Прикосновение тьмы

      Потихоньку у Дейнерис и Халбранда всё налаживалось. Их мир, будто затянутый мягким покрывалом, постепенно освобождался от старых ран, уступая место новым, нежным чувствам. Но, несмотря на мгновения спокойствия и обещания будущего, Халбранд иногда тонул в собственной тревоге. Он чувствовал, как его сердце сжимается от мысли о том, что они никак не могут зачать, и что в их доме, где так жаждали новой жизни, пустота могла ступить на её место.       Было совсем темно — ночь окутала хижину своей безмолвной тенью, а звёзды, словно мерцающие огоньки надежды, высоко сверкали на небосклоне. Под этим небесным сводом Халбранд, охваченный чувством нежности и печали, подошёл тихо к спящей рядом Маргери. Её лицо, едва освещённое мерцающим сиянием ночи, казалось ему самым хрупким сокровищем, которое он когда-либо любил.       С затаённым волнением он осторожно наклонился и, словно пытаясь подарить ей всю ту нежность, которой сам был лишён в эти мучительные дни, поцеловал её в макушку. Этот поцелуй был тихим обетованием, обещанием защиты и любви, но за ним скрывалась целая вселенная страхов.       Взор Халбранда, мило и нежно устремленный на неё, выражал не только тепло, но и глубокую растерянность — он чувствовал, как сердце его сжимается от того, что не может понять, откуда берётся это тревожное предчувствие.       Дейнерис, пробудившись от тихого поцелуя, почувствовала одновременно тепло и лёгкий холодок недоверия. Она посмотрела на Халбранда, в её глазах мелькали искры удивления и тревоги. В её душе всё ещё жили страхи — воспоминания о недавней потере, обещаниях и том, что будущее, казалось, может уйти в бездну.       — Будет ли в нашем доме радость нового начала? — тихо спросил Халбранд. — Мой свет… Халбранд глубоко вздохнул, его глаза, обычно скрывавшие мрак его прошлого, отражали вдруг искреннюю нежность. — Я никогда не хотел ребёнка… До встречи с тобой в мою душу не проникала мысль о продолжении жизни. В моем мире все было иначе. Там я лишь носил тяжесть своих грехов и боролся с тем, что сердце моё заполнял мрак. Но ты изменила всё.       Он замер на мгновение, словно подбирая слова, чтобы передать всю палитру своих чувств. Затем он продолжил, тихо и уверенно:— Когда я смотрю на тебя, в твоих глазах я вижу не только нежность и свет, но и надежду на то, что даже самые глубокие раны могут зажить. Твой смех, твоя доброта — они словно песнь, способная разогнать тьму вокруг меня. В этот момент я представляю, как наш ребёнок, с твоими глазами и твоей улыбкой, несёт в себе эту радость и жизнь. Он станет продолжением нашей любви, символом того, что даже после самых тяжёлых испытаний можно найти место для света и жизни.              Дейнерис слушала, чувствуя, как каждое слово проникало в глубину её души. Халбранд продолжал, взглянув на мерцающие звёзды, как будто в их свете жили ответы на все его вопросы.       — Ребёнок для меня — это не просто дитя. Это шанс создать что-то прекрасное, что-то, что переплетёт нашу судьбу и подарит миру утешение. — Я хочу, чтобы наш ребёнок стал живым доказательством того, что даже я, потерянный во мраке прошлого, смог найти свет. Пусть его появление пробудит во мне те силы, о которых я и не мечтал, и позволит нам обоим подарить этому миру кусочек надежды. Ведь когда я вижу тебя, я понимаю, что любовь способна творить чудеса — даже там, где раньше царила тьма.       Халбранд сделал паузу, чтобы его слова осели в воздухе, и её глаза, наполненные смесью удивления и умиротворения, встретились с его.       — Иногда мне кажется, что я тебя не заслуживаю... Я плохая жена.              