И не ведают, что творят

Андрей чувствует, как в нём дрожит что-то нехорошее. Обычно при виде Сима у него внутри вспыхивает раздражение — это цепляющее «ну, посмотри на меня, пожалуйста», эта бесстыжая беззащитность, эта влюблённая, грязная зависимость. То, что он так презирает и — молча, в глубине — прощает. Но сейчас этого нет. В глазах — ничего. Серафим нечитаемый. Он просто кивает в ответ, встаёт и настраивает синт. Как будто никогда не становился перед ним на колени, не дрожал губами, не выдыхал в бреду “мой ангел пришёл”. И от этого Андрея бросает в холод. Потому что, кажется, тот Сим умер. А новый — красивый. Прекрасный, даже. Тело сухое, выточенное, мышцы вытянуты, движения собраны. На животе — гладкая, чистая поверхность, там, где раньше была смазанная тень пивного пуза. Пиро не понимает как человек мог так сильно преобразится за пару месяцев. Сидорин говорит с ним только по делу. И в его голосе нет больше этих завывающих жалобных ноток, нет просьбы. Серафим больше не пьёт. Не кидает стекло об стену. Не тащит его взглядом по всей сцене. Он выходит — весь в чёрном, с микрофоном, как с оружием. Пишет мрачные, хищные треки. Он объявляет ими приговор. Однажды Андрей слышит новый куплет. Там нет ни слова о нём. Ни одной строчки. И это пугает сильнее, чем если бы Сим снова валялся на полу в таблетках. Потому что он потерял его. Не как человека. А как верующего. И в этот момент Андрей впервые понимает: если Бог умер — его заменил Серафим. И он никому не простит. Андрей не может на это смотреть. Ему хочется подойти, схватить за футболку, сказать: «Ты думаешь, стал лучше? Думаешь, я поверю, что тебе хорошо без меня?» Но он ничего не говорит. Потому что правда в том, что верит. Голос Сима— мощный, чистый, немного хриплый от тренировок, но не сорванный от сигарет. Слова — жёсткие. Они не о любви. Они не о боли. Они — о власти, об одиночестве, о том, как он сам вытащил себя со дна, и теперь никто не достоин даже быть рядом. И Андрей вдруг осознаёт — он скучает. По голосу, что звал его ночью. По телу, что жалось к нему мокрое, покорное, жалкое. По тем глазам, что дрожали от одного слова «молодец». По тому, кто, может, и был слабым — но смотрел на него так, как никто больше не смотрел. Смотрел, как на спасение. Как на святыню. А теперь Сим больше не молится. Теперь он сам — бог. И Андрей — просто прохожий в его храме. И дверь туда — закрыта. И от этой тишины становится больнее, чем от любой пощёчины. Глаза у Серафима впервые за долгое время ясные. Без алкогольного мрака, без той собачьей тоски. Но и без прежнего огня. Они остались… пустыми. Как будто всё, что жило в нём, ушло на покой, а теперь это — новое существо, которое больше не молится. Это даже немного жутко, он почти не разговаривает. Сидит отдельно, передвигается тихо как тень, на тусовки даже не приходит. А на сцене Сим отдает себя без остатка. Падает на колени, рвет связки, держит микрофон так, будто он — лезвие. Фанаты орут как не в себя, выкрикивают пошлости, залипают сотней глаз на его новое тело. И в какой-то момент Андрей сам на секунду зависает. Сим скидывает мокрую футболку, обнажая вырезанный пресс, шрам у рёбер, мокрые волосы. А он не может отвернуться. В голове вертится «красиво, ебать». Сим поворачивается. Смотрит прямо, словно услышал его мысли, или заметил как он пялится. Ни слова, ни вопроса, продолжает заниматься своими делами. И Андрей чувствует, как в груди что-то сжимается. Он не может больше читать его. Не может знать — любит ли он ещё. Ненавидит ли. Вспоминает ли, как стоял перед ним на коленях. Потому что в глазах Сима исчезло что-то, что всегда было там. Эта бесстыжая тоска. Эта привязанность. Эти взгляды, в которых всё кричало: «будь со мной, даже если убьёшь». Теперь — ничего. Он просто смотрит. Иногда. И только на сцене. Сим не просит, не приближается, не срывается. Он не меняется резко. Это не просветление, не минутная