Leviathan

***

Путь от Ратае до Тросек не казался чем-то невыносимо долгим. Всего-то с пяток дней неторопливого хода — после недавних мытарств то и вовсе казалось пустяком. Даже менять лошадей не пришлось — свои, родные, успевали отдохнуть за ночь под чутким присмотром конника Микулаша. Гануш, в конце концов, разглядел в Птачеке что-то взрослое — и, хвала Господу, наконец-то отправил его на дело, что хоть как-то стоило внимания. По всем меркам это должно было радовать панича: ещё немного — и, глядишь, сам начнёт управлять своими землями. Но не радовало. И то было странно. Ян всё чаще ловил себя на мысли, что стал чрезмерно задумчив, — не в пример тому, кем слыл ещё совсем недавно в собственных глазах. Сердце незаметно теплело каждый раз, когда он замечал восхищённую улыбку оруженосца, глядящего на живописные места. И пусть для него самого здешние виды и были всего лишь скромными селениями под чужой рукой — всё же глядел на них теперь иначе. Потому и приходилось вновь рядиться в разбалованного до самого исподнего шляхтича — говорить без умолку о предстоящих приключениях, коими, по правде сказать, были лишь вино да девки. Краем глаза — улавливать недовольную мину Вовиша, да насмешливое покачивание головы Индржиха. Так, вероятно, и следовало — Ян продолжал быть собой. Или, быть может, лишь тенью той роли, что прежде носил слишком охотно, а теперь уже и не понимал, как ему вообще удавалось делать это с такой лёгкостью. Главное — чтобы никто не уловил перемену. Сдерживаться казалось делом простым: что может быть легче? Он не впервой прятался за личиной. Но, как оказалось, никогда прежде не был столь наивен, как впредь. К вечеру третьего дня — дня, который сам пан скорее назвал бы прогулкой, нежели дорогой, — та неожиданно оборвалась. Ни корчмы, ни приюта. А может, и вправду кто-то умышленно увёл их в сторону, отвлекая от той звонарной башни, что то и дело мерцала меж деревьев. Вчерашний день — до боли обычный, и всё же из тех, после которых что-то внутри словно просило перемен. Да, было весело. Да, стоял смех и гомон. И пусть до рассвета не загуляли — по шесть пинт, поди, выпил каждый. Все обыкновенно разбрелись кто куда, а Ян невольно дёрнул ворот рубахи, почуяв, как душно стало в комнате. Ну и что ж с того, что сам себе напридумывал иную поездку? Что ж, если верил — как мальчишка — будто они с сыном кузнеца будут впредь неразлучны? Наверное, именно поэтому, невзирая на чёртову мошкару и жесткий спальник, его благородие, пан Птачек, и предложил остановиться на ночлег у местного рыбника. Возле широкого пруда с чистейшей водой и плещущимися в ней карпами. Место уединенное, тихое, такое, в каком Ян прежде и не подумал бы остаться. Где некого было поддразнивать и некого ловить за подол. Где все твои рассказы о прошлом уже были не раз выслушаны и разве что из вежливости никто не перебивал. Где можно было наконец разоблачиться и почувствовать себя в разы легче, то ли из-за снятой кольчуги, то ли совершенно от других оков. Пока одни тянули полог, развешивая его меж деревьев, а другие, отыскав старое кострище, принимались разводить огонь под котелок — пан устало опустился на длинное, высохшее бревно. Воздух вышел из лёгких чуть громче, чем он того хотел, — и спутники, сами того не ведая, покосились в его сторону. Он и не думал ни о чём злом — а уж на него глядят, будто на изнеженного вельможу, у которого мысли в голове если и есть, то вовсе не те, что надо. Лучше бы уж и впрямь думал — и вздыхал бы, имея на то повод. А ведь порой мыслей, от которых язык то и дело прилипал к нёбу, хватало с лихвой. И чаще