Программный сбой

      ХРАЗ приобретал человечность. Может не самую настоящую — особенно, если кто-нибудь из учёных родителей оставлял его надолго в одиночестве. Но малыш охотно тянулся к каждой характерной мелочи, которая не была прописана в его коде. Он с наивностью ребенка складывал ручки за спиной, склонял голову в бок и неприкрыто любопытствовал, когда случайно заставал что-то новое. Раньше за ним такого внимания к человеческим эмоциям, эмпатии и парадоксам не замечалось. По крайней мере когда он был перчаткой. Сейчас же его слишком часто беспокоили вечные человеческие вопросы, отношения и межличностные конфликты.       Сеченов относился к этому с отцовской обеспокоенностью. К чему эти вопросы приведут его мальчика? Может он запутается? Свяжется с плохой компанией и станет гулять без шапки? Или, не дай партия, научится материться?       "Дима, это робот. Нам повезло, что после реинкарнации он по интеллекту превосходит рядового ВОВ-А6! Посмотри на это прагматично..." — Голос Харитона эхом раздавался по комнате, даже если ученого не было в ней вовсе. Сеченов уже давно заменил собственную достаточно мягкую критику на жёсткий рационализм друга. В этом был элемент свободы совести. И, безусловно, уважение. Но сейчас это мешало.       Михаэль, сидящий на диване в кабинете супруга, молча следил глазами за перемещениями последнего из стороны в сторону уже двадцать три минуты. Дима молчал и только больше зажимался в позе нездорового обмозговывания. Немец наконец перевел взгляд на не тронутую мужем чашку с любовью заваренного чая и недовольно нахмурился.       Сеченову очень повезло, что именно сегодня они оба могут себе позволить пропустить столько рабочего времени. Бывают дни, когда работа на предприятии замирает в ожидании — либо результатов, либо ресурсов. Это как глубокий вдох, прерывающий речь. Затишье. Поэтому Штокзаузен может торчать у шефа непозволительно долго, слушая и наблюдая, как он измеряет шагами собственный бескрайний кабинет. Но после нескольких недель бессонницы и сухомятки однообразный вид утомляет.       Немец буквально на секунду прикрыл глаза, чтобы увлажнить их и спустя секунду уже мирно сопел, склонив голову в бок. Напряжённые руки, сложенные на груди, не давали ему сразу съехать по низкой спинке дивана, а потому Сеченов заметил не сразу. Дима остановился посредине своего короткого маршрута и отнял ладонь от подбородка.       — Знаешь, Миша, мне нужно доходчиво объяснять ему. Да! Именно! Каждую мелочь. Это мое детище, я несу ответственность за то, что он знает и применяет и... Дорогой?       Сеченов впервые за долгое время обернулся на мужа. Тот спал сном человека, работающего без выходных последние две недели, что лишь частично не было неправдой. Из головы академика сразу сами собой испарились все самые сложные и тревожные мысли. Говорить перехотелось.       Мужчина опустил плечи и выдохнул. Что ж, его никто не слушал. Но это и не важно. Решение уже найдено. Михаэля ждёт лёгкий поцелуй в висок от присевшего рядом Волшебника. Просто так, за то, что несмотря на усталость выслушал его очередной нервный словестный выброс.       Лёгкую дремоту легко потревожить. Поэтому Михаэль все же приоткрыл глаза и сонно всмотрелся в светлое лицо напротив, не сопротивляясь, когда ему помогли откинуться на спинку дивана получше и даже когда снова поцеловали — самый уголок губ. В такие моменты тяжело думать о науке — в голове сразу мелькают самые банальные и человеческие романтичности. И иногда такой легкой эмоциональной глупости обоим учёным очень не хватало. Не грех было слегка забыться, а уже после подумать о том, чтобы уйти с работы пораньше.       Михаэль ласково от сонной неги провел ладонью по щеке супруга, убирая невесомые пряди тому за ухо. В ответ милое фырканье — смех от нежности. Обнимать его посреди рабочего дня слишком приятно и запретно. Поэтому, выжимая из момента все, немец выпросил ещё пару мягких и долгих поцелуев, прежде чем согласиться пойти отдыхать.       За табуированной романтикой со стола академика молча наблюдал один непрошенный зритель — ХРАЗ. Малыш вышел из зарядного устройства довольно давно, но заметив что-то новое, с профессионализмом исследователя не вмешивался в процесс до последнего. Стоило Сеченову раствориться в поцелуе подольше, ХРАЗ всё-таки тихонько подал голос:       — Простите, что прерываю, Дмитрий Сергеевич... Но что вы делаете?       