И не ведают, что творят

Он остаётся. Не знает, зачем — просто кивает, когда Андрей вдруг, после концерта, подходит и говорит: — Побудь. Не уезжай пока. Голос низкий. Глаза не просят. Не требуют. Просто… скользят. По телу. По животу, обтянутому тонкой тканью майки, по рельефу подмышечных мышц, по влажным ключицам. И в этом взгляде — похоть. Ярка и чистая. Без отвращения. Без игры. Без: «ты как щенок, ублюдок, отстань от меня». Без: «ты не дорос, ты не достоин». Только желание. Пиро голоден. Как будто теперь — можно. Он остаётся. Стоит с бутылкой воды, пока другие держат бокалы. — Я не пью, — коротко бросает он тем, кто предлагает. Говорит почти автоматически, но внутри — звон. Потому что он знает, что если выпьет, то… Он сорвется. Руку кому-то на горло, бутылку в стену, поцелуй в лицо Андрею. Что-то разрушит. А он столько строил. Садится в угол. Наблюдает. Андрей уже у барной стойки. Смеётся. Склоняется к кому-то. Женщина. Не его типаж. Или наоборот — слишком его типаж? Высокая, с короткой стрижкой, с сигаретным голосом и кольцами на каждом пальце. Она касается его плеча. А он не отстраняется. И у Сима всё сжимается. Не в груди, в руках, в челюсти, в грудной клетке. Он медленно ставит стакан на стойку. Потому что если не поставит — сожмет его так, что осколки во все стороны. Он смотрит, как Андрей что-то говорит — и улыбается. И этот взгляд, который только что был на его теле — теперь там. На ней. И тут Сим осознаёт. Он всё ещё надеется. Все еще ждет чего-то. Определенного взгляда. Светлого? Настоящего? Влюбленного? А получает — только похоть. И уже не получает даже её. Он отводит взгляд слишком быстро. Словно в лицо плеснуло холодным. Внимание Пиро невозможно удержать дольше минуты. Все как и было. Возможно, так будет всегда, Андрей застрянет в бесконечном цикле флирта и случайных связей. Сим садится ровнее. Убирает волосы, делает глоток воды. Не срывайся, говорит он себе. Не прикасайся. Не чувствуй. Ты уже слишком далеко от дна, чтобы снова тонуть. «Поздравляю, ты достиг уровня, когда тебя не стремно хотеть» — говорит себе он и не оглядываясь покидает помещение. **** В их любимом клубе сегодня приватный концерт для своих, он разговаривает со знакомой барменшей. Никакого флирта. Просто — нормальный разговор. Про то, как завязал, про концерты, про какой-то рейв в старом здании завода. Она смеётся, говорит ему, что стал другим — спокойным. Цельным. Он не спорит. Улыбается краем рта, смотрит на стол, кивает. Он чувствует взгляд еще до того, как поднимает голову. Андрей. Прислонился к колонне, в полутьме. С сигаретой, с бокалом, с кем-то рядом — неважно. Смотрит. Голодно. Не прячась, не играя. Сим смотрит в ответ. Ровно. Без вызова. Без просьбы. И впервые — поебать. На то, что тот хочет. На то, что когда-то целовал его с отвращением, а теперь смотрит, как будто забыл, что они не были вместе никогда. Он поворачивается обратно к девушке. Слушает, как она рассказывает про нового менеджера, кивает, подхватывает шутку. И — не вспоминает. Не думает: «а вдруг он придёт за мной», «а вдруг позовёт». Андрей — блядь, с этим нужно смириться и ничего не ожидать. Он тот, кто берёт не тех, кого любит, а тех, кто проще, тех кто заглядывает ему в рот и восхищается. «Что ж, до тебя тогда очередь не дошла?» — говорит мерзкий голос внутри башки. Сим это игнорирует, ему уже нечего доказывать. Он возвращается домой поздно. У подъезда мокрые листья, на лестнице пахнет влажной краской, в ящике — пусто. Он заходит, вешает куртку. Не включает свет. Идёт прямиком в спальню. Там, под кроватью, — старая коробка. Заначка. Не наркотики, нет. Просто бутылка. Самая старая. С подписью полустершимся фломастером: “не трогай, пока не забудешь его лицо.” Он достаёт. Садится на пол. Открывает. Не пьёт. Просто смотрит. Смотрит, как если бы в этой бутылке лежало всё то, что он больше не может чувствовать. — Ещё чуть-чуть, — шепчет он, почти беззвучно. Как будто прощается. Не с Андреем. А с той частью себя, что просила внимания, что цеплялась за прикосновения. С той частью, которая любила — вслепую, в грязи, в унижении. Скоро он не будет чувствовать ничего. Скоро — только холод, дисциплина, ровный ритм, песни, в которых нет имен. Только творчество. Только тело, которое не трясётся в ответ на «Сим». Он не пьёт. Ставит бутылку обратно. Просто нужен был ритуал. Небольшой, последний. Прощание. С собой. С любовью к нему. «Нахуй жестоких ангелов, — думает Сим, — они обломали ему крылья». Он превратился в ворона. ****