всего — нет, пожалуй, всякий раз — в самой их сердцевине, точно в «яблоке» мишени, оказывался один и тот же: Индро. И Бог бы с ним, ежели думы те были о братстве или, скажем, о той дружбе, какой Ян почти не знал. Нет. Он хлопнул себя по поясной торбе, нащупывая пальцами бурдюк с вином — наполовину опустошённый ещё в дороге. И всё ж изо всех сил старался не крутить головой по сторонам, лишь бы не встретиться взглядом с тем самым оруженосцем, что тащил к костру охапку валежника. Немерено в нём силы, немерено доброты — и чертова прорва наивности, той, что раздражала до скрежета. Как псина, здоровенная, что тянется к рукам — и хозяйским, и к его же несчастью, к чужим тоже. Откупорив затычку, он сделал пару глотков — терпкое моравское вино обожгло горло, оставив после себя лишь тепло и досаду. В памяти всплыли вчерашние образы: усталые разговоры за длинным столом, местные сельчане, что тянулись к его свите с вопросами — куда путь держат, с кем пан, да надолго ли. И, конечно, Индржих. С той миловидной девкой у двери. Его глаза — чуть блестящие хмелем, румянец на щеках, и тот тихий, низкий смех, который, несмотря на весь шум и звон, отчётливо раздавался даже с другого конца корчмы. Смех, который достался женщине, незнакомке. Не ему. Ян опустил руку — и тут же снова припал к горлышку. — Тьфу на тебя, чёртов Индро… — шепнул он себе под нос, едва различимо. И ведь действительно потом пожалел, что не затащил в свою комнату хоть кого-нибудь — хоть ради вида, ради забавы. Остался ночевать в одиночестве, что теперь и вовсе не казалось таким уж благородным, скорее — непривычно мучительным. Пока иные, кто в ладах со своими мыслями и желаниями, предавались утехам без особых раздумий. Он было подумал с утра отругать своего горе-телохранителя — словом, взглядом, хотя бы жестом. Бросил пана — а если бы недруг? Плевать, что он сам справился бы не с одним, не с двумя, но язык не повернулся. Не тогда, когда взор зацепился за тот след на шее. Беззастенчивый, мерзкий, такой кричащий. — Панич сегодня снова напиться замыслил? — спросил Вовиш, своим ровным, почти отцовским тоном. — Не чересчур ли вы, ваше благородие, вино хлещете? До заката-то ещё он-сколько. Ян глянул в сторону горизонта: солнце там устало клонилось к земле, но всё никак не могло решиться окраситься в прощальную красноту. Светло. Тепло. Тихо, будто по-церковному. — Ой-ли, старик… Будто сам молод не был, — махнул Ян, переводя на него взгляд. Пан так и не уразумел, чего ради тот всё беспокоился. Будь он трезв, пьян или вовсе молчалив — всё едино. Бог с ним. Вино глушило мысли — разве этого мало? Он опустошил бурдюк и, не меняя выражения лица, протянул его вверх. — Принесёшь мне ещё? — спросил с той самой лёгкой, беспечной улыбкой, что намертво прилипла к его губам. — Прежде черпак похлёбки извольте, — отозвался Вовиш. Птачек кивнул и чуть откинулся назад, как только за спиной кашевара вновь мелькнул Индро — теперь уже с ворохом сухостоя. Несчастный глупец даже не снял тяжелых доспехов. Хотя, пусть не снимал бы. Жёлтый цвет липских панов шёл к его лицу, а вдобавок он давал какую-никакую принадлежность. Чёрт бы побрал, нужно было облить его сверху до низу желтой краской и дело с концом. Мысль, скользнувшая по краешку сознания оказалась столь же дурной, сколь и забавной. Птачек живо вообразил Индржиха — того, что вытирает с лица краску, отплёвывается и чертыхается, будто его вываляли в ней целиком. А девка та стоит в стороне, хохочет и не подпускает его ближе, чем на три локтя. Ян и сам, пожалуй, не прочь был бы облиться какой-нибудь краской — просто чтобы