И не ведают, что творят

Тишина. Липкая, как ночь за окном. Только слабое шуршание ткани — Андрей тянет вниз плед, пальцы дрожат, но не от страха. От ответственности. Сим лежит на спине, оголённый, будто его разрезали по центру и оставили открытым. Будто где-то внутри себя — в том самом месте, куда не пускает даже Андрея. Особенно его. Пиро касается не торопливо. Пальцами скользит по груди, по плечам — туда, где когда-то были шрамы, а теперь тату. Останавливается. Замирает. — Это больно? — шепчет. Сим почти срывается. Он хотел бы отшутиться. Ухмыльнуться. Сказать «давай не будем». Но рот пересох. Он только качает головой. Андрей наклоняется. Целует не губы, не шею. Он целует старый выпуклый шрам. Тот, который Симу пришлось перезабивать, чтоб никто не спрашивал. Серафим сжимает кулаки. Молчит. — Я хочу знать, где болит, — говорит Андрей, — чтобы там больше не болело. Он садится рядом, вглядываясь. Свет от торшера мягкий, теплый, золотой — падает на ключицы Сима, подчеркивая резкие линии, которых тот, кажется, стыдится. От них убегает. На левом ребре — старая царапина. Ниже — тусклый след ожога. И будто бы еще — чуть выше бедра — что-то, что Андрей пока не знает, как спросить. Он тянется. Остановился в сантиметре. Дает время. — Можно?.. — голос тихий, почти срывается. Но Сим кивает. Не открывая глаз. Андрей касается груди. Не как любовник. Как человек, который боится разрушить. Который берет чужое горе в ладони. — Я не знал, — шепчет он, прикасаясь губами к шраму. — Прости, что не спросил раньше. Сим не отвечает. Дышит всё чаще. Андрей продолжает. Осторожно, по каждому следу — губами, ладонями, тихими словами. — Они не имели права… никто, никогда… — Это было давно, — глухо выдыхает Сим. — Но ты всё ещё помнишь. Тишина. Слабым шепотом: — Со мной было сложно, я…я заслужил. Андрей поднимает голову. Его взгляд мягкий, но твёрдый. — Нет. Ни один ребенок не заслуживает боли просто за то, что он есть. Он снова опускается к телу. Целует под ребрами. В ямку между шеей и ключицей. Там, где обычно кусают. А он — целует. Там, где обычно шепчут грязное. А он — говорит: — Ты красивый. — Перестань, — Сим пытается отстраниться, но Андрей только крепче обнимает. — Не буду. Не сегодня. Я хочу чтоб ты сегодня расслабился и отпустил себя. — Ты чокнулся, — бормочет Сим, но голос ломкий. — Может быть. Он ложится рядом, прижимаясь к спине Сима. Рукой — обнимает за грудь. Другой — гладит волосы. Дышит в затылок. Не возбужденно, не жадно. Просто рядом. — Я никуда не тороплюсь, — шепчет он. — Просто хочу, чтобы ты знал: я здесь. Пока ты не научишься верить. Сим дрожит. Пиро трется носом о кожу как кот, затем медленно целует в затылок. Так, будто ставит точку — не в истории Сима, а в его боли. — Я с тобой. Сим прячет лицо в ладони. Он не плачет, но дыхание сбивается. Тело дрожит не от желания, а от того, что так нежно с ним никогда не обращались. — Мой ангел, — шепчет он почти беззвучно. — Если ты сейчас скажешь, что все это шутка — я не выдержу. Андрей поднимает голову. Смотрит прямо. — Я не шучу. Сим трясёт головой, будто хочет вытрясти это из себя. Он знает — здесь больше нет игр. Андрей гладит его живот, бёдра, проводит пальцами по ключице. Медленно. Осознанно. В каждом движении — неторопливая забота. В каждом касании — признание. Сим задыхается от нахлынувших чувств. Он впервые не в контроле. Он — лежит. И позволяет. И это страшнее любой боли. Когда он тянет Андрея к себе, в поцелуй, — там нет напора, только просьба и доверие. — Прости, — шепчет он. Глаза у Серафима блестят. Он не сдерживается — слёзы катятся вниз, и он закрывает лицо рукой. — За что? — За то, что я такой. За то, что боюсь. Хочу, чтобы ты остался, но не умею просить. Андрей снимает его ладонь с лица. Осторожно. И