И не ведают, что творят

Фотография появляется в ленте Сима как головная боль после похмелья, ожидаемо, предсказуемо даже, но все равно неприятно, Пиро всегда чудит хуйню, когда ему скучно. Серафим пялится на затемненный снимок, где Андрей разлегся на сатиновых черных простынях, обнаженный по пояс и сотни рук гладят его. Мужские, женские, с аккуратным маникюром и худые и жилистые. А взгляд расфокусированный, но такий соблазняющий, девочки в комментариях текут. У Серафима течет чердак от усталости. Подпись гласит «все еще не ты». Сидорину кажется он может сейчас закатить глаза так далеко, что увидит свой мозг, но он вместо этого только тяжело вздыхает, заводит свою BMW и едет к знакомому адресу. **** Андрей встречает его почти спокойно — с каким-то странным напряжением в лице, как будто всё утро репетировал эту встречу. Улыбается чуть криво, пропускает внутрь, не сказав ни одной фразы про прошлый раз. Не напоминал. И в этом уже было что-то непривычное. Сим прошёл вглубь квартиры, бросил куртку на спинку дивана и посмотрел на него настороженно. — Так что, опять поиграем в «достань, если сможешь»? — Нет. Сегодня — фильм, — сказал Андрей, пройдя мимо и включив телевизор. Это было неожиданно. Сим ожидал чего угодно: секса, провокаций, очередных язвительных реплик про его холодность. Но кино? Это звучало слишком… бытово. Слишком по-человечески. — Окей. Если это твой способ получить секс, — фыркнул он, — валяй. Андрей даже не посмотрел. Выбрал фильм. Экран осветился заголовком: «Сумерки. Новолуние». Сим резко поворачивает голову. — Ты серьёзно? В голосе — не издёвка даже, скорее испуг. Как будто он внезапно оказался в комнате, где кто-то пытается говорить с ним о чувствах. Через подростковую мелодраму. — Это просто кино, — отозвался Андрей спокойно. — Романтика. Эстетика. Бессмертные, которые всё портят, но всё равно любят. — Ты чё, ебанулся? — Сим бросил на него такой взгляд, будто сейчас разобьёт пульт о стену. — Давай хотя бы без этого пидорства. Он выхватил пульт, перемотал. — Вот. Бойцовский клуб. — Конечно, — усмехнулся Андрей. — Очень гетеросексуально. Пиро уселся на диван, натянул на себя плед и сделал самое страшное — попробовал придвинуться ближе. Настолько близко, что их плечи почти соприкоснулись. И дальше — хуже: он потянулся, словно собирался уложить голову Сима себе на грудь. Тот отшатнулся резко. Почти дёрнулся. — Что ты делаешь? Голос его был не просто раздраженным — в нём дрожал край паники. — Хочу обнять, — искренне, почти тихо сказал Андрей. Он выглядел нелепо: слишком спокойный, слишком мягкий. Как будто боялся спугнуть. — Зачем? Не глупи, — сжалился Сим, но голос остался жёстким. Он ненавидел такие моменты. Они казались ему липкими. Ловушками. — Просто хочу почувствовать, что ты рядом, — сказал Андрей. Он не тянулся снова, не настаивал. Просто сидел, смотрел в экран. Но Сим чувствовал — каждую молекулу напряжения, исходящую от него. — Нет, — перебил Сим. — Не надо этой хуйни. — Хочешь обнимашек — набирай своих мальчиков, обнимайся с ними. Я — не твой. Он замолчал. — Я никогда не был твоим. Даже когда очень хотел. Андрей ничего не ответил сразу. Он просто дышал. Пытался не показать, что эта фраза врезалась в него как лезвие. — Я знаю, — тихо сказал он, когда прошло несколько минут. — Но это не значит, что я не хочу попытаться снова. Он говорил осторожно. Он говорил как человек, у которого всё выскальзывает из рук. Сим встал. Не потому что хотел уйти. Просто потому что сидеть рядом и делать вид, что ему не хочется уткнуться лбом в чужое плечо, становилось невыносимо. Он прошёл на кухню. Сделал себе воду с лимоном. Выпил. Вернулся. — Ладно. Смотри своих бледнолицых. Только не лезь ко мне. — Хорошо, — сказал Андрей. — Расслабься. И в этот раз Сим не возразил. Он сел, выдохнул и остался. И он больше не отодвинулся, когда их плечи коснулись. И Андрей не пытался лечь ближе. Он просто сидел. И это уже было сближением. Хоть и страшным до дрожи. Андрей больше не трогал его. Иногда смотрел. Иногда — слишком долго. А Сим делал вид, что не замечает. Что это просто вечер. И он не сам пришёл. И ему всё ещё не хочется лечь головой на чью-то грудь. На его грудь. Но всё равно — остался. До титров. До конца. Без секса. Без обнимашек. Просто остался. ***** Андрей перелистывает меню на телевизоре — молча, как будто между ними ничего нет. Ни старых ссор, ни секса, ни тонких игл, вонзающихся в живот, когда один из них случайно дышит громче, чем надо. Сим сидит рядом на табурете, ссутулившись, локти на коленях, в руке — недопитая кружка чая. Он почти не смотрит на экран, он вообще ни на что не смотрит. Он весь — в себе. Он чувствует собственное тело так, как будто его только что вывернули наизнанку. Он чувствует живот, слишком мягкий, спину — сутулую, руки — обвисшие. Или ему так кажется потому что он перестал замечать прогресс? В зеркале он выглядит невыносимо по-обычному. Так, как будто никто не должен хотеть целовать его, держать, гладить, спать рядом. И каждый раз, когда Андрей случайно касается его плеча — будто между делом — в голове вспыхивает один и тот же сценарий: «Сейчас скажет: „поверил, да? Ха, наебал тебя, урод.