хоть чем-то оправдать свою дурь. Он прикрыл глаза и едва заметно, но впервые за день искренне, улыбнулся. Словно все эти гнусные мысли, что терзали его изнутри, наконец отступали. Может, вино уже подействовало? План на сегодня был предельно прост — выпить все доступное пойло, исполнить несколько песен до сиплого голоса и завалиться спать, покуда ночная сырость не проберётся по берегу под самый полог. И, надо сказать, какое-то время всё шло как задумано. Пока, как водится, разговор не свернул на больное. — Так шо ты, с той вчера? — раздался чей-то голос сквозь пляшущие языки пламени. — Глядишь, обратно поедем — опять завернёшь? Кто сказал, Ян уже не разобрал — вино мешало, смех перебивал. Но всё равно нахмурился, чуть резче, чем требовала его нарочитая весёлость. Кто-то другой в ответ захохотал, вороша волосы Индржиха, словно старший брат младшего. Раздражало. Всё, что было тёплым в этом вечере, вдруг начало рассыпаться. Внутри что-то неприятно сжалось. Слушать эту болтовню не хотелось вовсе. — Да будет вам, — тихо бросил Индро, отмахиваясь от назойливости. Птачек перевёл взгляд на костёр. Тот разгорелся пуще прежнего, будто норовил подпалить сапоги, забыв, где ему положено кончаться. Вот она — стихия. Неудержимая, опасная. Какую ни одними тисками да оковами не сдержать, еще шаг — и тебе конец. Голова чуть закружилась. Ян хлопнул себя по коленям, будто отгоняя эти мысли. — Пойду, проветрюсь, — бросил он резко, не дожидаясь, пока спутники вцепятся в очередные расспросы. Он решил не оборачиваться и не вслушиваться слишком, лишь краем уха заметил короткий вздох знакомого голоса. Выученный уже. Индро всякий раз так делал, когда его пан шел поперек всех правил, необходимых для собственной же безопасности. И пусть. По глупости своей, а может, по простецкой пьяности, он поплёлся к пруду. Тот всё ещё лежал ровной, тихой гладью — словно не вода вовсе, а мутноватое зеркальце. Небо заволокло облаками, и сколько бы Ян ни вглядывался, найти месяц было всё равно что ловить призрака. Ни звёзд, ни луны — лишь веющее с воды дыхание холода да весёлый галдёж у костра. Наверняка обсуждали как раз то, чего он слышать не желал. И говори они чуть громче — он бы с охотой ушёл с головой под воду. Несколько долгих мгновений он молча ковырял сапогом песок. Выпивку, по собственной забывчивости, не прихватил, привык больно, что ему приносят, что велено. И чёрт его знает, сколько ещё сидеть тут, как проклятому — даже напиться как следует не выйдет. — Иисусе, — пробормотал он, тут же поморщившись — поминать Господа всуе, стоя пьяным в камышах, тоже надо уметь. — Что ж… Он шлёпнулся на землю, недовольно сложив руки на поджатых коленях. И чего это он так завёлся? Позорище. Индро подумает невесть что. Решит, что пан с ума сходит, коль дальше так пойдёт. Холод медленно пробирался в грудь, дышать становилось неприятно, но это хоть немного да отрезвляло. Да лучше уж он приедет к фон Бергову с простуженным горлом и в лихорадке, чем снова станет заглядываться на идиотского сына кузнеца. На его широкие ладони, на раскидистые плечи, на взгляд — слишком прямой, слишком честный. На улыбку его, которая появлялась каждый раз, когда взгляды пересекались. — Да это какое-то издевательство! — вырвалось у него слышнее, чем стоило, и Ян усмехнулся, почти безумно. Сам себе. — Побросать что-ли камни? — Пан Ян? — оглушительно низкий голос прозвучал слишком близко, будто Индро стоял прямо за спиной. — Всё в порядке? Ну конечно. Теперь этот человек, по вине которого он и так теряет рассудок, ещё и решит, что его пан окончательно спятил. Болтает