Слова, сказанные едва слышно, заставили Халбранда замереть. Он почувствовал, как в его душе словно вспыхнуло что-то болезненное, необъяснимое. Как она могла так думать? Как могла сомневаться в себе, когда была для него всем? Его взгляд стал наполненным глубокой нежностью и решимостью.       Не колеблясь ни мгновения, он медленно опустился на одно колено перед кроватью, чтобы быть ближе к ней, чтобы она могла видеть его без всяких преград. Его рука легла на край постели, а голос, полный искренности и силы, зазвучал:       — Ты лучшее, что могло со мной произойти, Маргери.       Её глаза широко раскрылись от неожиданности, но она не отводила взгляда, словно боялась, что эти слова могут исчезнуть, если она перестанет слушать.       — Ты изменила меня. Сделала меня лучше.Его голос был полон той боли, которую он носил в себе до её появления, и той любви, которую она подарила ему. Он наклонился чуть ближе, чтобы она смогла почувствовать его тепло, его искренность.— Если бы ты знала, как я видел себя раньше… во тьме, в страхе, в вечном поиске искупления. Ты — свет, который осветил этот путь. Ты моя сила. Не смей сомневаться в себе. Никогда.       Дейнерис глубоко вдохнула, её глаза заблестели, её сердце билось быстрее. Она искала в его словах утешение и, наконец, нашла его. Он был её опорой, её защитой, её самым честным отражением.       Она тихо потянулась к нему, позволив своим пальцам коснуться его щеки.       — Ты правда так думаешь?       — Я знаю это, моя королева.       —  «Моя королева» слова разнеслись эхом по деревянным стенам, заставляя Дейнерис проникнуться воспоминаниями о грязных словах дотракийского дикаря из кхаласара Дрого.        — «Когда он умрёт, ты станешь никем», звучали тогда, как зловещее пророчество, лишавшее её силы, когда мужчины требовали подчинения и покорности. Но время изменило всё. Эти люди, от которых она когда-то отрекалась, получили своё возмездие в огне, и Дейнерис поклялась, что никогда больше не позволит боли прошлого затмить её веру в себя.       Халбранд же был другим. Обычный кузнец, который не покорялся чужим амбициям, он видел в ней не рабыню женского пола а равного себе. Он любил её за ту душу, что сияла в её глазах, за ту силу, что скрывалась под внешней стойкостью. Однако уже давно затаённая боль терзала Дейнерис: боль от тайны, которую она скрывала, и от страха, что, возможно, обманывая его, она предает ту любовь, что он ей дарил. Эту недосказанность она не могла произнести вслух, но Халбранд, чуткий к каждой её перемене, увидел смятение на её лице. В тот момент, когда она, почти шепотом, произнесла:       — Я люблю тебя. Его губы слились с её в нежном поцелуе, напоминая о том, как нежно может быть прикосновение, даже если внутри горят тысячи сомнений.       — Сесилия ненавидит меня, но тобой она дорожит. Именно поэтому мы ещё здесь. Его слова были искренним признанием, словно он вставил кусочек своей души в каждое слово. Дейнерис скривилась от боли и горечи, чувствуя, как внутри разрушается грань между прошлым и настоящим.       — Нет, — сказала она с легким вздохом, — она просто переживает за нас.          — Она думает — что я убийца       — Я знаю, что я не убивал Джо. Я верю в тебе, и Сесилия тоже поверит.       Неожиданно, раздался стук в дверь, прерывая этот тонкий момент откровения. Халбранд, собираясь защитить ту хрупкую атмосферу близости, встал и сказал, что откроет дверь. Прижимая её к себе, он прошептал: — Сиди тихо...Но прежде, чем уйти, он вновь нежно поцеловал Дейнерис, оставив её наедине с раздумьями.       Эти слова, наполненные обещанием защиты, эхом отозвались в её сердце. В этот момент Дейнерис испытала все перемешанные чувства: страх, сомнение, но и неодолимое желание верить в ту любовь, которую дарил ей Халбранд, даже если за ней скрывались тайны и недосказанность.       