груди, будто хотела сдержать сердце от того, чтобы оно не выпрыгнуло из груди. Наверху уже собирался народ — люди Хистории, местные врачи, и те, кто чудом выжил в шахтах. Воздух был густой, как вода. Армин подошёл к королеве. Его голос был безэмоциональным, как у хирурга перед сложной операцией: — Всё готово. Можно начинать засыпать тоннели песком. Все входы. В том числе потайные. А наверху я могу подорвать объекты хоть сейчас. Хистория кивнула. Тоже по-взрослому. По-королевски. — Взрывай, Армин. Всё, что вы минировали вчера. Мы очистили жилые кварталы, чтобы никто не пострадал. Конец этому безумию должен быть настоящим. И тут голос Люции сорвал воздух: — Подождите! А Леви, Эддо, Мортен?! Как они вернутся?! Повисла пауза, странная, звенящая. Армин обернулся ко мне, будто искал выход. — Тина… сколько он говорил? До выхода. — Пятнадцать минут, — ответила я, но голос у меня был спокойный. — Ждём пятнадцать. Не больше. Я кивнула. Время теперь превратилось будто в жевательную резинку — тянулось, казалось, бесконечно. Я сидела на земле. Слева — Бэрон, спал без сил на носилках. Справа — Нора, молча рвущая травинки, будто их смерть может как-то отвлечь от другой. Она даже не смотрела на меня. Только перед собой. Подошёл кто-то из военных Хистории. — Командор. Время вышло. — В смысле вышло? — взорвалась Люция. — Они ещё не поднялись! — Люци, я должен... — Ты тоже тиран. Проклятый. Им нужно чуть больше. Ты хочешь, чтобы дети Леви остались без отца? Они кричали друг на друга. Я молчала, но потом всё-таки решила вмешаться. — Леви не выйдет здесь. Все обернулись. Я рассмеялась. И это был смех — истеричный, на изломе остатков моего здравого ума. — Ну вы и идиоты… — сказала я точно в такой же манере, как сказал бы Леви. — Та дыра. В пещере. Это же логично. Когда всё горит — самый верный путь — через скалу. Через тот выход. Леви бы пошёл туда. Люция только прошептала: — Господи… Точно. Королева приказала подготовить лошадей. Мы — я, Люция, Армин и Мюррей — помчались в обход города. К пещере. Где-то на полпути солнце будто померкло. Его свет не исчез, но он стал чужим. Воздух сделался плотным, глухим, тяжёлым, как перед бурей. Даже кони спотыкались. И тогда я увидела их. На склоне, меж серых стволов деревьев — два силуэта. Как рисунок на старой бумаге. Чёрная макушка. И рыжая — на земле. Леви стоял на коленях, сгорбившись над телом. Он не шевелился. Даже не дышал, казалось. Но держал Эддо на руках, будто тот просто спит. Не плакал. Конечно, нет. Но в его позе была такая сдержанная, страшная человечность, что мне захотелось кричать. — Капитан? — уже не помню, кто из нас его позвал. Он поднял голову. Грязное лицо, ссадины, кровь, запёкшийся висок. Один глаз — живой, но будто выжженный. Взгляд — сломанный. Он смотрел не на нас. Он смотрел на теле на земле. Мюррей спешился первым и подбежал к ним. — Чёрт… — он стиснул зубы и ударил кулаком по земле. — Перелом позвоночника. Леви не отреагировал. Он продолжал смотреть на тело. — Мы почти выбрались, — прошептал он. — Даже газ… ещё был… Мы почти… Он не договорил. Просто опустил руку на землю. Ладонью вверх. Он.. сдался. Люция подошла молча. Опустилась на колени рядом с Леви и положила ладонь ему на плечо. — Мортен… — сказал капитан. — Сказал, что ему жаль. Просил передать это тебе. Леви обнял её, и она разрыдалась на этот раз без попыток задавить в себе накопленные эмоции и без боязни осуждений. Пока Мюррей прикрывал тело, солнце закатывалось, будто прячась от всего, что видело. Армин стоял в стороне. Когда всё стихло, он сказал: — Уходим. Оставаться здесь больше нельзя. Леви поднялся. Осторожно, как будто Эд всё ещё мог проснуться. Я подошла и подставила плечо. Он не отстранился. Просто облокотился. Он не сказал ни слова. До самого лагеря. Но я чувствовала — с каждым шагом лошади внутри него что-то менялось. Сердце стучало по-новому. И уже не вернётся к прежнему ритму. А там, внизу, под землёй, осталась тишина. И теперь она стала вечной.