сам с собой в темноте, по пояс в рогозе. Превосходно. — Ты всегда приходишь вовремя? — бросил он, отвечая вопросом на вопрос. — Ваше благородие не рады меня видеть? — явно улыбаясь переспросил оруженосец. И когда это он, интересно, научился говорить так, будто всю жизнь прислуживал высшему сословию? Глупый Индро всё же был слишком умён для простого крестьянина. Птачек глянул на него с таким видом, будто не сам сидел на мокром песке причинным местом, а наоборот — возвышался над ним с достоинством. По крайней мере, он очень постарался так выглядеть. — Ладно. — Хм? — Присядь. Индржих, чуть качнувшись, отряхнул шоссы и опустился рядом. Сел так близко, что Ян, казалось, слышал его тёплое, немного пьяное дыхание. Он поёжился — сначала от неожиданности, а потом оттого, что внутри что-то вдруг согрелось, вытесняя к чертям весь вобранный холод. Молчание повисло между ними. Смех мужиков за спиной стих, словно отдалился на добрую милю. Стало чуть неловко и пан с легким прищуром стал выискивать глазами хоть что-нибудь, за что можно было зацепиться, а не упереться тупым взглядом в молчащего Индро. — Видишь тот островок посреди пруда? — спросил он вполголоса, кивнув в его сторону, замечая краем глаза как тот кивнул в ответ. — Поговаривают, где-то среди морей водится чудище. Размером — с сушу, — он говорил медленно, будто сам себе пересказывал. — Левиафан. Глотает рыбацкие лодки целиком, даже не давится. — Неужто ж настолько большой? — спросил Индро с наивным удивлением, вглядываясь в крохотный островок. — Ну ты и неуч, Индро, — усмехнулся Ян. — Куда больше, чем этот жалкий клочок земли. Он вспомнил, как слыхал притчу от одного паломничающего монаха о том, как пророк, не послушав волю божью, попал одному такому в пасть. Три дня, три ночи — в темноте, в раскаянии, в страхе. И пусть его собственные думы не были чем-то ниспосланным Господом, Птачек все же на мгновение подумал, насколько сам бежит от того, чего, казалось, уже нельзя было избежать. Он знал, что Индро пришел сюда не по собственной воле, скорее от чувства долга и страха, что его роль телохранителя в конце концов может глупо окончиться повешением, ежели пьяный пан потонет в карпятнике. И все же, что-то внутри так радовалось компании, будто ему впервые довелось провести время с кем-то за кем водятся мысли уж слишком долго. Похожие чувства, ребяческие, неотесанные, были знакомы ему однажды, когда он, будучи мальцом лет двенадцати, ухитрился растрогать одну молодую пани своим немудреным венком из полевых ромашек. И чем дальше эти чувства им сравнивались, тем тоскливее на душе становилось. Очень уж похоже. — Ты вернёшься к той… — начал он, прочистив горло для ладности. — Ко вчерашней? — Что вы, — хохотнул Индро. — Я всего лишь до дома её довёл. Лжец. И ладно бы было зачем врать — но нет. Он врал в лицо, без зазрения совести. Без нужды. — А след на шее ты небось сам себе о косяк поставил? Индржих резко взметнул руку к горлу, будто в первый раз услышал об этом. Будто искал то, о чем ему говорили. — С другой стороны, — уточнил Ян, слишком уж обиженным голосом. Тучи как знали, оголили краешек месяца, позволяя разглядеть чужое недоумение. — Ниже, Индро! — О… — пальцы кузнеца наконец легли туда, где багровел синяк. Пан, будто взбесившись, метнулся в его сторону, коснулся ворота рубахи. Он дёрнул ткань вниз, хмуря брови, пока сам Индро с непониманием смотрел на него в ответ. И чего это так злило? Отметина была всё там же, и Птачек на мгновение разочаровался, что утром она ему не померещилась. Неведомая злоба вскипела в груди, поднимаясь к горлу. Растерянный