Мужчина, почти лежащий на груди другого открывает глаза и резко выпрямляется, сразу поправляя галстук, будто две минуты поцелуев могли испортить его идеальный вид. К щекам приливает краска. Даже немного странно — заявить о свадьбе с мужчиной на весь СССР не было так стыдно, как предстать в компрометирующем положении перед собственным созданием.       Михаэль лениво посмеивается и так же выпрямляется, ловя лалонью пятна краски, медленно всплывающие на щеках академика.       — Товарищ Сеченов пытался уложить меня спать, ХРАЗ. У него почти получилось, — Ласково воркует немец, не испытывая и капли смущения.       — Тогда почему он вас облизывал, товарищ Штокзаузен? — В голосе ХРАЗа неожидано слышалось обличение. Он с насаждаюшим интересом издалека смотрел на двоих учёных.       — Это широко распространенная очень сложная методика, требующая максимального сосредоточения. — Михаэль получил осторожный тычок локтем в бок и снова хихикнул, целуя краешек серой жилетки.       — Товарищ Штокзаузен хотел сказать, что я люблю его и стараюсь заботиться о его здоровье. Поэтому и облиз-... ХРАЗ, напомни, чтоюы я рассказал тебе об этом позже. Сейчас нужно проводить товарища Штокзаузена в комнату отдыха. Посиди, пожалуйста, один пару минут.       Директор потянул не проявляющего сопротивление мужчину за собой к массивным дверям, составляя компанию супругу, чтобы оттянуть момент важного разговора с ИИ. Затронутая тема висела в воздухе давно: с тех самых пор, как Дмитрий объяснил ХРАЗу, в каких именно отношениях находится он и его зам. Тогда ученый обошёлся сухой конкретикой об институте брака, но о любви подробно пояснить не смог. Ни он, ни ХРАЗ не были готовы всерьез обсуждать подобное. Сейчас у гендира есть ещё немного времени подумать, как рассказать о такой тонкости, как человеческие чувства. Ведь в этом появлялась серьезная необходимость. И после только что произошедшей неловкости соскользнуть с темы на сухой академизм уже не выйдет.       ХРАЗ снова остался один. Опять его озадачили новым вопросом и просто ушли, даже не закрыв за собой дверь. Робот остался стоять неподвижно, обрабатывая через блок памяти понятие "любовь". Но осколки разбитой памяти прошлого корпуса с мелькающими то тут, то там видами романтических сцен не то что бы сильно сростались с глухим однобоким описанием из словаря.       Это было похоже на сломанный пазл, на невозможную головоломку, в конце концов, на любимую людьми недосказанность. ХРАЗ безумно обижался на себя, когда понимал, что не способен что-то понять. Складывалось ощущение, что все вокруг всё понимают. А он нет. От напряжённого анализа изрядно перегрелся процессор. Малыш глубоко вздохнул, охлаждая тельце. Присев на краешек стола академика, он привычно свесил ноги. Так почему-то легче думалось.       Итак, раз объект изучения в описании неясен, стоит изучить теорию глубже и воспользоваться доступными эмпирическими методами. В памяти вовремя нашлись более свежие фрагменты, где к академику прижимались в объятиях. Вот Лебедев ласково треплет его по спине в знак поддержки , а вот товарищ Захаров ворчит и даже не поднимает рук, когда Сеченов стискивает его своими тонкими руками. Вроде подходит. ХРАЗ делает пометку: "образец объятия". Но тут же стирает ее, когда листает до воспоминания объятий Михаэля и Дмитрия. Те обнимаются иначе: руки немца под руками супруга. Они взаимно нежно гладят друга, жмутся щеками к плечам и не расходятся за секунду, будто только соблюли формальность. Странно.       Наблюдение за объятиями толком ничего не дало. ХРАЗ понял только то, что смотреть на этот жест приятно и, что ему хочется так же. Настоящий ученый обязательно проводит опыт, чтобы убедиться в теории! Закрыв окна воспоминаний, малыш глянул на обе свои механические лапки и не придумал ничего лучше, кроме как обнять самого себя. Он скрестил руки и просто обхватил свои плечи почти до худенькой спинки, подражая движениям людей — слегка покачиваясь и поглаживая себя ладошками. Приятно. Ему однозначно понравилось.       — Теория подтверждена. Целостность изучения… всего два процента. — Это огорчало.       На этом понятнее эта ваша любовь не становилась. По запросу в сети "Демос"— " что такое любовь" — вылезло столько всякого информационного мусора, что малыш побоялся даже углубляться. Единственная статья, которая его заинтересовала называлась «важность качества в сексуальных отношениях супружеских пар. Разрешите себе быть искренним.» Но и ее ХРАЗ поспешил закрыть, стереть из сети и памяти,как только увидел откровенное видео, замаскированное под научную ценность. Малыш не был к такому готов. Это точно не любовь. Зачем же так кричать? Терзание себя таким количеством вопросов привело робота к неоднозначному: прошагав по столу Дмитрия Сергеевича, он снял трубку со стационарного телефона и набрал короткий номер, как это всегда делал шеф. Три коротких гудка и в трубке раздается бодрый голос:       — Лебедев у аппарата. Дима? Что-то хотел?       — Алексей Владимирович, это я…— ХРАЗ звучал искаженно. Возможно, он в какой-то момент осознал, что спрашивать о таком постыдно. —…Позвольте задать личный вопрос?       В трубке на секунду затихли, видимо подходя к аппарату поближе и откладывая текущие дела.       — Ты там опять совсем один? Где Сеченов?.. Ладно, сынок, спрашивай.       Робо-ребенок присел прямо на телефонный аппарат и обхватил мундштук обеими ручками.       — Я начал изучение очень распространённого явления. — ХРАЗ недолго помолчал. — Почему люди придают столько значения такому определению, как «любовь»? Почему Дмитрий Сергеевич сказал, что любит Михаэля Генриховича и не объяснил алгоритм поведения при этом процессе? Почему так называемые объятия настолько разнообразны и не классифицированы ни в одном из перечней? И что это все-таки значит? Ни в одном из доступных ресурсов нет четкого определения. Тот, кто писал определение в словаре Ожегова — вообще не разобрался в материале.       С каждым новым «зачем и почему» ХРАЗ звучал все более тускло. Осознание полного непонимания заполняло его код навязчивой мыслью собственной неумности. Лебедеву даже показалось, что тот озадачен этим даже слишком сильно.       — Ну-ну, ХРАЗ, это очень сложные вопросы. Безусловно, ты интересуешься, но, боюсь, тебе стоит быть готовым к тому, что четкого ответа, скажем так, не существует.       — Как это — не существует, товарищ Лебедев? — Робот зазвучал совсем обеспокоенно.       Мужчина кашлянул в кулак и стал подбирать слова.       — Люди очень разные: кто-то добрый и отзывчивый, обнимает всех подряд и любит все, что видит. А кто-то любит только себя и делает все только для себя, в чем, в прочем, нет ничего особо страшного. Любовь — это когда что-то нравится.       Мужчина задумчиво вздохнул. Вряд ли в его планы входила такая вечерняя философия вразрез собственным делам. Но он вещал, как терпеливый родитель:       — О, точно! Тебе ведь известно похожее чувство. Помнишь тот брелок от меня? Он же тебе нравится?       ХРАЗ обернулся на висящую на полке безделушку в виде пушистой белой кошечки и согласно угукнул, поддерживая прозревшее настроение ученого на проводе.       — Ну вот. Чувство, когда что-то нравится ты уже знаешь. Вот любовь — это еще больше и крепче. Процентов на двести. Но повторюсь: люди разные. Мы можем любить не только друг друга. Мы привязываемся к вещам и не хотим их терять, потому что расстроимся. Это тоже своего рода любовь. Мы можем ценить заботу о ком-то. Например, я могу сказать, что люблю тебя, потому что ты мое с ДимСергеичем детище. — Алексей так тепло рассмеялся в трубку, что ХРАЗу захотелось эмулировать улыбку.       — Ну и есть, конечно, любовь к своему делу. Например, товарищ Захаров так любит науку, что не любит всё остальное. Тем не менее, мы все любим и ценим его, как человека, пусть при встрече он порой ни «здрасте», ни «до свидания»…       — А если человек любит что-то, что не любит его? — Робот старался как можно скорее обработать поступающий в его память лингвистический сумбур возрастного создателя.       — «Насильно мил не будешь» — запомни это, Хранитель. Если ты кому-то не нравишься, обычно, сложно заставить его изменить мнение. Пусть и не невозможно, разумеется. — В трубке раздалось сёрпание. Наверняка ученый отхлебнул чая из своего три часа назад заготовленного кружкоподобного тазика с дурацкой надписью на латыни.       — А вы, Алексей Владимирович, любили когда-нибудь? Каково это? — ХРАЗ спрашивает прямо, не осторожничает. — Меня интересует эмоциональный аспект. Как я понял, любовь — это метачувствительное и физическое комплексное явление. И рассматривать его следует со всех точек зрения сразу. Но личный опыт может дополнить картину исследования.       — Любил конечно, да и сейчас люблю, что уж там…— На другом конце тушуются и слабо посмеиваются. — Ты знаешь, — Лебедев задумался, помолчал, поиздавал ряд задумчивых междометий и с улыбкой в голосе мягко вернулся к теме, — раз у нас такой откровенный разговор: мне нравится одна особа. Ты её конечно же не видел, но она…Необыкновенная. Сильная и волевая женщина. С шикарным личным узлом связи. — Лебедев расплылся во влюбленной интонации и улыбке, в прочем наскоро оправляясь.       — Так вот, к ней я испытываю самую настоящую влюбленность. Как в юности! Как будто хочется смотреть на неё и вспоминать, какой она была молодой красавицей. А потом подарить ей приятный подарок. Хотя что она любит я толком не знаю. А если и знаю, у нее это есть. Н-но хочется и пригласить! В кино например. Или нет-нет! Она частенько берет образцы из «Вавилова». Может договориться?... Беда в том, что откажется. О да, ХРАЗ, женщины нынче сложные… — Лебедев продолжал болтать и болтать. Будто его избранница заставила великого ученого забыть о рабочем моменте, и теперь он опустился с небес науки на облака чувств.       ХРАЗ перестал его слушать довольно быстро. Он ничего не понял. Пусть и было в словах Алексея Владимировича что-то высокое, трепетное и яркое. Но в теле маленького робота нет ничего, чем он мог бы это прочувствовать. А потому телефонная трубка была отложена на стол, а юный исследователь скользнул со стола на стул, со стула на пол и отправился искать ответы на тяжелые вопросы по всему Челомею.       Возможно, ХРАЗ надеялся найти кого-нибудь еще, кто бы объяснил ему столь сложное явление. И в порыве поиска этого «кого-нибудь» он забрел на этаж ниже кабинета ДимСергеича — в блок рабочих кабинетов. Здесь среди малых лабораторных классов очень часто проводил рабочие поездки товарищ Захаров. И его мнение о любви ХРАЗ знать почему-то не хотел. Харитон Радеонович выглядел как тот, кто физически не способен на любовь, как и, казалось бы, ХРАЗ. Но Хранитель был роботом буквально, а Захаров — все-таки оставался человеком.       Из одной из лабораторных комнат слышался тихий голос ученого, окрашенный нетипичной интонацией. Харитон ласково лепетал кому-то, называя по имени. Робо-ребенок осторожно выглянул из-за двери на помещение и лицезрел совершенно невозможное явление: товарищ Захаров, в шерстяном не по задумке свитере, нежно покачивал на руках большую белую, невозможно пушистую кошку с миловидной мордочкой. Довольное мурканье на руках её хозяина сочеталось с абсолютно радостным и непривычно теплым выражением лица учёного. Он проводил по щечкам своей красавицы пальцами, ерошил ей шерсть, приговаривал какая она у него хорошая девочка и даже пару раз касался губами лба между ушек животного, получая в ответ влюбленное фырканье. Редчайшее зрлище. ХРАЗ даже подумал, что своим появлением не вписывается в столь личный процесс.       ХРАЗ замер, сканируя. Очень похоже на бъект его изучения. Малыша коротнуло странным чувством: кошка Харитона была очень похожа на ту, что была подарена ему Лебедевым. Хотел ли он целовать и кружить свой брелок, подражая человеку перед ним? Возможно. Он приписал к этим эмоциям характеристику «люблю?» и оставил как есть.       Товарищ Захаров укладывал Мусю на рабочем столе, чуть выше рабочих записей, ласково усмехаясь на то, как пушистая подруга вытягивает лапки и все-таки мешает ему работать, когда ХРАЗ решил тихонько обозначить свое присутствие легким подёргиванием чужой штанины.       — А… «Детище», — с лица ученого мигом спало то светлое выражение, когда он опустил голову к своим ногам и легко подтянул к себе малыша за шкирку. — Тебе вроде как нельзя ходить одному?       — Я взломал балерин, — чистосердечно признался Хранитель, виновато высовываясь из звезды манипуляторами всего на пару пальцев. Ученый перед ним хмуро свел брови до глубоких складок и снисходительно усмехнулся, осторожно встряхивая робота в руках.       — Дима все время воспитывает каких-то преступников. — Захаров устало повел глазами и не стал поправлять очки. — Но раз уж сбежал, значит тебе что-нибудь нужно?        ХРАЗ был немягко опущен на рабочий стол. Мужчина быстро потерял к нему интерес, всматриваясь в «Грушу» и что-то печатая одной рукой, второй же не отвлекаясь от поглаживания мягкого брюшка Муси. Животинка на такое отзывалась приятным тарахтением, укладывая голову на собственных лапках, одним глазом наблюдая за железякой на столе.       — Она. — Робот указал на Мусю пальцем.       — Кошка? Слушай, она моя.       — Да нет же, товарищ Захаров. Вы же только что… вы её любите да? — ХРАЗ сделал пару шагов к пушистой красавице, заинтересовав ее своим специфическим запахом. Кошка приподнялась с лежачей позы, тыкаясь носом к замершему роботу, продолжая фыркать и опознавать его.       — И что же с того? — Харитон подозревающе хмурился, но звучал мягко, снисходительно. Оторвав взгляд от невесомой клавиатуры, он проследил как Муся тычется носом в механическую ладонь и несколько раз лижет голый корпус у груди не сразу отскочившего ХРАЗа. Его искусственный хриплый смешок для кошки был понятным сигналом, что существо не опасно и можно снова устраиваться поудобнее. Ученый ревниво вздохнул и, сохраняя невозмутимость даже когда ХРАЗ попытался погладить его любимицу, спокойно отодвинул его локтем поближе к себе и подальше от кошки.       — ХРАЗ, если не хочешь получить когтями по корпусу — не лезь. Мусенька — кошка с характером. А ты беспризорник, пришедший отвлекать меня от работы, пока родители не видят. Сиди тихо.       В пору было надуться и обидеться, но Хранитель такое эмулировал плохо — выходило слишком смешно. Поэтому он действительно приземлился на жопку, не отрывая взгляда шести синих огоньков от животного.       — Она хорошая. Я наблюдал за вами. И мне показалось, что я люблю кошек. Я же правильно интерпретировал её ответные вибрации, как положительный отклик на мою попытку коммуникации? — Теперь наивные глазки мигали Захарову прямо в лицо, пусть и снизу вверх. Ученый вздохнул тяжелее, чем хотел.       — Да-да, ХРАЗ, поздравляю. Ты открыл для себя удивительный мир любви к семейству кошачьих. Не мог бы ты разобраться сам? Я в няньки для роботов не нанимался.       — Вы хотите сказать, что у меня получилось? — Робот меняется в интонации, удивленно и тихо шурша помехами, наскоро поднимаясь на ноги.       — Вы сказали я умею любить? Хотя бы и это существо. У меня получилось? Теперь я знаю?       — Да прости партия, сколько вопросов…— Харитон Радеонович потерял всякое терпение, закатил глаза подальше и приложил ладонь к лицу, озадачив этим жестом счастливого ребенка. Его восторг притупился о чужую реакцию. Кажется, что-то не то.       — Но раз я умею это чувствовать, то как проявить это вербально? Это все еще требует классификации. Товарищ Захаров, я хочу разобраться, вы мне поможете?       Но не успел Харитон выдать что-нибудь непрофессионально несдержанное, как по коридору мимо двери послышалась знакомая скорая поступь.       — А… вот и твой безответственный папаша, — все так же пресно, с нотой мрака, выдал мужчина. Наконец-то его оставят в покое.       Дверь открылась и со скрипом отворилась к стене. Дмитрий Сергеевич с привычно озабоченным видом приближался к другу.       — Тоша! Ты не видел ХРАЗа? Я оставил его на минуту и он…       — …Успел в твоей манере вынести мне мозг. — Захаров поднял малявку за руку и протянул халатному смотрителю. — Он, как и ты, припёрся, отвлек, завалил вопросами и даже на Мусю мою посягал. А это уже наглёж, Дима. После чувств научи его ценить личные границы.       Сеченов подхватил робота под ножки, усаживая на своих ладонях получше. Он бегло осмотрел его корпус и, убедившись, что всё цело, осторожно прижал к себе. Переживал. Харитон на это только фыркнул.       — Подожди, Мусю? — Дмитрий изменился в лице. — Харитон, мы говорили о том, что кошке не место в лаборатории…       — Ты пришел за своим болванчиком? Забирай и уходи. Нечего мне и моей девочке нотации читать. — Харитон невежливо перебил и махнул рукой в пренебрежительном жесте. — И не дай партия я еще раз увижу его свободно щеголяющем и пристающим к работающим людям с глупыми вопросами.       — Что же он такого спросил? — Сеченов наконец звучал спокойно, с нотой озадаченности.       — Простите, Дмитрий Сергеевич, я всего лишь хотел понять явление, произошедшее утром. Вы и Михаэль Генрихович очень быстро ушли, поэтому я пошел сам. Но мое исследование уже имеет первичные выводы! И ваш пример позволил мне прийти к устойчивым концепциям!       — Дима-Дима, постыдился бы с мужем. На вас вон дети смотрят, — буркнул Харитон.       — Ну Тоша, не будь таким язвой, — тихо вздохнул гендир, еле сдерживая улыбку и нежное покровительство перед чужим восхищением. Он чувствовал безусловную ответственность за то, что потревожил любознательность ХРАЗа.       — Хранитель, я как раз хотел поговорить с тобой об этом…       — Только не показывай им фотографии со свадьбы Нечаевых. Тот ещё срам.       — Тоша!       Они вдвоем ретировались под облегченный вздох потревоженного учёного.       ХРАЗа прижимали к себе осторожно, будто бы он мог или хотел сбежать из чужих рук. В родном кабинете привычно светло и тихо, только на столе несвойственный бардак. Может быть Дмитрий Сергеевич искал что-то важное, например, его.       — Почему близнецы не пошли за тобой? — Аккуратно спросил академик, присаживаясь в рабочее кресло и усаживая робота перед собой, не отпуская его крохотный корпус из рук.       — Неизвестный сбой, — соврал ХРАЗ. — Я ушел сам.       — Понятно. — Сеченов помолчал. Чужую самоволку он просто так не оставит, но мысли ускользали в другое русло. Мужчина несмело покусал губы и все-таки собрался с мыслями, сложив руки перед собой в замысловатый жест.       — Послушай, ХРАЗ, ты ведь не виноват в том, что я так неаккуратно привлек тебя к стороннему исследованию. Ты не готов к такому аспекту человеческой интеграции. За время твоей первичной эксплуатации мы пришли к выводу, что перетаскивать тебя на сторону изучения эмоций немного, понимаешь, неуместно. Но ты начал интересоваться сам, и я не хотел тебе препятсвовать. Наоборот! Но далеко не все люди любят говорить о глубоких чувствах, а я, представь себе, вовсе не умею…       — Товарищ директор, — перебил его ХРАЗ, складывая руки за спиной, — я получил ответ сам, проведя исследование в дефиците информации. Возможно, мои тезисы неверны, но я пришел к выводу, что это явление до конца не изучено даже людьми, а в физическом смысле оно небуквально, а потому…       — Потому? — Терпеливо уточнил Сеченов после короткой механической заминки.       — Потому это просто невозможно знать на сто процентов. Можно только прожить. Неизвестное число раз за жизнь. И если вы позволите мне, я продолжу собирать данные для этого исследования. Хотя бы в рамках интеграции.       — Что ж, — Дмитрий задумчиво провел ладонью о ладонь, обдумывая. Он ожидал от разговора большей неловкости, собственной неопытности. А выходило так, что неловкого разговора за пестики-тычинки не состоится вовсе вместо этого верх брал академический азарт. — Пожалуй, ты можешь продолжить. Я даже подскажу тебе тему. Чуть легче и созидательнее. «Языки любви». Это такое же условное обозначение более сложных процессов, но объясняется оно видом проявления чувств. Например, утром ты застал то, что нравится Михаэлю. Такие люди, как он очень любят физический контакт: поцелуи, объятия, касания рук, поглаживания…— Сеченов показательно провел пальцами по железной макушке. — Без этого он бы вряд ли ощущал, что я люблю его в полной мере.       — Интересное наблюдение. Для того, чтобы человек понял, что ты его любишь, нужно знать его правильный язык? Какой же тогда ваш, Дмитрий Сергеевич?       Академик в ответ тихо посмеялся, скрывая всё-таки подступившее смущение. Тогда он не ответипил, но через несколько дней, на своем языке любви молча приподнес ХРАЗу подарок — маленький комплект одежды, как у настоящего ученого. Теперь, поправляя крохотный галстучек поверх коричневой деловой жилеточки робот всегда помнил, что его таким образом по настоящему любят.