***

Эддо похоронили рядом с Миком. Возле дома, который когда-то был нашим. Дом, где висели выцветшие фотографии, пахло лавандой, где скрипела лестница, и за окнами пели утренние птицы. Он всё ещё стоял — покосившийся, пустой, будто выжидающий… но никто уже не вернётся туда по-настоящему. Мы с Люцией зашли внутрь молча, словно на цыпочках. Забрали немного — не из сентиментальности, а чтобы не забыть. Шарф Клодии, мамины серьги, кофту с запахом кофе. Осколки, которые в других руках были бы мусором, но в наших — остатками некогда счастливой и полной жизни. А потом Люция попросила побыть одна и доехать до дома Мортена. Просто взглянуть. Посидеть там немного, наверное, чтобы проститься. Никто не был против. Она поехала одна, без слов, с кольцом на пальце, которое то надевала, то снимала весь день — будто спорила сама с собой: простить или нет, забыть или нет, любить или нет. Мару и Феликса, а также наши вещи, перевезли в порт. Там разбили лагерь — временное пристанище, где уже пахло морем и солью, где палатки шуршали на ветру, а дети впервые за долгое время спали спокойно. Всё было готово к отплытию. Хистория встретила нас у трапа. Когда она увидела перевязку на груди Микасы — просто побледнела. Шатнулась. Её поймали под руки, а кто-то уже поднёс нашатырь. — Это моя вина, — прошептала она, глядя в никуда. — Я пустила военных. Я позволила им… сделать из людей мясо. Прости. Господи, прости меня… Но Микаса молча подошла, коснулась плеча. Уверенно, как делает только тот, кто уже пережил всё, что мог. — Это ничего не изменило, — сказала она. — Я всё ещё я. И я не потеряла свою силу из-за этих... ран. Хистория расплакалась. И тогда Микаса обняла её. Корабль стоял прямо у пирса. Массивный, белый, с натянутыми канатами и гулко хлопающими парусами. Не тот ржавый баркас, на котором мы плыли сюда под дождём. Нет, этот был настоящий. Он пришёл за нами, когда всё уже закончилось. Когда можно было не бояться, что ему в правый борт прилетит ракета или что наткнётся на мину. Я лично проверила, чтобы Бэрона определили в одну каюту с Феликсом. Им было, что обсудить — это точно. И я хотела, чтобы сын не чувствовал себя одним после всего, что с ним случилось. — Расскажешь мне ещё про Подземный город? — спросила Мара, когда мы навестили их. Голос её дрожал — не от страха, от восхищения. Детского, чистого. — Конечно, — Бэрон оживился. Лицо его светилось, как у мальчика, который вдруг стал взрослым и сам не понял когда. — Там было ужасно. Столько людей работали на приисках не видя солнечного света. Мы прятались. Потом нас кинули в камеры, и я думал, что не выберусь… Ещё я убил Гвен. А потом в меня стреляли. Город я покинул уже на самодельных носилках. И дядя Эд... Он погиб. Феликс молча слушал, кивая. Мара — затаив дыхание. — Вы… вам двоим, — вдруг сказал Феликс, — если вы так держитесь друг за друга… может, и не стоит противиться. Просто будьте вместе. Мара вспыхнула, отвернулась. — Мы друзья, — пробормотала она. — Просто… друзья. — Я буду рад за вас, — перебил её Феликс. — Всегда. Они засмеялись. Тихо. Не громко, не как раньше — но по-настоящему. Со светом в глазах. Бэрон пожал Феликсу руку. — Кстати, он тебя чуть не убил, — хмыкнула Мара, мотнув головой на сына. — Я всё ещё могу, — с ухмылкой ответил Бэрон, и впервые за последние дни я увидела, как он почти полностью похож на... меня. Шутки. Смех. Кто-то свистнул на палубе. Где-то хлопнула дверь. Над нами было небо — не осаждённое, не обрушенное, просто небо. А впереди — море. И путь домой. Какой бы он теперь ни был.