вид пьяного Индро лишь сильнее разжигал это чувство. — Ян? — негромко окликнул он, смягчая взгляд и кладя ладонь поверх панской. Его имя — без титулов, без регалий — прозвучало слишком правильно, сказанное этим нежным голосом. И Ян, тяжело выдохнув, поддался внезапно возникшему, отчаянному наваждению. — Что ты?.. — начал Индржих, не успевая понять, когда ладони соскользнули вниз, а вместо тёплых пальцев кожу накрыли губы. Ровно в том самом месте, где недавно оставили след чужие — и где теперь должен был остаться новый. Лёгкое сопротивление, крошечный порыв отстраниться — скорее по инерции, чем всерьёз — не был воспринят как отказ, и пан, тихо вздохнув, прикрыл глаза, втягивая солоноватую, терпкую кожу. Индро сжал его руку — крепко, почти мольбой. Как будто именно в ней, хранилась вся его устойчивость, последняя уцелевшая опора. И остался так. Зачем? Птачек не хотел знать. Мысль, что он прикасается к нему не по собственной воле, а из-за злости на кого-то другого, раздражала. Но куда сильнее — то, как сильно дрожали сейчас его собственные пальцы. Как легко можно было выдать себя, сорваться. Он должен был отступить. Сказать что-нибудь дерзкое, увести в шутку, спрятаться за вином и бравадой. Но никак. Не хотелось. Не моглось. Вопреки прилившему к щекам жару. Вопреки сердцу, что билось так, словно его могли услышать у костра. Ян с силой стиснул зубы на шее — и почувствовал, как Индро напрягся сильнее, и сквозь сжатые губы еле слышно простонал от укуса. Время, казалось, застыло. Он резко отпрянул. — Прости… больно? — спросил он, будто очнувшись. Но стоило лишь чуть отстраниться, как внутри что-то провалилось вниз — от одного взгляда. Индро выглядел так, словно его только что опоила приворотным зельем лесная ведьма. Чрезмерно. Возбуждённо. Пан всхлипнул от накатившего чувства. Ссутулился, пытаясь скрыть сгустившееся внизу возбуждение за складками ткани. Ему хотелось начать причитать, злиться, упрекать. Сказать, что Индро слишком легко поддаётся, что нельзя так, нельзя подставляться под каждого сумасшедшего пана, вдруг решившего сойти с ума и полезть с руками. Но сбившееся дыхание и чётко проступающий след на загорелой коже заставили его облизнуть гудящие, покрасневшие губы. Это выглядело почти как… клеймо. — Так… куда лучше, — прошептал Ян, и пальцы вновь скользнули по шее, точно желая убедиться, что оставленный след не насмешка пьяного воображения. Он намеренно сдвинул ткань ниже и завидел под ней ещё один след — мельче, но всё же ярко выделяющийся. Чёрт бы побрал… да что она о себе возомнила? Рука, будто по собственной воле, дёрнулась вниз — с треском, громко лопая нитки на вороте. Ещё одно мгновение — и вот он опрокинул Индро на спину, заставляя того обжечься о ночной холод влажного песка. Ещё одно — рубаха задрана вверх, обнажая еще два чётких следа на животе. Казалось, что дыхание у Птачека перехватило. И даже если повод был до ужаса скверный — всё равно бил в грудь, будто это подарок с небес. Чёртов кит. И вот-вот он точно проглотит его целиком. Он повел ладонью по напряжённому прессу. Индро выгнулся. Навстречу. Господи прости. — Будь тише, — шепчет пан, склоняясь к шее снова, перекидывая ногу через бедро оруженосца. Короткое касание подбородка — на котором, кажется, не было ни одного предательского следа. И снова дрожь. Своя. Его. Какая-то невыносимо общая. Ян следовал за каждым отпечатком, прикусывал, как будто хотел, чтобы Индро наверняка запомнил, кому он принадлежит. Даже если вслух это можно было сказать лишь в шутку. Потому никто и не говорил ни слова, негласно соглашаясь друг с другом. Лишь