И не ведают, что творят

Телефон снова загорается. «Серафим». Не звонит, не шлёт фото, не дублирует в телеграм. Просто СМС. «Ты был прав. Я перегнул палку. Это было… отвратительно даже по моим меркам. Прости. Если не захочешь общаться, я пойму» Он перечитывает сообщение. Раз. Второй. На третий раз зажимает экран — и просто так лежит. Как будто надеется, что от тепла тела экран снова оживёт. Что он допишет что-то ещё. Что извинение станет приглашением. Или обещанием. Но это всё. Андрей лежит на диване, смотрит в потолок, сжав в руке телефон, который уже двадцать минут как не гаснет. Он не отвечает, даже не пытается. Сим трахнул его так, что Андрей в какой-то момент потерял границы собственного тела — не знал, где заканчивается боль, где начинается зависимость, где удовольствие, где паника. Как Бог. Как демон. Как последняя точка на шкале желаний. Он трахался, как будто хотел проверить, выдержит ли Андрей это всё. А потом просто встал и ушёл. Без взгляда. Без «до завтра». Без сигареты после. Без руки на спине. Без всего, что Андрей теперь хотел больше всего на свете. Он скучает. И впервые — не по очередной дозе адреналина под кожей. Не по конфликту. По ласке. От него. Ему хочется, чтобы Сим держал его за шею не только во время секса. А просто — держал. Чуть дольше. Теплее. Он никогда не признается вслух, но в какой-то момент поймал себя на том, что больше не хочет чужих рук. Никаких. Потому что никто не смотрел на него так, как Сим. И никто не трахал его так, будто хочет стереть и воскресить. И Андрей понял — он влюбился. Тихо. Без права на голос. Как тот, кто вечно был объектом желания — а теперь сам не знает, как просить. Он вспоминает, как они смеялись до этих ебаных трипов, ссор и вырываний друг у друга кусков. Как пили дешёвое вино на балконе, спорили о текстах, обнимались между делом, просто от усталости. Как Сим знал, где ему больно, и тыкал туда — но только словом. А не поступками. И теперь Андрей знает: они могли бы быть парой. Ах*енной парой. С двумя разъёбанными характерами. С одинаковым ритмом жизни. С одинаковым тембром боли. Они совпадали даже в изломах. Идеально. Как ключ к собственному аду. И он больше не хочет секса. Он хочет проснуться, а Сим — рядом. Хмурый, злой, с сигаретой. Но рядом. И от этой мысли становится хуже. Потому что, чёрт побери, все проебано, им самим же. ***** Он не должен был читать. Но прочитал. Половина страницы — оборванная строчка, неровные слова, чернила, просочившиеся сквозь бумагу. Без названия. Без даты. Без «тебе» или «о тебе». И всё же. В этих строчках были ангелы с холодными глазами, те, что не жалеют смертных, не протягивают руки, когда те падают, а только смотрят сверху — красиво, неприкасаемо, как будто падение — тоже эстетика. Там были губы, которые кривятся, не от отвращения, а просто потому, что сочувствие — лишнее. Потому что даже взгляд у них — удар, а не прикосновение. И строчка, от которой Андрей застывает: “ты не целуешь падших — но стоишь рядом, пока они горят.” Он читает не сразу. Сначала взгляд цепляется за слог, за обороты, за построение фразы. Потом — за тишину между ними. И только после — за себя. Потому что всё это о нём. Он видит себя — через Симовский прицел, обнажённый, до костей. Не красивого, не светлого — а выдранного из чужой боли. В этих строчках нет романтики. Нет желания. Есть наблюдение. Есть осознание, что он — тот, кто оставляет шрамы. Даже когда молчит. — Это станет треком? — спрашивает он тихо, когда Сим возвращается. Тот замечает открытую тетрадь на столе. Пауза — длинная, выжженная, словно между ними не воздух, а пепел. — Это просто текст, — отвечает Сим. Слишком быстро. Слишком небрежно. — Ты что, собираешься анализировать? Андрей не отвечает. Он не знает, как сказать: “ты видишь меня, как никто не видит.” Он поднимает взгляд — и впервые боится, что Сим действительно так думает. Что он — не человек, а механизм разрушения. И всё, что между ними было — только материал для горькой поэзии. Сим достаёт сигарету, щёлкает зажигалкой, не глядя. — Перестань так смотреть. Это ведь просто образ. Ты же любишь красивые образы, Пиро. Он затягивается. — Я даже не знаю, откуда он. Может, из книжки. Может, из снов. Может, просто удобно лёг на строчку. — Слишком точно «лёг», — хрипло говорит Андрей. — Строчки не