***

Я стояла на палубе, вцепившись пальцами в перила. Над водой шёл тяжёлый, солоноватый ветер, на горизонте переливалась медь заката, а в голове крутилась одна-единственная, назойливая мысль, от которой невозможно было отмахнуться: неужели ни один мир невозможен без войны? Мы уходили. В который раз. Снова победив. Снова потеряв. Снова оставив позади мёртвую землю, на которой никто больше не хотел строить будущее. И я не могла не думать: сколько ещё таких миров будет? Скольким людям ещё придётся сгореть, быть раздавленными, утонуть в чужой крови и собственной ярости, прежде чем кто-то, наконец, выдохнет спокойно и скажет: «достаточно»? Мне вспомнился Эрен Йегер. Его лицо. Его голос. Его безумие, которое все пытались объяснить, оправдать, раскрошить на фразы и причины. А может быть, он просто знал. Видел то, что мы отказывались замечать. Мир, в котором нельзя избежать нового насилия, как бы тщательно ты ни разминировал землю под ногами. Мир, в котором даже дети — мишени. Даже память — оружие. Даже любовь — капкан. От усталости я закрыла глаза. Меня мучала мысль о том, что этот цикл никогда не прервётся. Но одно было известно наверняка: ни я, ни Леви, ни кто-либо из тех, кто вышел из последней бойни, не увидит больше войн. Ни нас, ни Армина с Энни, ни Люцию с Мюрреем они уже не затронут. Мы были свидетелями конца. И это было нашей победой. И нашей пожизненной травмой. Шаги за спиной были почти бесшумны, но я почувствовала его сразу. Он подошёл, не говоря ни слова, и стал рядом. С тростью в правой руке — той самой, что ему привезли с остальными нашими вещами. Я оглянулась — Нора сидела чуть поодаль, на свернутом пледе, прижимая к груди своего потрёпанного зайца. Того самого, что прошёл со мной огонь и воду. Едва ли не буквально. — Как нога? — спросила я тихо, всё ещё не отрывая взгляда от горизонта. — Нога как нога, — буркнул он. — Только решила снова стать деревянной. Я повернулась к нему. Уголки его губ чуть дёрнулись — то ли в усмешке, то ли от боли. — Леви… — я сглотнула. — Когда мы вернёмся, я хочу, чтобы ты показался Мюррею. То, что ты вытворял в Подземном городе… это ведь был не героизм. Это были адреналин, и злость, и та самая упрямая, проклятая твоя сила, которая всё никак не даст тебе спокойно жить. Он молчал. Только сжал пальцы на трости. И мне вдруг стало страшно от мысли, что он может исчезнуть не на поле боя, а просто… потому что не пожалел себя вовремя. Я закрыла лицо руками. — Я же просто умру, если с тобой что-то случится… — прошептала я. Не театрально. Просто… правду. Он сделал шаг ближе. Осторожно, как будто не был уверен, можно ли. Потом обнял меня. Так, как делает только он — сдержанно, но до дрожи. До корней души. — Тогда мне придётся жить, чтобы не дать тебе повода, — сказал он, и это прозвучало почти как шутка. Я хмыкнула сквозь слёзы. — Заигрываешь? — Всегда. Я засмеялась. И море, как будто услышав это, зашумело громче. Волны легли по ветру, а мир шёл дальше.