тяжёлое дыхание через нос и до хруста сжатые кулаки — после каждого грубого касания. И когда Птачек впервые рискнул оставить за укусом прикосновение языка, всё его нутро сжалось от удовольствия. Стон, пусть и слишком резкий, сорвался с губ Индржиха — невозможный, несвоевременный, совершенный. — Богом клянусь, Индро, — выдохнул он, дрожащим голосом. — У тебя выдержка, как у невинной девки. — Прости, я не… — начал он, но Ян, будто случайно, а может, и намеренно, придавил его своим весом. Мир плыл перед глазами. Индржих был настолько твёрдым, что это сводило с ума. Пан услужливо прикрыл его рот ладонью, помогая сдержать подступившие звуки. — Если не хочешь, чтобы нас с тобой застал несчастный старик, — прошептал он, — придётся быть чуточку… хннн… Бёдра кузнеца вскинулись навстречу, словно искали хоть какого-то движения. И раз уж вся ситуация вышла из-под контроля, похоже, Индро тоже дал себе волю. — Бесстыдник, — шикнул Ян, стараясь удержаться «в седле», с силой подавшись назад. Он вновь нажал пальцем на укус, оставленный поверх синяка. Индро зажмурился, напрягая точёные мышцы. Насколько же можно быть таким… Небо яснело с каждой минутой всё больше, и вот они уже видели лица друг друга с полной ясностью. И глаза, безотказно желающие продолжать — во что бы то ни стало. Птачек бы никогда не подумал про себя, что ему сможет приглянуться мужчина. Это было не то чтобы табу — скорее, они никогда не вызывали в нём физического желания. И тем более — не задевали ничего тонкого в душе. Но тот, кто был под ним… тот, кто безумел от прикосновений, кто тянулся, кто был настолько горячим под ним, что казалось — он, Ян, таки шагнул недавно в костёр… Он был другим. Пан улыбнулся. Ласково. Почти любовно. Показал это взглядом — добрым, успокаивающим, будто извиняясь за всё, что оставил на нём. Он убрал ладонь с губ, опуская руку на грудь. Биение чужого сердца ударилось о пальцы. — Прости… — теперь уже выдохнул он сам, несмотря на то, что несколько мгновений назад всем нутром желал причинить хоть немного боли — такой же, какую сам чувствовал от вороха этих проклятых чувств. Он чуть приподнялся. Проследив в чужих глазах горькое разочарование от расставания. И, снова улыбнувшись, опустился ниже, с незнакомым прежде трепетом поддевая край чужих шосс. — Ни звука. Его игра давно потеряла всякие границы, выдавая с потрохами истинное желание, но все же, Птачек искренне надеялся, молился буквально, что опустив ткань — не обнаружит следов там, снизу. Несдержанное «ох» вырвалось когда взгляд обжег вид, которого раньше он не позволял себе вообразить. И даже будь рядом хоть сотня чужих поцелуев — он бы, казалось, не заметил. Рука потянулась вперед мысли и вон она — плоть живая и пульсирующая, бьется и напрягается под пальцами. Как красиво. Жар с силой прилил к паху, и Ян сам удивился тому, насколько можно разгореться от подобного. Он попытался проглотить ком в горле, лишь бы не заглядываться на чужое достоинство так жадно. — Я не… — низкий голос пронзил пространство, напрягая все связки страхом того, что сейчас все могло пойти прахом. — У нас не было с ней ничего… Господи… Он понял. Понял, в чём всё дело. Что всё это — не похоть, не пьяный порыв, а самая дурацкая, до колик обидная ревность. Детская, нелепая. От этого то ли смеяться хотелось, то ли выть. И все же. — А следы? — спросил он, уже не в силах держать ни голос, ни руку. Пальцы, скользнув, провели по самой сути его возбуждения — и от этого собственное самообладание обреченно рассыпалось в пыль. — Ха-ах… я… — задыхаясь, с трудом выговорил Индржих. — Я с братом её