вспышка и тем более не покаяние. Просто однажды он просыпается в той самой квартире — с запахом плесени, с черной чашкой в руке, с холодом от окна, которое не закрывается с осени, — и понимает, что если не встанет сейчас, то останется здесь навсегда. С этим порванным пледом, с потресканной пластмассовой зажигалкой, с пустыми глазами в треснувшем зеркале. Даже его скромное жилище кричит о саморазрушении. Он смотрит со стороны на это все и думает, что никто в жизни не захотел бы жить с ним здесь добровольно. Он не думает о спасении. Он думает о том взгляде, как Андрей когда-то смотрел мимо — по животу, не в глаза, не в сердце, а именно туда. Словно видел недостаточность. Словно знал, где слабее всего. И именно это поднимает его с кровати. Он снимает квартиру в хорошем комплексе. В ней мрачновато, но новый ремонт, хорошая мебель и идеальный вид с балкона. В ней нет прошлого. Нет тысячи проведенных часов за написанием текстов. Никаких жалких воспоминаний о нарко-трипах, где ему мерещится один и тот же образ. Он начинает ходить в ближайший зал. Без цели «стать лучше», мотивации у него нет, только ярость. И он просто бьет по груше до тех пор, пока руки не дрожат, качает пресс пока его не начинает тошнить. И так день за днем. Каждый раз, когда грудь ноет, а мышцы горят — он вспоминает, как Андрей проходил мимо, скользя взглядом по телу, которое теперь исчезает. Слабость должна уйти, думает он. Чтобы он не видел её больше. Он заводит кошку из приюта. Самую уродливую и старую, с одним глазом, которая к тому же хромает. Она ходит за ним, ложится на ноги, когда он пишет. Он шепчет ей, потому что иначе говорить не с кем. Только она теперь слушает. Не задаёт вопросов, не презирает. На сцене — другое. Он все-таки не ссорился с Андреем. Фансервиса по минимуму. Рядом постоять. Обняться за плечи. Улыбнуться — но только глазами. Андрей обнимает его, чтобы фанаты орали. Сим позволяет, потому что так надо. Он будто сдаёт свою смену, молча выходит через чёрный ход, застёгивая куртку до подбородка. Однажды Андрей останавливает его и пытается что-то сказать после выступления. — Сим… Но он уже натянул куртку и даже не оборачивается. — Сори, я спешу, если что пиши — кидает он через плечо. И уходит без оглядки, он знает, что Андрей не напишет. ****** Он не меняется ради Андрея, он знает, что его никогда не заметят. Он больше не пишет про любовь. Это как выключить радиостанцию, которая годами вещала одно и то же: “заметь меня”, “спаси меня”, “ударь, но останься”. Теперь — тишина. А потом — другой голос. Ниже. Холоднее. Чёткий, как выстрел. Он работает над новым материалом молча. Все-таки, даже не взаимная любовь, которую никто не заметит — большой мотиватор и учитель. Он закрывается в студии. Не приносит черновики, не показывает текстов, не спрашивает совета. Даже не обсуждает с Андреем будущий фит. — Мне не нужен второй куплет от тебя, — спокойно говорит он, не грубо. Просто не приглашает. Раньше в каждом треке была тень Пиро. Теперь — вытравленная пустота. Андрей превратился в нее сам. Слова режут, и он, возможно, хочет чтоб Пиро, который всегда умел читать между строк, истек кровью от осознания. «Нет места в моей памяти», «Теперь я молюсь себе», «Ты не был богом, ты был моим палачом — и я привык». Он не поет их с надрывом, а будто читает приговор. И это страшнее любой истерики, он звучит уверенно. Так, как не звучал никогда. Андрей слушает в наушниках — один. Песню за песней. Это история о том, кем он сделал другого человека, как слепил его из боли. Там нет имени, нет обвинений. Но в каждой строке — тень. И эта тень его. История, в которой Серафим перестал быть жертвой, а стал автором. И теперь он говорит, а Андрей — слушает. И это не романтика. Это распятие. Он закрывает глаза на строчке: “Сначала я просил ангелов. Теперь я приказываю себе не чувствовать.” Андрей знает, что никто никогда больше не напишет про него так. ******