И не ведают, что творят

Андрей замечает не сразу. Сначала просто думает, что Сим играет в игнор — мол, всё ещё обижен, пусть. Потом — что у того ненадолго новая фаза: надменный, холодный, весь из себя сильный. Но проходит неделя. Потом две. Сим не смотрит. Не тянется взглядом вообще. И даже физически — держит дистанцию. На репетициях он — идеален. Чёткий, быстрый, музыкальный. Просто отыгрывает, обсуждает партии, уходит. А на концертах — тот же фансервис. Только Андрей теперь чувствует: в этих прикосновениях нет электричества. Раньше Сим дышал ему в шею, и у Андрея внутри что-то щелкало. Просто от этой ебанутой энергии, от музыки, от фанатов. Сейчас — пусто. И это страшнее. Потому что всё внимание, которым он привык питаться, пропало. Сим так сильно питал его, а он не замечал? Он начинает с мелочей. Подходит ближе. Становится позади, слегка касается рукой позвоночника, мимолетно и случайно. Сим не вздрагивает. Не оборачивается. Не реагирует вообще. Он скользит пальцами по грифу его гитары, когда тот настраивает. Сим чуть отстраняет инструмент и ровно говорит: — Она настроена. Не трогай. И всё. Андрей пробует еще раз. Подходит в гримёрке. Опирается рядом, ловит его взгляд в зеркале. — У тебя на шее след. От кого? Тон — насмешка. Вопрос — очевидная ложь. Он знает, что Сидорин ни с кем. Сим поднимает глаза, там все то же безразличие. — От тренажера в зале. Пауза. — Но это не твое дело. Андрей сжимает зубы. В его животе всё скручивается. Он не понимает — злится или возбужден. Кажется, и то, и другое. На afterparty он подходит ближе. Садится рядом. Говорит чуть ниже, голос — хриплый, выверенный, такой, каким Сим раньше таял. — Ты ведь всё ещё хочешь. Он говорит это не как вопрос. Как вызов. Как плевок. Сим поворачивает голову. Близко. Лицо — абсолютно ровное. Только уголок губ чуть дергается. — Я хотел, когда ты был Богом. Пауза. — Теперь я не хочу чтоб ты лез ко мне, понял? Он смотрит прямо. — Тебе не нравится, что ты не получаешь внимания. Вот и всё. Андрей улыбается. Но в глазах — паника. Он чувствует: что-то невероятно важное ускользнуло. Навсегда. И чем ближе он к Симу — тем отчетливее понимает, что больше не может это вернуть. Потому что тот больше не принадлежит ему. И не хочет. ***** Он пробует снова. Мелко, осторожно — как будто случайно. Сначала в гримёрке — стоит слишком близко, чуть касается плеча, пальцами скользит по ткани футболки. Вдыхает чуть громче, надеется, что тот почувствует. Сидорин отстраняется почти незаметно, будто ветер качнул. Но в этом движении — отказ. Без слов. Без дрожи. Просто: не надо. Андрей притворяется, что не замечает. Потом садится рядом, ближе, чем нужно. Колено к колену. Сидорин меняет позу, уходит корпусом в сторону. Не резко. Как чужой человек, которому не нравится прикосновение. Он тянется еще — в движении, как бы для шутки, кладёт ладонь на затылок. Тепло под пальцами, знакомый изгиб шеи. Раньше Сим бы замер, чуть прикрыл глаза, может, даже шепнул бы что-то идиотское, смущённое, влюблённое. Теперь — дёргается. Недовольно. Не яростно, не по-театральному. Просто чужое прикосновение — и его тело больше не просит. Андрей отдергивает руку, но уже чувствует — проиграл. Всё, что раньше было его личной территорией — изгиб ключиц, затылок, лопатки — теперь стало запретным. И не потому что злость. Потому что равнодушие. Он делает последнюю ставку — вечером, в полумраке за сценой, когда музыка ещё грохочет в зале. Подходит, близко, на вдох. Целится в щеку — не как раньше, не грубо, не мстительно. А мягко, словно извиняется за всё. Сим ловит движение, и резко — почти раздражённо — ставит ладонь между их лицами. Отпихивает. Не сильно, но чётко. Нет. Андрея отбрасывает, как будто ударили в грудь. Он стоит, замирает, будто не дышит. Смотрит, как Сим уходит вглубь коридора. Не оборачивается. Не оглядывается. Он понимает. Всё. Раньше Сидорин умер бы за прикосновение. За это приближение. А теперь — не хочет. Не интересуется. Не дрожит. Потому что знает: от него не будет ни света, ни любви. Только похоть. Только голод. А Сидорин ищет другое. Что-то настоящее. Что-то, что не нужно завоевывать унижением. Андрей остаётся стоять в темноте. И