подрался… Я-Ян… Казалось, что было уже наплевать, какие речи срывались с этих губ, лишь бы они были так же сорваны, как собственное дыхание. Лишь бы позволял касаться дальше. Но чем дольше Птачек вглядывался в следы на его теле, тем меньше они походили на отголоски страсти. Это были не укусы, не ласки — это были ссадины. Следы от натянутой ткани, от грубого захвата. Удар под рёбра — и ещё один. Сердце внутри сжалось. Чёрт бы всё побрал. Он сжал его член сильнее, наблюдая за тем, как Индро резко втянул ртом воздух. Губы его приоткрылись, будто пытались ухватиться за глоток, которого так не хватало. Ещё немного — и в груди станет настолько горячо, что изо рта пойдёт пар. Ян бы не удивился. Мысль о том, чтобы извиниться незаметно промчалась где-то далеко, явственно отодвигаясь другой, почти испепеляющей мыслью. Он подался назад, опускаясь лицом ниже, почти касаясь дыханием Индржиха. Он вздрогнул от касания — слишком лёгкого, почти робкого. Настолько, что пальцы ног поджались сами собой. И всё же остался. Господи, о чём он только думал, уверяя себя, будто легко справится? Он видел — да. Видел, как это делают. Знал, как должно быть. Женщины порой ласкали его ртом, нежно, искусно, — но смотреть и делать самому оказалось разницей в целый мир. В дрожащие пальцы, в страх, в этот жар, что ползёт по шее, оставляя влажные следы дыхания. — Пан?.. — позвал Индро. Голос — хриплый, надломленный, но в нём была такая сладость, такая открытая уязвимость, что Ян едва не потерял равновесие. От звука. От смысла. От него самого. Он не ответил. Если сказал бы хоть слово — всё пропадёт. Всё это, что выстраивалось в нём неделями, что сейчас стучало в висках, в паху, в ладонях. Стоит ему отступить — и он не соберётся снова. Никогда. Первое движение вышло смазанным — неуверенным, неловким, но до отчаяния решительным. Ян обхватил губами лишь самую малость, и всё же этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то сжалось до боли — от невозможности, от того, что это происходит взаправду. Казалось, стоит лишь миг промедлить, и всё растает — исчезнет. Он очнётся в своей постели, в душной тишине, с липким исподним, с глухой тяжестью в груди. Не будет ни этой дороги, ни стоянки у пруда, ни Индро — живого, теряющегося под поцелуями, такого настоящего, что почти невозможно. Касание языком — плоть горячая, удивительно твердая. Откликается тут же, вся гудит. А затем стон, едва сорвавшийся, заглушенный о закусанный кулак. Ян держит его за бедро в напоминании, сжимая пальцы так, что и сам по всей видимости оставит синяки. Второй рукой он потянулся вниз, нащупал завязки — дёрнул за них резко, нетерпеливо. Шоссы подались, ткань разошлась. Он ртом двинулся глубже — осторожно, с усилием, прокладывая путь языком, губами, каждым неотесанным движением. Индро, при всей своей обычной стремительности, держался — изо всех сил. Не подавался навстречу, за что пан мог бы, будь в нём капля самообладания, даже поблагодарить. Только чуть подрагивал — неровно, непроизвольно, будто весь собрался в точке, где он сейчас чувствует. Чувствует до одурения, до горячего гула в висках. Тело под ним будто горело — и само пело в ответ. Лунный свет мягко пролился на его тело, как шлейф волшебного покрывала. Скользнул по груди, вздымающейся в затруднённом дыхании, коснулся живота, сжатого от внутреннего напряжения, заиграл в бликах на влажной коже, где вспыхивали покрасневшие следы от укусов. Он пробрался до глаз — затуманенных, чуть прикрытых, в которых жадность боролась с растерянностью, и всё же оба чувства были обращены только к нему. Взгляды