лгут. — А люди — лгут. Особенно те, кого считают святыми. Он выпускает дым и улыбается. Беззлобно. Беззвучно. Как человек, который давно всё сказал — в тексте. А теперь просто смотрит: разрушит ли он тебя так же, как ты когда-то разрушил его. ***** Вторая случайная находка переворачивает все его представление о Симе, ведь он не ожидал никаких секретов, просто искал ключ. Обычный, чёрный, от ящика с микрофонами, который Сим зачем-то утащил себе в рюкзак. Тот лежал на полу, рядом с диваном, распахнутый — расстёгнутый, как будто Сим всё равно не заботился, что внутри увидят. Пачки сигарет, битая зажигалка, мятая банка с энергетиком, и под всем этим — папка. Фотографии. Пожелтевшие, некоторые в следах скотча, уголки загнуты. Андрей не думал, просто взял. И застыл. На снимке — мальчик лет семи, в пестром свитере с вытянутыми рукавами. Уши торчат, волосы слиплись. Улыбки нет. Ни тени. Ни попытки. Только напряжённый взгляд, будто фотография — тоже наказание. Какое грустное чувство видеть эти печальные взрослые глаза. Следующая — постарше. Лет одиннадцать. Он стоит у стены с венчиком в руках, на фоне храма, на нём белая рубашка с пятном, и — глаза. Пустые. Привыкшие. Бедное детство. Счастливые, залюбленные дети так не выглядят, еще и желто-зеленый синяк под глазом. Ещё один снимок. Уже подросток. Спина — чуть повернута. И на ней — красные следы от розг и кровоподтеки. Сфотографировано будто тайно, быстро, на телефон старшего брата, который случайно понял, что надо бы запомнить, как выглядит страх. Андрей чувствует, как внутри всё сжимается. Никакой поэтики. Только сухой, физический отклик. Как спазм. Он поворачивает одну из карточек. На обороте — размазанные чернилами слова. «Если Бог всё видит — пусть объяснит, почему никому не было жалко.» Он понимает почему Серафим пишет такие цепляющие треки, он свою боль не выдумывал, она была с ним с самого детства. Он смотрит на фото ещё раз. И уже не видит там просто мальчика. Он видит Сима. Взрослого, татуированного. С кольцом в ухе. С руками, исчерченными строчками. С глазами, умеющими резать в ответ. И он понимает. Что Сим не набил татуировки ради эстетики. А потому что не мог больше смотреть на кожу, по которой ходили чужие пояса. Потому что легче носить краску под кожей, чем следы чужой жестокости. Понимает, что Сим не терпит прикосновений не из-за гордости. А потому что в детстве они значили не тепло, а расплату. Понимает почему не дает целовать себя нежно. Понимает, почему он молчит, когда хотят заботы. Потому что забота — всегда начиналась с вины. Понимает, что ни один поцелуй не отменит всего того, что было раньше. Андрей аккуратно складывает снимки обратно. Закрывает папку. Возвращает её в рюкзак. Словно ничего не видел. Потому что знает: если Сим узнает — он сгорит. Сотрётся. Но теперь Андрей не может не видеть. Он смотрит на него иначе. С той самой болью, которая делает прикосновение — не жестом, а согласием не разрушать больше. ***** Бар на окраине не шумный, но живой. Под потолком вяло мигает неоновый знак, играет глухой трек Joy Division, и отовсюду пахнет липким пивом и пережаренным луком. Сим сидит, чуть откинувшись назад, пьет безалкогольное пиво. Андрей — рядом. Свет играет в его волосах. Он слишком красив для этого места. Слишком тонкий. Слишком «не как все». И плевать. Сим смотрит — и не может оторваться. Андрей — такой расслабленный, со смазанной, очень тёплой улыбкой. Щёки порозовели. Он в тёмной полупрозрачной рубашке, расстегнутой до груди, с серьгой в ухе, флиртует как в последний раз. Смеётся — тихо, чуть наклоняясь к Симу, едва касаясь его плеча пальцами: — Ты, кстати, знаешь, что ты становишься очень красивым, когда сердишься? — Это в тебе говорит какой по счету коктейль? — бурчит Сим, делает вид, что отмахивается. — Но особенно тогда. Прямо… мм. Я самому себе завидовал, честно, — мечтательно тянет Андрей, ныряя в воспоминания, он осторожно касается плеча Серафима и тот сдается и тоже улыбается. Пьяный дурень, что с него взять? — Слышь, пидорасня, потише можно? — раздаётся сзади. Сим даже не сразу понимает, что это к ним. Оборачивается. Два мужика. Один в бейсболке и толстовке, второй в рубашке нараспашку, пивные животы, перегар, недовольные рыла. Один уставился на Андрея, не скрывая презрения. — Развелось этой