вдруг чувствует это во всей полноте — ему больше нечего взять. Нет из кого тянуть тепло, страсть, зависимость. Сим — закрылся. И теперь он голоден. По-настоящему. Он пробует снова. Но внутри — зуд. И он поднимает ставку. Поздно вечером, после концерта, когда все уже растеклись по клубу, он находит Сима в коридоре за кулисами. Свет гаснет каждые десять секунд, тусклая неоновая лампа мигает. Сим опирается на стену, курит, тень от сигареты дрожит на щеке. Странно, вроде бы бросал же? Андрей подходит вплотную. Настоящая близость — не «коленкой к коленке», а бедром к бедру, пахом к бедру. Проводит рукой по животу — по тому самому прессу, который раньше не было видно, а теперь хочется лизнуть до упора. Вжимается телом, давит корпусом в стену, дышит в висок. Пальцы скользят под майку — горячие, голодные. Губы цепляют шею, кожу чуть выше ключицы. Он не просит. Он берёт. Как будто так можно вернуть. Как будто так можно откусить кусок прошлого. Сим замирает. Не как прежде — не в оцепенении, не в возбуждении. А в страшной, ледяной тишине. Как будто в нём в этот момент умирает последнее, что могло дрожать от его прикосновений. Он поворачивает голову, медленно. Лицо — как у мрамора. В нём нет ничего. Только взгляд. Такой, от которого бы он сам отшатнулся, если бы ещё хоть чуть чувствовал стыд. Андрей не отступает. Шепчет что-то, прижимается ближе, давит бедром, хочет — даже не трахнуть. Поглотить. Как он это всегда делал. Жрал эмоции. Жрал боль. Потому что больше нигде не кормят. Чувствует, как тот замирает — но не от страха, не от желания. От ярости. Сим не двигается. Застывает на секунду. Потом — отпихивает. Резко. Злостью, а не испугом, толкает рукой в грудь. Андрей не отступает. Напористо, тяжело, снова берёт за бок, прижимает к себе бедром, давит. Губами скользит выше — к подбородку, к уголку рта. И в этот момент… Глухое, животное рычание, из самой грудной клетки. Низко, в грудь, как зверь, которому не оставили выбора.Он впивается руками в плечи Андрея и отталкивает так, будто сдирает с себя чужую кожу. Пиро отлетает, спиной в стену. Не больно — обидно. Слишком быстро. Слишком унизительно. Как будто он — не человек, не желание, не прошлая слабость. А мусор. Что-то, от чего очищаются. — Не трогай. Голос — низкий, сдавленный. Холодный, как лезвие. Андрей остаётся стоять. Тело горит от отторжения. Смотрит, как Сим уходит. Спина напряжённая. Руки сжаты. Ни намёка на страх. Он больше не принадлежит ему. Ни телом, ни головой, ни жалостью. И даже похоть — больше не пройдёт. Сим ищет другое. И Андрей — остался голодным. Среди сытых. Сим выдыхает сквозь зубы, сгорбленный, с трясущимися руками. Губы дрожат — но не от страха. От боли. Не потому что хочет. А потому что когда-то хотел. Слишком сильно. Слишком зря. Он не смотрит на него. Разворачивается. Уходит. Просто исчезает в коридоре, оставляя Андрея одного в пустом гудящем свете, с запахом своей кожи на его ладонях и с жгущей, пронзительной пустотой, в которой — наконец — нет Сима. Всю ночь Андрей силиться с желанием уехать домой. Бродит по клубу, курит одну за другой, отмахивается от всех, кто пробует заговорить. Девушка с короткой челкой трётся о плечо — он не реагирует. Кто-то предлагает виски — он отодвигает стакан. Тошнит от всего. От музыки. От гулких стен. От того, что даже ебаться не хочется, никто не в состоянии его возбудить. Слишком одиноко. Слишком поздно. Он открывает общую переписку. Смотрит последние сообщения от Сима — технические, сухие. Ни одной буквы лишней. Ни одного «окей», ни даже ёбаной точки. Чистота. И вымороженность. Как у нового тела Сидорина. Как у его голоса. Как у его песен. Он включает в наушниках черновик. Сим записал его пару дней назад. Без названия. Один куплет. Один припев. “Когда ты касаешься — хочется исчезнуть. Раньше — остаться. Теперь — сжечь язык.” Андрей сидит в пустой курилке. Голова опущена. На коленях — сигарета, которая давно догорела. Он не чувствует пальцев. Не слышит музыки. Только в груди — медленно, вязко, тупо растёт понимание: он не нужен. Не любим. Его не простят. И всё, что он может сейчас — это принять, что тот, кто так хотел сдохнуть ради него, теперь выживает без него.