встретились. Зацепились. Переплелись — как пальцы в молитве грешника. И в этом взгляде Ян утонул с неожиданной лёгкостью. Рука сама двинулась внизу, под шоссами, будто сердце вело её без спроса. В каждом движении — звенящая решимость, в каждом касании — рвение, с каким он, быть может, впервые в жизни чувствовал себя не просто желанным… а нужным. Он опустился ниже, затаив дыхание, прикрыв глаза. Удовольствие скручивалось внутри, в животе, пронзая словно огненной спиралью. Резко. Почти болезненно — до подступившего к горлу стона, до лёгкого покалывания в кончиках пальцев. — Я… не могу больше, — вырвалось у Индро, сорвавшись с губ стоном — громким, сдавленным, почти испуганным. Стоном, что наверняка разнёсся по берегу, как набат, и стоило бы, может, испугаться — если бы хоть кому-то из них сейчас было не всё равно. Он попытался отпрянуть — инстинктивно, будто стыдясь того, что вот-вот случится. Наверное, не хотел испачкать его панский рот. Но Ян не отступил. Не мог. Он продвигался дальше — чуть глубже, чуть смелее, несдержанно, упрямо, сжимая губы, будто боялся отпустить момент. Он хотел прожить это до конца. С ним. Индржих, поняв, что тот не отпустит его, будто тихо взмолился — и сдался. Его тяжёлая ладонь легла на затылок, зарылась в волосы, и со стоном, неприлично громким, он надавил, позволяя им стать ещё на пару дюймов ближе. Когда пан почувствовал, как тот проникает в его горло, порывистое, почти безотлагательное желание откашляться стало едва ли не невыносимым. Он было хотел вырваться, сделать глоток воздуха, но Индро уже вёл — мягко, неумолимо, покачивая бёдрами, проникая глубже, заполняя, сжимая нутро в жарком спазме. — Ян… о, Господи, Ян… — стоны били сильнее, чем любое прикосновение, доводя до совершенного предела. Ладонь не отпускала. Он удерживал, брал, наполнял, твердея с каждым движением сильнее, заставляя чувствовать, как его тело — живое, пульсирующее — уходит в это безумное, бесповоротное освобождение. Птачек поймал себя на сладкой, почти постыдной мысли: чувствовать, как он отпускает, — до одури приятно. Даже несмотря на боль в горле. Даже несмотря на ощутимое удушье. Он промычал, прямо на нём — от накатившего осознания, от той волны, что подступала к глазам. И в этот самый момент горячая струя ударила в горло — резко, почти неожиданно. Он почувствовал, как член проник в него до самого конца — и большего не мог стерпеть. Ян дёрнулся, соскальзывая, давясь. Это было слишком. Во рту остался терпкий, солоноватый вкус, горло саднило, кашель рвался наружу, прерывистый, хриплый. Но он не мог, не хотел останавливаться. Он уткнулся лбом в чужое, ещё содрогающееся бедро, вдыхая его запах, и с той жалкой, остаточной силой, что ещё оставалась, довел себя рукой. Пару рваных, резких движений — и он вскрикнул, выдохнул низко, сдавленно, вперемешку с кашлем и почти со стоном. — Ха-аа… Ночь вышла совсем не такой, какой он её себе рисовал. И всего через несколько мгновений Ян вытрет ладонь — липкую, будто тряпичную, всё ещё помнящую собственный стон — оглянется на растрёпанного, внезапно беззащитного Индро, в его полном беспорядке. И, пунцовея до ушей, резко вскочит, на ходу бросив: «Не смей идти за мной слишком скоро.» И кто бы мог заранее представить, что тот, словно послушный пёс, так и останется сидеть на берегу — до самых первых рассветных лучей. Настолько откровенно, что уже к обеду его начнут поддразнивать: «Ну, и к какой девке, Индржих, ты ускакал среди ночи?» А тот лишь поправит воротник, да устало посмеется. Пан вздохнет и поймет, что пропал. Из брюха Левиафана не хотелось выбираться вовсе.