И не ведают, что творят

Сим появляется на репетиции молча. Заходит позже всех, в тёмной худи, с бутылкой воды. Щёки обветренные, под глазами синяки. Но держится прямо. Уверенно. Андрей сразу напрягается. Он не подаёт виду, но всё внутри сжимается, как скомканная бумага — особенно, когда замечает, что Сим даже не смотрит в его сторону. После третьей песни, пока все расходятся перекурить, остаются вдвоём. Сим наливает себе воду. Андрей стоит у колонок, перебирает что-то на планшете, но не читает. — Ну и как ты себя чувствуешь? Ее забота быстро поставила тебя на ноги? — бросает он едко, внутри все кипит от обиды. — Что? — отзывается Сим, не оборачиваясь. — Каково это — когда кто-то нормальный варит тебе суп, приносит лекарства, остаётся? Сим поворачивается медленно. — Ты серьёзно? У меня было воспаление лёгких. Я неделю провёл между кроватью и ванной. Даже курить пришлось бросить, потому что кашлял до рвоты. Он делает паузу, щурится. — Ты правда думаешь, что я трахал кого-то, пока у меня температура била под сорок? Хочешь услышать, что у нас ничего не было? Андрей не отвечает. — А может, хочешь, чтоб я соврал? Сказал, что трахал её на этом самом пледе. Чтобы ты мог дальше себе не доверять. Выбери, Андрей. Молчание. Федорович отводит взгляд. — Я не хотел мешать, — плечи дернулись, — я ведь не умею бульончики варить. И трёх детей тебе не рожу. Сим закатывает глаза, вскипает по-новой. — Она заботилась обо мне. По-человечески. Он делает шаг ближе. — А у тебя даже не было смелости переступить порог. Я её не звал. Андрей резко поднимает голову. — Меня тоже не звал. Сим выдыхает сквозь зубы. — Боже. Ты такая эгоистичная обиженка. Он почти выплёвывает это. — Тебе всегда легче обидеться, чем остаться. Сам придумал — сам поверил — сам ревнуешь. Всё как ты любишь. Он разворачивается и уходит. Без театра и объяснений. И только когда за ним закрывается дверь, у Андрея в голове щелкает: он был прав. Он и правда не зашёл. Он и правда поверил в то, чего не было. Он сам выстроил стену, а теперь злится, что стоит по другую сторону. Сим ведь гордый, нужно было не просто хотеть о нем заботится, а принимать шаги серьезнее, а он просто убежал. Как всегда. ***** Андрей приходит на афтепати уже надломленным. На нём чёрная рубашка, разлохмаченные волосы, подведенные глаза — всё это выглядит слишком выверено, слишком демонстративно. Он пьёт быстро и много, не запивая, не закусывая. Режим шальной императрицы включен на максимум. Он флиртует с барменом, с гитаристом, с подругой диджея. Смеётся громко, выдыхает дым прямо в лицо. Танцует, как будто хочет сорвать с себя кожу. От него несет спиртом, пеплом и отчаянием. Андрей на афтепати — как заноза. Сквозь музыку, свет, дым — в нём нет ни капли спокойствия, только оголенные нервы. Он играет на публику слишком громко. Вокруг — люди, звуки, фразы, которые он не слышит. Бокал за бокалом. Смех, крик, фальшивое обаяние, и взгляд, который всё время падает в одну точку: туда, где Сим сидит молча, с лимонадом в руках, почти как охранник этого вечера. — Ты не умеешь вовремя остановиться, — бросает Сим между подходами, когда видит, как Андрей уходит с очередным коктейлем в руках. — Зато умею нравиться, — ухмыляется тот, волосы спутаны, голос хриплый. — Расслабься, все заебись! — Не делай то, о чём завтра будешь жалеть.— Может, хватит уже пить? — говорит, тихо, без упрека. — Не делай того, что завтра будешь вспоминать с омерзением. — Уже делаю, — парирует Андрей, бросая на него взгляд, полный отравы и тоски. — Смотрю на тебя. — Не знаю, кого ты хочешь наказать — себя или меня. Но, серьезно, достаточно. Еще один бокал и ты впадешь в алкогольную кому! —О, папочка волнуется за меня? Я ведь пью за любовь. Вернее, за её отсутствие. Твоё здоровье, кстати. Салютует бокалом и исчезает в толпе, чуть не запутавшись в собственных ногах. Пиро флиртует направо и налево, сидит на чьих-то коленях, что-то шепчет на ухо, пьет с кем-то из чужих бокалов. Шальной императрице не нужен трон — она сжигает всё, куда наступает. А у Сима внутри пылает лава. Хоть это было и ожидаемо. Он не подходит не делает попыток остановить. Просто наблюдает — как умирает его терпение. Под утро всё расплывается. Но когда тот парень хватает Андрея за талию и почти волочит к выходу, Сим поднимается. Новый знакомый, с наигранной ласковостью и напористыми руками что-то шепчет Пиро на ухо, тот еле держится на ногах, уже не улыбается — просто вяло облокачивается, будто всё равно куда. Серафим подходит вплотную, кладёт руку тому на плечо — сильно сжимает. — Отпусти его, — голос спокойный, без надрыва, но в нём всё — угроза. — Чего? Мы просто… — Я сказал: отпусти. — Сим делает шаг ближе, рычит почти в лицо: — Ты не видишь, в каком он состоянии, долбоёб? Не трогай его. Парень пятится что-то бурчит, уходит. Андрей невнятно бормочет, как будто вот-вот вырубится. Сим подхватывает его под грудь — тело обмякшее, язык заплетается, глаза полуприкрыты. — Шальная императрица, блядь, — шепчет Сим, закидывая его себе через плечо. — Ни стыда, ни тормозов. Андрей вяло дергается, мямлит: — Ты пришёл за мной? — Нет, я пришёл за остатками твоего достоинства. Но его уже нет, — отрезает Сим, закидывая его себе на плечо, как мешок с костями, держит крепко, и следит чтоб тот не ударился башкой. Не зря в зале качался. Из бара они уходят в тишине. Андрей не сопротивляется. Он просто дышит — тяжело, больно, главное, что живой. И если бы он был трезвее, может, бы понял: что его тащит на себе Сим, может тогда бы он вырывался и кричал как ненавидит. Серафим представляет почему-то мешок с драгоценностями, который он не собирается терять. Даже если он сам просится быть потерянным. *******