голубятни, я ебу! — второй делает шаг вперёд. — Ты, в стразиках! Ты хоть мужик, нет? — Хочешь проверить? — спокойно отвечает Сим. Встает. — Раскудахтался, пидорок, — ухмыляется первый. — А то чё-то много в тебе девчачьего. Наверное, в жопу тоже по настроению, да? Сим не думает. Он никогда не думает в такие моменты — его тело знает быстрее, чем разум. Встает сразу же между. Спиной к Андрею, закрывая собой. Хруст. Сидорин врезает в наглую морду слишком четко. Первый валится на пол, схватившись за нос. Второй не думает — тут же отвечает. Кулак подло прилетает Симу в лицо сбоку, и он пошатывается, но не падает. Только отступает назад, плюётся кровью. Андрей — уже на ногах, глаза широко раскрыты. Серафим даже не обернулся, чтобы посмотреть, как тот отреагировал. Потому что знал: если обернется — увидит не благодарность, а непонимание. И этого, наверное, не выдержал бы. — Сим! — Не лезь, блядь, — выдыхает тот и снова бросается вперёд. Они борются секунду — две — охрана успевает подбежать, разнять. Мужиков тянут в одну сторону, Сима — в другую. Тот, что с разбитым носом, орёт сквозь кровь: — Ещё раз свою бабу выведешь сюда — и я тебя зарою, понял? Сидорин вырывается. Его держат двое, но он орёт: — Повтори, мразь! Твоя мать поебанная женщина, понял? Бар замирает. Все смотрят. Андрей — побледневший, сжимающий край стола. Сим пытается вырваться ещё раз, но уже поздно. Их выгоняют. На улице он задирает голову вверх, из носа хлещет, рука в крови. Андрей стоит рядом. Молчит. Просто смотрит, слишком перепуганный. В воздухе жужжит электричество, хрупкий момент. — Твое лицо… что ты? Зачем ты…? —лепечет Андрей, доставая салфетку и прижимая к лицу своего ебанутого защитника. — Мне не впервой в морду получать, мое лицо не жалко, оно все равно не такое красивое, как… , — Сим обрывает фразу, смущается, но все итак понятно. Они приходят в квартиру Пиро молча. Андрей бледнее обычного, держится спокойнее, чем следовало. Он не задавал вопросов в баре, не пытался остановить, не вмешался, когда охрана завела Сима за шиворот в коридор и грубо выставила через служебный выход. Он просто шёл рядом — отстраненный, сдержанный, будто что-то калибровал внутри себя. Теперь они сидят в ванной. Сим — на краю, с зажатым полотенцем, с небольшой, но живой ссадиной на скулах и разбитыми костяшками, из носа больше не капает. Андрей — перед ним, с аптечкой, перекисью и ватными дисками. Он не спешит, не суетится. Но руки у него дрожат, слегка — едва заметно, так, что это можно было бы списать на усталость. Он смачивает ватку, касается раны. Сим дёргается, но не отходит. Не потому что не больно — а потому что терпит. Учится терпеть чужую заботу. Пока она молчаливая. Андрей не смотрит ему в глаза. Только на кожу. На синяк. На кровь. На то, как этот человек, снаружи — яркий, выточенный из звука и дерзости, внутри — покрыт сетью шрамов, не всегда видимых, но всегда свежих. И он шепчет — будто самому себе, но достаточно громко, чтобы Сим услышал: — Ты правда думаешь, я стою того, чтобы получить в лицо? Сим ничего не говорит. Он смотрит мимо, в стену. Как будто вопрос был адресован не ему, а кому-то в его прошлом, кто тоже когда-то врезал — но не ради защиты. И вместо ответа — только тишина, натянутая, как сухожилие под кожей. Андрей не выдерживает этой паузы, поднимает голову, наконец смотрит прямо: — Я не просил. — Я знаю, — отзывается Сим, наконец. Голос низкий, хриплый, словно обгоревший. — Но ты всё равно сделал это. — Ты тоже многое делаешь, хоть тебя и не просят, — отрезает Сим. Но голос уже мягче. Не защита, не нападение, просто констатация. Он позволяет Андрею коснуться его руки. Позволяет аккуратно забинтовать ладонь. Позволяет — в этом слове сейчас больше близости, чем в любом поцелуе. Он даже не морщится, когда вату смачивают ещё раз и проводят по щеке. Просто смотрит в сторону. Просто дышит глубоко. Андрей шепчет, почти с усмешкой, не глядя: — Знаешь, если бы я был чуть верующий, я бы поставил свечку за того, кто сегодня поставил тебя рядом со мной. И Сим не улыбается. Не шутит. Просто наклоняет голову, так, чтобы лоб едва заметно задел Андреево плечо. Касание — незначительное. Но оно не случайное. И Андрей это понимает. Он не говорит «спасибо». Сим не говорит «всегда». И именно поэтому — это имеет вес. *******