целует в висок. — Я никуда не уйду. Они медленно ложатся обратно. Андрей касается губами его щеки, слёз, ресниц. — Можно? — спрашивает. Сим только кивает. Он не может говорить — горло сжато, поворачивается к нему. Лицо — мокрое, глаза злые, губы дрожат. — Ненавижу, что ты видишь меня таким. — А я люблю, что ты наконец мне себя показываешь, — просто отвечает Андрей. Он снова тянется к лицу Сима. Сначала — пальцами, вытирая слёзы. Потом — губами. Зацеловывает все лицо. Ему не хочется чтоб Серафим плакал, ему хочется чтобы тело под ним получало удовольствие. Пиро старается быть настолько нежным, насколько может, сдерживает себя, следит за реакцией. Сим никогда раньше не позволял ему быть сверху, поэтому он пытается не облажаться. Берет медленный темп, гладит его везде, шепчет какие-то нежности. И Серафим действительно кайфует и отпускает себя, открывает припухшие от поцелуев губы, выгибается прижимает к себе, а Пиро жадно впитывает этот образ. Когда всё заканчивается — не внезапно, не ярко, а как тихий прибой — они лежат рядом, переплетенные, задыхающиеся, влюбленные. Сим впервые не отстраняется. Не смотрит в стену. Андрей протягивает руки, приглашая в объятия, чтоб Симу было удобнее, тот вздрагивает. Его лицо снова напряжено. Как у человека, который давно забыл, что прикосновение — это не контроль, не угроза, не требование. — Мне… — он глотает, будто это трудно произнести. — Мне иногда кажется, что моё тело не заслуживает ласки. — Тогда ты плохо себя знаешь, — спокойно отвечает Андрей, замыкая его в объятиях прижимая ладонь к его груди. Он водит пальцами по ключицам. Целует плечо. Медленно, никуда не торопясь. Будто изучает. — Все вот эти… — Сим вдруг неуклюже складывает руки на животе, пытаясь прикрыть шрамы. — Это же пиздец. Я… я не хочу, чтобы ты…видел это уродство. — Ты называешь уродством то, что я сейчас хочу целовать? — усмехается Андрей, наклоняется и касается губами каждого шрама, медленно, тщательно, как будто это молитва. Сим не выдерживает и резко отворачивается — а Андрей продолжает — Значит, у нас проблема, Сим. У нас разные понятия красоты. Моё — ты. Тело в его руках всхлипывает. И тут же — замирает, сжавшись. — Прости… блядь, извини… — шепчет он, зажмурившись, будто его застали голым не телом, душой. Андрей обнимает. Не с похотью. С чем-то гораздо тише. С тем, что ломает стены — не кулаками, а теплом. — Не извиняйся, — говорит он прямо в шею. — Ты больше не один. Сим снова всхлипывает. Прячет лицо в груди Андрея, и руки его дрожат. Он шепчет бессвязное: — Ты знаешь, какого это… когда тебя трогают только, чтобы взять. Когда ты… просто оболочка. Просто способ. Просто тело. — Я знаю, — тихо. — Я знаю. Но я не за этим. Смотрит внимательно, будто просвечивает взглядом. — Я не просто хочу тебя. Я хочу быть с тобой. Сим рвано выдыхает. В глазах — слёзы. Он снова тянется — неуверенно, заглядывает Андрею в глаза. Тот склоняется, прижимается лбом ко лбу. — Можно? Сим кивает. И Андрей целует. Мягко. Медленно. Долго. Так, будто возвращает дыхание. Пальцы скользят по рукам, груди, бедрам — не с целью. С принятием. Он ложится сверху, обнимает. Прижимает к себе, будто защищает всем телом. В этих движениях нет секса. Но есть интимность. Есть медленное растворение в доверии. — Ты у меня красивый. И даже если ты не веришь — я буду говорить, пока не поверишь. Он касается его губ. Его лба. Его живота. И когда их тела соприкасаются ближе, это не похоть. Это просьба. — Мне страшно, — выдыхает Серафим, когда их губы касаются друг друга невесомо. Андрей шепчет: — Мне — тоже. Но, может, мы оба боимся одного и того же. Потерять то, чего не думали, что заслуживаем. Они остаются так. Голые. Безоружные. Ничего не просят. Ничего не обещают. Но оба впервые не бегут.