***

В это же самое время, на другом конце корабля, происходило нечто совсем иное по настроению — куда более личное, пугающее и странно светлое. Энни наконец-то решилась. Армин стоял вплотную к ней, почти не касаясь, но полностью заключая в свои руки, облокотившись ладонями о металлические борта корабля. Ветер теребил его волосы, а взгляд блуждал где-то по воде, словно он всё ещё мысленно был там — в подземельях, в штабах, на лестницах, где каждый шаг мог стать последним. — Помнишь… — начала она. Голос у Энни дрогнул, но она не отвела глаз. — Перед тем, как мы отплыли на лодках к острову… я сказала тебе, что позже должна буду кое-что рассказать. — Угу, — рассеянно ответил он, в который уже раз прижимаясь губами к её волосам, будто в этом была его тихая медитация. — Так вот, — выдохнула она. — То, что я хотела тебе рассказать… живёт у меня внутри. В моём животе. Она зажмурилась. Почти по-детски. Будто сейчас могла исчезнуть — просто испариться из воздуха, из этой реальности, из его рук. Армин замер. Его руки соскользнули с борта. Он чуть отпрянул, будто не был уверен, правильно ли услышал. — Ты… беременна? Энни повернулась к нему лицом. Осторожно. Она боялась его реакции. Но, заглянув в глаза, увидела в них то, чего давно не видела: чистые, прозрачные слёзы. С годами он стал старше, выносливее, жёстче. Но его эмоциональность — эта болезненно-честная реакция на всё важное — осталась. Она просто кивнула. Один раз. Он обнял её. Неистово, крепко, так, словно этот ребёнок внутри неё — их общее чудо — уже был среди них. — Спасибо… — шептал он, пряча лицо у неё на шее. — Спасибо тебе… за это. За тебя. За нас. Мы поженимся. Обязательно. Мы построим дом. Он будет у воды. Я сам построю... Я… И вдруг остановился. Резко. Как будто в голове что-то щёлкнуло. — Подожди. Ты… Ты была на миссии. Всё это время. Ты… знала? Что беременна? И всё равно поехала? Энни закатила глаза. Вот оно. Всё в точности так же, как это было у меня и Леви. Один в один. Сначала восторг. Потом испуг. Потом рациональность. Мужская. — Армин, — сказала она спокойно. — Ты же знаешь, что у меня не было выбора. Я не могла остаться. И да, я знала. Но мне нужно было, чтобы ты остался собранным. Мы не знали, чем всё обернётся. — Ты… — он растерянно моргнул. — Ты боялась меня расстроить? — Я боялась тебя потерять, — поправила она. — Мы все нуждались в тебе таким, каким ты был там. Холодным. Чистым умом, понимаешь? Если бы я тогда рассказала, всё бы пошло не так. Он всё ещё смотрел на неё, как на что-то бесконечно хрупкое и бесконечно сильное. — И ещё… — продолжила Энни, — Тина помогла. Там, в подземельях. Она попросила Мортена… обеспечить мне свободу от пыток. Армин нахмурился. — Он что… — Нет, — тихо перебила она. — Он не тронул меня. Но ты ведь понимаешь, как было. Просто знай, я в долгу перед ней. И перед ним тоже, наверное, теперь. Он долго молчал. Потом, наконец, сделал шаг ближе и, будто заново, по-настоящему, обнял её. И в эту минуту над кораблём поднялась чайка. Крикнула и исчезла где-то в закатных облаках. А внутри — впервые за многие дни — стало чуть-чуть теплее.

