Программный сбой

      С того момента, как ХРАЗ получил тело прошло чуть меньше месяца. Все это время было с пользой потрачено на изучение всего и вся без остановки. Ему ведь наконец позволили без конца копаться в имеющихся информационных ресурсах "Предприятия"!       Малыш-робот, порой, буквально шел на жертвы во имя науки, терпя перегревы собственного микро-процессора. Информации ведь так много! Всё чертовски интересно. В работе может пригодиться самое разное, о чем он непременно должен иметь представление. ХРАЗ не мог устоять ни перед одним соблазном, продиктованным собственной программой, лишь бы знать побольше.       Бывало и то, что ХРАЗ до конца объяснить не мог, но и спрашивать об этом не торопился. После первой и до сих по последней грязной прогулки с Нечаевым, у робота появилась одна странная личная вещь — воробьиное пёрышко. Обычное, чистое, маленькое. Не приносящее ничего полезного своим существованием в руках ХРАЗа. Несмотря на это, подолгу не занятый ночами робот рассматривал каждую отдельную пушинку, перебирал их маленькими пальцами и просто не понимал зачем подвергает столь качественному анализу один и тот же предмет снова и снова.       ХРАЗ, между прочим, осознанно скрывал свою привязанность от Дмитрия Сергеевича. Перышко было надежно спрятано на рабочем столе академика между словарем Ожегова и справочником по хирургии. От лишних вопросов.       И в один из редчайших случаев уборки перо было без суда и следствия выброшено вместе с остальным канцелярским мусором. Среди скрепок, ошметков от ластика и смятых чертёжных листов нежное пёрышко просто не заметили. Увы, ХРАЗа в тот момент не было рядом, чтобы протестующе запищать и лично полезть в урну искать свое маленькое сокровище.       К слову, Дмитрий-то был рад бытовому сюрпризу в качестве нежного жеста от Михаэля. В свой личный перерыв тот решил позаботиться о рабочем месте партнера. Такие нежности между ними происходили не так часто, как хотелось бы. Но за годы совместной жизни и работы начинаешь ценить и такие маленькие приятности, придавая им больше слащавого романтизма. Академик в благодарность обнимал своего немца, скромно целовал и даже был рад поставить ХРАЗа на наконец-то чистый стол. Только вот роботу радоваться было нечему. Пёрышко пропало с концами и не соизволило вернуться.       Кажется, эта вещь значила для ХРАЗа даже слишком много. Ведь, не найдя пропажу, робот сел прямо на столе, вытянув ноги, затрясся, нагрелся и пустил по плоским щекам два ручейка густого прозрачного полимера. Он капал с подбородка на стол и металлический корпус, образуя под малышом весьма внятную лужицу. Корпус, содержащий полимер, критически перегрелся и выдал подобную странную реакцию на повышенный уровень стресса.       Михаэлю ещё не приходилось видеть, как шеф успокаивающе гладит робота, размером не больше предплечья от своеобразных слез. Хотя, ему бы давно стоило привыкнуть к столь удивительным и уникальным процессам на "Предприятии 3826".       Внятного описания причины Сеченов добился от ХРАЗа с трудом. Голосовой модуль малыша натяжно шипел и булькал, будто робот мог страдать икотой.       Проверяя технический уровень вытекшего полимера и одной рукой набирая шприц с новым и нужным количеством, Дмитрий Сергеевич все больше хмурился. Насколько выбивающаяся из поведения многих известных ему ИИ реакция на привязанность к физическим объектам была поразительна. Даже Элеонора и Терешкова во время диагностического тестирования перед выпуском не проявляли подобного переживания. ХРАЗ заставлял слишком крепко задуматься.       — Михаэль, пожалуйста вызови мне машину. Пора навестить Лебедева. — Гендир развернулся на каблуках и прошёлся лёгким жестом по сборникам папок на книжной полке. Вытянув одну из самых толстых и заполненных пометками, листиками и маркерами, он вложил ее в рабочую сумку.        — ХРАЗ, ты поедешь со мной.       — Гулять? — Малыш даже поднялся на ноги, перебирая пальчиками перед своей грудью.       — Можно и так сказать. Алексей Владимирович будет ждать нас по поводу твоей... — Дмитрий Сергеевич рассеяно осмотрелся, принял от Михаэля ключи от "Турбины" и лёгкий поцелуй. —...диагностики. Иди-ка сюда.       Робот был бережно пересажен к Сеченову на руки. Поджав ножки, он с непониманием наблюдал за очередным обменом нежностями, сканируя показатели обоих людей над ним и задаваясь только большими вопросами.       Закончив с прощаниями, Сеченов подхватил свою сумку и уже в лифте молча краснел на вопросы любопытного ХРАЗа о том, зачем же Сеченов и Штокзаузен без конца обмениваются слюнями.       Комплекс "Менделеев" был удивительно приветливым местом. Несмотря на окружающие его болота и скалистые сопки, солнце освещало здешний парк половину светлого времени суток, создавая приятную и свежую атмосферу. Неудивительно, что сойдя с "Турбины" Дмитрий Сергеевич довольно повел носом по ветру и позволил тому чуть испортить его идеальную прическу. ХРАЗ, все ещё сидящий на его руках попробовал подражать поведению человека, но ничего особенного не почувствовал, только привычно погрузился в анализ окружения: влажность, температура, окружающая флора и фауна...       "Менделеев" — место более удивительное тем, что здесь изучают. Естественно, ХРАЗ ожидал, что его посвятят в то, что забыл начальник отдела "Радио Будущего" Академии Последствий — товарищ Лебедев — в химико-технологическом комплексе. Ну, и, безусловно, он хотел получить какую-нибудь полезную работу.       Сначала Дмитрий Сергеевич недолго нес его по улице, затем завел в какое-то здание футуристического вида и после непродолжительного подъёма на лифте, наконец представил невысокому пожилому человеку в забавных очках.       — Дима, вот и ты! — Мужчина, отошедший от лабораторного стола, добродушно раскинул руки для приветственных объятий.       — Алексей! Рад видеть в добром здравии,— поздоровался Сеченов. Они кратко обнялись.       Пожалуй, ни с одним другим членом научной когорты Дмитрий Сергеевич не был так близок, как с Алексеем Владимировичем. Даже в их отношениях с Захаровым зачастую сквозило чисто рабочей холодностью, на радость мизантропа-ученого. Наверное именно из-за своей природной лёгкости Алексей и был первым в строке создателей уникального искусственного интеллекта. Ну, и наверняка потому что по скромному мнению Сеченова, Лебедеву принадлежала сама идея развития подобных "существ", и было бы несправедливо отбирать у него славу.       — Взаимно-взаимно, — бодро ответил бархатный голос младшего из учёных. — Ты принес? О, вот и он, наш маленький герой. — Улыбчивый Лебедев с отцовской нежностью провел по макушке стеснённого таким вниманием робота.        В отличие от товарища Сеченова, Алексей Владимирович не выглядел так холодно и драматично, как было присуще любителю показательной серьезности — Дмитрию. Оттого искренний оптимизм человека гонял по крохотному телу ХРАЗа искорки теплого напряжения.       — Кстати говоря, пока мы не начали, знакомься, это мой Терентий. Терентий, знакомься, это ХРАЗ. — Мужчина с хриплым смехом сделал шаг в сторону и представил друг другу новейшую модель Рафика, который, в ответ на представление прищурился на мини-робота и выдал стандартное: " Пр-риветствую! Меня зовут Тер-рентий!"       — Рад знакомству, — несмело ответил ХРАЗ, протягивая Терентию свои манипуляторы для обмена приветственной энергией. Было забавно наблюдать, как малыша чуток коротнуло от контакта с роботом бо́льших габаритов, но после он более бодро пожал обеими ручками ладонь и ученого.       — Я вас помню, товарищ Лебедев! Так волнительно видеть перед собой двух моих создателей. Только я у вас раньше не был. И вы давно не посещали "Челомей". Дмитрий Сергеевич, можно мне сказать, что я скучал? Необычно навестить вас с шефом так внезапно, но вы мне как семья. Наверняка я правда по-настоящему скучал.       Слова ИИ легко смутили обоих учёных, но Лебедев так привык к разного рода неловкостям после создания Элеоноры, что не мог долго краснеть из-за них. Мужчина наклонился к столу, куда опустили робота и осмотрел его внимательнее, не теряя мягкого выражения.       — Итак, Дима, ты написал о его необычной реакции. Можно подробнее?       — Да-да. — Сеченов, кажется, давно потерял мысль. — С первой пробы вывести его на улицу, он принёс с собой, скажем так, артефакт — перо, которое... — Тут он снова замялся, покашляв. — Которое было утеряно по случайности. ХРАЗ отреагировал на это непредсказуемо. Он был так расстроен, что не мог внятно функционировать несколько часов. Полимерный контейнер был поврежден.       — Эмоциональность? Ух ты. — Глаза Лебедева загорелись истинно учёным интересом. Он взял маленький фонарик из кармана белого халата и посветил прямо на трепещущие в его сторону мигающие щупальца. Полимер внутри красной звёздочки слегка сжался, реагируя на яркий свет.       — Ты что же, малыш, привязался к найдинке? Мой хороший. — В отличие от Сеченова, Лебедев относился к своим созданиям чуть нежнее, поэтому со всем своим сочувствием погладил робота по голове и спинке, не отвлекаясь от своеобразного осмотра.       — Я не знаю как это точно назвать, товарищ создатель, — виновато зажурчал ХРАЗ.       — Конечно не знаешь. Неудивительно. Дима, почему ты не объяснил мальчонке причины человеческой привязанности? — Учёный обернулся на коллегу через плечо.       — Я не ожидал, что прогнозируемый нами этап формирования эмоциональности наступит так скоро. Послушай, его база данных о мире еще достаточно скудная. Я посчитал, что не время. — Дмитрий задумчиво прикусил губу и прижал указательный палец к подбородку, придавая своему лицу совершенно непривычный виноватый вид.       В очередной раз Сеченов с мрачным согласием отметил — Лебедев давно опередил его на десять шагов в перед. Он ценил и любил свои творения на каком-то совершенно ином недостижимом уровне, до которого Дмитрию, возможно, не дорасти никогда. Для этого нужна особая душевная организация, какую Сеченов иметь был не достоин.       — Как считаешь, действительно ли это этап формирования личности? — Спустя время молчания спросил академик.       — Может и он. Но малыш развивается достаточно быстро. А что ещё ты хотел от вынужденного родительства?... — С иронией кивнул Лебедев, задумчиво раздвинув жгутики ХРАЗа в стороны, совсем аккуратно просвечивая полимер внутри насквозь. Робот даже немного откинул голову, словно хотел уйти от прикосновений, поэтому учёный ласково забурчал:       — Тихо-тихо, не ерзай, сейчас быстренько посмотрим и отпустим.       И ведь действительно отпустил спустя ещё пару секунд. Края звёздочки быстро сомкнулись, причмокнув полимером. Спрятав инструмент, Алексей Владимирович с азартным видом потянулся за своей грушей.       — Так, Хранитель, мне нужно, чтобы ты подключился. Давай-давай.       Робот, как и положено любому хорошему мальчику, сначала глянул на Сеченова, кажется, ища немного поддержки от такого напора внимания к себе, а после одобрительной улыбки шефа всё-таки присел рядом с грушей, присасываясь щупами к разъёму.       — Проверим, что у тебя там за воспоминания, привязанности, ключевые события, — любовно болтал Лебедев, погладив ХРАЗа по согнувшейся спинке.       Груша быстро вывела на дисплей полимерную память, частично строго организованную, как у простых роботов. Ничего необычного: папки, файлы, записи, звуки... Лебедева умилила полупустая папка "воспоминания", стыдливо засунутая за тяжелую папку "рабочие термины".       