“ Скажет, и засмеётся. Он вспоминает, как они занимались сексом. Как Андрей завороженно пялился на его пресс, как послушно глотал и принимал, и все это почему-то кажется не более чем хорошей актерской игрой. Он трогал Андрея с ощущением похожим на любовь, но все же это не было любовью но и не было похотью, или теперь он не может отличить? Он не может поверить, что Пиро может быть другим, что он не играет. Сим ожидает, что его в любой момент вышвырнут. И это будет уже не просто больно — это будет как смерть, но без права умереть. Андрей замолкает на середине фразы, оборачивается к нему. Его лицо мягкое, спокойное, но в нём есть что-то опасное — слишком прямое. Андрей почти не думает, когда тянется к нему. Это не выглядит как попытка соблазнить — в ней нет жадности или привычки. Есть только нерешительность и почти тёплая ясность: он хочет быть рядом. Хочет просто прикоснуться. Сим сидит на табурете — с ровной спиной, напряжёнными плечами, будто позвоночник выточен из гранита. На нём футболка, чужая, вероятно, Андреева. Он не носит свою, потому что давно не забирает вещи обратно. Он держит кружку с остывшим чаем, но не пьёт. Смотрит мимо. Дышит ровно, но будто с трудом. Андрей склоняется ближе, чтобы дотронуться губами хотя бы до скулы — просто, без запроса, без давления. Он двигается ближе, совсем чуть-чуть, медленно но всё равно слишком быстро для Сима. Мукка поднимает глаза — и встречается взглядом. И в этом взгляде нет издёвки. Ни грамма. Только какое-то тревожное, осторожное тепло. Андрей склоняется ближе. Словно хочет поцеловать. Не как в прошлый раз — на разрыв, не как суккуб. А по-человечески. Осторожно. Почти бережно. Сим резко откидывается назад. Его реакция моментальная: табурет вылетает из-под него, и он с глухим стуком падает на пол, руками упираясь в лодыжки, будто готовится отбиваться. Громко. Неловко. Как в комедии, только сейчас это — не смешно ни одной клетке его тела. — Блядь! — вырывается у него, он поднимается на локтях, лицо пылает. — Ты совсем ебанулся? Андрей — замер. Не смеётся. Не ерничает. Он смотрит — спокойно, но встревожено. — Я не хотел напугать. — Я не напугался! — орёт Сим, и это звучит жалко, потому что он напугался. До дрожи. — Я просто… не делай так. Не надо. — Почему? — Потому что не надо! Он поднимается, сбрасывает одеяло, обходит диван, отходя на безопасное расстояние. Внутри — клокочет что-то дикое, как срыв. Как истерика, которая не имеет права выйти наружу. — Ты же не такой. — его голос уже тише, выдавленный. — Ты не умеешь любить. — Ты решил за меня? — Нет. Я просто знаю. Я тебя… Он не договаривает. Андрей подходит ближе. Осторожно. Не тянется руками. — Тогда скажи, что ты этого не хочешь. — Я не хочу. — Скажи в глаза. — Я не хочу. Но голос предаёт. Он срывается на хрип. На дрожь. Потому что он хочет. Но не может. Сим опускается обратно на диван. Как в яму. Он стискивает виски пальцами. И Андрей сидит рядом. Без слов. Без права на близость. И всё же — рядом. Потому что другого пути к нему уже не было. .— Ты боишься. — Я бью, когда боюсь. Хочешь проверить? — Ты злишься, потому что всё ещё хочешь, чтобы это было по-другому. — Я злюсь, потому что ты используешь чужие руки, чтобы вызывать у меня ревность, а потом ставишь мелодраму. И шепчет — не Андрею, а в пустоту: — Я не могу… снова. Я просто не выдержу, если ты снова… Андрей садится рядом. Не трогает. Не прикасается. Просто смотрит на экран, как будто там есть ответы. И тишина между ними всё равно соединяет сильнее, чем любое прикосновение. — Ты серьёзно думаешь, что я всё это делаю, чтобы поиздеваться над тобой? — Нет. Я думаю, ты делаешь это, чтобы убедиться, что всё ещё можешь меня контролировать. К Симу возвращается самообладание, и он вываливает то, что давно прятал под раздражением и презрением. — Я больше не верю, что ты способен любить. — Ты слишком привык жрать чувства других, а не проживать свои. — И если ты хочешь снова попробовать — не на мне. ******