***

Люция подпирала спиной балку на корме. Её глаза — не просто уставшие. Они были выжженные изнутри, как дом после пожара. В руках она снова и снова вертела обручальное кольцо, будто хотела стереть с него память, но, чем сильнее сжимала, тем ощутимее оно впивалось в ладонь, возвращая всё. Из дома Мортена она увезла немного. Женщина, открывшая дверь, сначала застыла на пороге, потом медленно выдохнула, будто заранее знала, что эта встреча случится. Это была его мать. — Вы — Люция, — сказала женщина тихо. — Он… рассказывал о вас, когда вернулся. Он знал, что не доживёт... И оставил для вас это. Она передала письмо. Несколько фотографий. И ту самую футболку — серую, немного потёртую, которую Люция всегда таскала у него по дому. Всё пахло им. Так пахнет прошлая жизнь, когда её уже не вернуть. Вот так она и похоронила третьего любимого мужчину в своей жизни. Первый — Мик. Потом — Эрвин. Теперь — Мортена. И теперь уже два прощальных письма будут храниться у неё в особой коробке в кладовке. Больше туда уже не хотелось бы добавлять. Рядом с ней присел Мюррей. Он молчал долго, потом сказал, как констатацию: — Теперь ты с ним не расстанешься, — он кивков указал на кольцо. Она кивнула. Медленно, будто эта мысль ещё не до конца осела у неё в голове. — И ты тоже, — тихо ответила Люци, бросив взгляд на его левую руку, где блестела золотая дуга. — Мне правда жаль Лотти. Не представляю, как теперь возвращаться в пустой дом. Мюррей посмотрел куда-то в сторону заката, где линия воды сливалась с небом. — Вернись к нам… ко мне домой. Эд и Лотти мертвы. Против они уже вряд ли будут… Он сказал это просто, без нажима, почти буднично. — Когда прибудем — зайди ко мне в госпиталь. Надо снять швы, сделать прививки. И я сменю тебе повязку на спине. Она молча склонилась к нему, положила голову на плечо. Он поцеловал её в лоб — немного по-детски. И в этом была только тёплая, очень уставшая нежность. Я, Люция и Мюррей — это всё, что осталось от нашего кадетского выпуска. Мы были семьёй. И от осознания того, что рыжего больше нет, у меня внутри всё сжималось. Я даже не пыталась проговорить это вслух. Боялась, что, если скажу, мир обрушится окончательно. Мы с Эддо были как брат с сестрой. Слишком разные, но удивительно связанные. У нас дни рождения были с разницей всего в два дня. Эд… он был не просто другом. Он был частью моего детства, моей юности, моей службы в Разведкорпусе. Был частью моей семьи. Я помню, как он с Бэроном строили крепость в коридоре штаба. Это было ещё до Марлии. Бэрон только начал говорить, и, как любой ребёнок, пытался понять, зачем в мире бывают стены, и можно ли их строить не только, чтобы защищаться, но и чтобы играть. И Эддо… Он не просто поддержал идею. Он развернул целую стратегию. Подушки, скамейки, ящики — всё пошло в ход. Он объяснял Бэрону, как организовать оборону, где держать запасы, как выявлять предателей в рядах плюшевых игрушек. Бэрон смотрел на него с таким обожанием, с каким потом уже, наверное, никогда ни на кого не посмотрит. Я тоже. Потому что в тот момент Эддо был настоящим. Таким, каким его и должны были помнить: тёплым, живым, весёлым, абсолютно преданным. Он спасал не только на поле боя. Он спасал тишину. Улыбку. Детство. Он делал это самыми простыми вещами — мог испечь печенье, починить сломанный замок, подбросить ребёнка к потолку или сшить из носка куклу, потому что «мальчику нужен дозорный». Теперь крепость пуста. Нет больше весёлого бардака в штабе. Нет рыжего шута, который мог переспорить даже Ханджи. Но осталась память. И осталась я — та, что обязана нести его имя дальше. В душе. — Зато теперь они с Ханджи вместе, — думала я про себя. В этой войне я потеряла многое: маму, друга, частички себя. Но это не повод сдаться. Это причина заботиться о тех, кто остался, с ещё большей нежностью, с яростью, с полным осознанием того, что каждый день — это подарок. Его нужно ценить всем сердцем.