Мужчина подозвал Сеченова ближе к терминалу для поиска самого начала. Лебедев сосредоточенно всматривался в идущую видеозапись, улыбаясь на некоторые моменты, а после, не дожидаясь окончания записи, одним жестом выключил ее, бархатно смеясь.       — Всё ясно, Дима. Этап таки начался! Но пока безобидный. Малыш ещё ничего в этой жизни не видел! Вот и проникся к вещице, связанной с ярким воспоминанием. Видишь, он сам сделал пометку.       ХРАЗ, сидящий напротив двух учёных, подогнул к себе ноги, анализируя странный поток нулей и единиц, описанных ярко-красным кодом как "стыд". Прошлый ХРАЗ ни за что не обратил бы на такую мелочь и толики своего внимания, но новый... Скажем так, он действительно не помнил многого, чтобы просто понять, что с ним происходит.       Зато все понимал Лебедев. Он с отцовской заботой поднял робота со стола на руки, ласково потрепав стеклянную звёздочку.       — И ведь так грустно вышло: игрушку отобрали, гулять больше не пустили. Обидели. — Лебедев звучал так заботливо, что у Димы всерьез закрались сомнения о собственной сущности бесчувственного сухаря.       — Ну-ка, смотри, что у меня есть...— Лебедев запустил руку в поясной карман, выуживая оттуда свои ключи с брелком в виде большой и весьма пушистой белой кошки. Игрушка действительно была покрыта шерстью и даже мягко сжималась синтепоновым наполнителем в пальцах ученого. Кажется, что-то такое буквально живёт у товарища Захарова, но это воспоминание оказалось заблокировано.       ХРАЗ мотнул головой, отгоняя ненужные коды, и вопросительно уставился горящими синими "глазками" прямо на брелок. Лебедев ловко отстегнул его от ключей и вручил роботу в руки.       — Теперь он твой, ХРАЗ, береги, ладно?       Крохотные ручки сомкнулись на спинке игрушки, обнимая ее, как самую большую ценность в недолгой жизни робота. Белая кошка со стеклянными глазками теперь была его собственностью — подарком в очень важный день, а потому в папке "воспоминания" приятным огоньком уведомления появилась новая запись.       — Спасибо, товарищ Лебедев! — Голос ХРАЗа журчал помехами, звучал отчаянно и восхищённо. Малыш смотрел на создателя и обрабатывал поток благодарности, сейчас возведённой в степень. Увы, он не мог отразить эмоции на своем лице и не знал, как выразить свою благодарность, оттого просто сжимал ручками брелок и совершенно не собирался отпускать.       — И помни, ХРАЗ, в привязанности нет ничего такого. Многие люди живут за счёт этого. А тебе будет полезно понимать нас и наши потребности. Все понял? — И дождавшись ответного кивка, учёный отец повернулся к Сеченову, до этого момента стоявшему в напряжённом молчаливом умилении.       — Скажи, Леша, а это не повредит? Я имею ввиду, процессы его формирования перемешались. Я надеялся, что его личность будет формироваться более стабильной и, не сочти за упрёк, серьезной. Пока же он слишком подходит на ребенка. И все эти вещи, подарки, прогулки... Это лишь дополнения. Могут ли они внести ненужную переменную?       — Позвольте напомнить, Дмитрий Сергеевич, — внезапно взял слово робот, осторожно поглаживающий кошечку в руках, — моё поведение обусловлено нестабильностью основы моего искусственного интеллекта. Я не подвержен эмоциональным перепадам в человеческом понимании, но во мне есть элементы личности, принадлежащие вам. Так что, когда вы называете меня ребенком, вы называете ребенком и себя.       Дмитрий Сергеевич вновь оказался пристыжен. Собственным созданием. Смех и грех. Однако ХРАЗ, потеряв былую уверенность, опустил голову и прижал к себе брелок так, будто его могли отобрать.       — Товарищ Лебедев, а можно задать вопрос?...Что делать с тем, что мне что-то нравится? Зачем мне может что-то нравиться? Для исполнения моих задач это просто не нужно. Но почему-то я способен интерпретировать взаимодействие с некоторыми объектами в эмоции положительного спектра. В этом нет смысла...       Лебедев и Сеченов коротко переглянулись: тревожно — со стороны Дмитрия, легко и спокойно — со стороны Алексея. Все это больше напоминало невинные детские вопросы в духе "почему небо голубое, а солнышко теплое" только отнюдь не на детские темы. ХРАЗ — их маленькое создание — совершенно запутался и с самым прямым вопросом смотрел на них в ожидании ответа.       — Смысл есть во всем, Хранитель. — Сеченов медленно опустился на стул. — Но, порой, поиск этого смысла не так уж и нужен. По крайней мере в человеческом понимании. А для тебя, как робота, уметь ценить или любить какие-то вещи это лишь особенность.       — Такая, какой не было ни у одного другого робота до сих пор, — добавил Лебедев, улыбаясь шире. — Поэтому учись беречь это чувство и то, что тебе дорого. Мы ведь договорились, мой юный коллега?       — Договорились.       — Тогда ХРАЗ, — Сеченов на момент нахмурился, но быстро принял прежнее выражение, — расскажи, как часто ты к чему-то испытывал... В общем, что тебе нравится. Теперь это будет очень важно.       По виду академика мало что можно было понять. Кажется, сама мысль о том, что что-то пошло не по его безусловно гениальному плану, его расстраивала. ХРАЗ выходил больше игрушкой, нежели инструментом развития человечества. Было ли в этом что-то плохое? Наверняка. Портило ли это настроение? Да. Но означало ли это тотальный провал? Конечно же нет. Поэтому оставалось смириться с положением дел и просто наблюдать, как ХРАЗ становится экспериментом, выходящим из-под контроля. Тем временем ИИ оказался сидящим на краю стола и тихонечко перечислял:       — Мне нравится свободно гулять по вашему кабинету, шеф. Мне нравится составлять таблицы для Академии Последствий. И мне нравится смотреть на небо ночью, когда вы оставляете меня у окна. Теперь мне будет очень нравиться подарок товарища Лебедева. — Хранитель Знаний недолго помолчал, будто подвиснув. — А ещё мне нравится товарищ Нечаев. Он хоть и грубиян, но ему интересен не только мой функционал, но и я сам, и моя прошлая модель. Он не имеет ко мне ожиданий. Мне показалось это интересным.       Лебедев, довольный все более раскрепощенной болтовней ИИ, попросил у Терентия две кружки чая. Он выглядел как победитель крупного спора, ну или как счастливый родитель сына-отличника. Волшебник же сидел неподвижно, задумчиво, замерев взглядом на милой мордашке плюшевого брелка — издевательски дружелюбного жеста для существа, спутавшего ему все планы.       Но злиться на ХРАЗа или ловить новую волну отчаяния было для упрямого Дмитрия Сергеевича невозможным. Только не сейчас, когда он только собрался с духом дать проекту новый шанс. Наивность и самая настоящая искренность в каждом новом шуршании голосового модуля сжимала Волшебнику сердце и заставляла улыбку бесконтрольно расползаться на лице. Он протянул роботу раскрытую ладонь, когда тот сам осторожно потянулся к нему, дополняя стыдливо, будто крупно провинился:       — За это время я понял, что мне нравится сенсорные контакты. Объятия или иные прикосновения в человеческом исполнении. Пусть я так и не понимаю до конца зачем люди — как вы говорили? —Целуются. Я не знаю в чем отличие разных видов объятий. Но мне это нравится, и я не хочу быть этого лишен.       Алексей Владимирович, успевший пригубить крепкого чая из красной чашечки, сентиментально заломил брови и взглянул на Сеченова, осторожно подобравшего робота на руки. Тот неловко и неуклюже прижал робо-ребенка к своей груди так, если бы тот действительно мог почувствовать тепло тела академика, мягкость ткани его одежды или особый очень спокойный и домашний запах, который так нравился Михаэлю.       — Никогда не будешь лишен, ХРАЗ. Теперь ты больше, чем машина.       Робот по очереди уложил руки на груди академика, отмечая совершенно новый, непривычный и нелогичный "алгоритм создания объятий".