Халбранд почти дошёл до входной двери, когда тихо, словно тень, в комнату проскользнула Сесилия. Она уже давно накапливала в себе желание поговорить с Дейнерис наедине, увидеть её истинное настроение, узнать, что творится в её душе, ведь каждый раз, когда она пыталась уединиться, Халбранд, подобно зоркому дракону, неотступно охранял её, словно своё самое дорогое сокровище. Будто он знал, что она уже давно все про него поняла.       Сесилия, ступая босиком по холодному полу, тихо вошла в комнату. Дейнерис, сидевшая у большого окна, где мерцание звёзд играло на её чертах, подняла взгляд и едва заметно улыбнулась, будто приветствуя давно забытую подругу. Мягкий свет луны окутывал её, придавая образу эфемерную нежность.       — Как ты себя чувствуешь? — спросила Сесилия, садясь на край кровати, где Дейнерис только что немного оживилась от её появления, забыв о всех тревогах. Дейнерис, немного смущённо, но с искренней заботой в голосе, ответила:       — Я в порядке… Спасибо, что пришла.       Некоторую минуту между ними повисла тишина, наполненная невыразимыми эмоциями, пока Сесилия осторожно набиралась смелости продолжить:       — Но знаешь, Дейнерис, я должна быть с тобой честна. Мне не легче, когда я вижу, как Халбранд всё время рядом с тобой. Я не могу не думать, что что-то здесь не так. Я не доверяю ему.       Дейнерис моргнула, её глаза мельком отразили боль и неуверенность, словно в глубине души она уже слышала половину этих слов, но бессознательно боролась с ними:       — Я люблю его, Сесилия. Я не смогу и представить свою жизнь без него. Если тебе будет тяжело — я пойму, и мы уйдём, не обременяя тебя своей судьбой.       Сесилия встряхнула головой, её голос стал твёрдым, но слегка дрожащим от внутреннего пламени заботы:       — Нет, Дейнерис, ни за что я не оставлю тебя одну! Особенно не оставлю тебя в одиночестве с ним. Я вижу, как он смотрит на тебя, как будто им движет желание обладать. Я знаю, что он — убийца, что он не тот, за кого себя выдаёт. Мне кажется, за этой внешней ласковостью скрывается нечто тёмное, желание контролировать… обладать тобой в самых недопустимых проявлениях.       Дейнерис взглянула на свою подругу, и в её глазах промелькнула искра борьбы: между тем, что она чувствовала, и тем, чему учили её годы. Её голос, тихий, но уверенный, ответил:       — Я знаю, что у каждого есть свои тайны и демоны, Сесилия. Но, поверь мне, я чувствую в нём нечто большее. Его прикосновения, его слова — они заставляют меня верить в то, что я не одна в этом мире. Я знаю, что ты волнуешься, и каждое твоё слово звучит как забота, но я не могу просто отвернуться от любви, которую испытываю. Халбранд стал для меня опорой, и я верю, что в его душе есть место, куда сможет войти только настоящий свет.       Сесилия тяжело вздохнула, её глаза блеснули печалью, и она мягко, почти шёпотом сказала:       — Даже если ты сейчас не видишь все его стороны, я не могу умолчать о том, что он может быть опасен. Любовь — это прекрасно, но не позволяй ей затмить глаза, потому что это может обернуться болью. Я не оставлю тебя одну, Дейнерис, даже если придется противостоять ему и если он окажется не тем, за кого себя выдаёт.       Дейнерис опустила взгляд на свои сложённые в её руках ладони, словно пытаясь сбросить тяжесть сомнений, и тихо произнесла:       — Я знаю, мне страшно. Мне страшно верить в то, что он не способен на добро, но я люблю его, и в моём сердце ещё теплится надежда, что эта любовь способна исцелить даже самые глубокие раны. Твои слова важны для меня, Сесилия, и я ценю твою заботу. Но, пожалуйста, дай ему шанс доказать, что он — не просто тень прошлого, а человек, который может защитить меня и даровать тепло, которого я так жажду.       В комнате воцарилась деликатная тишина, наполненная противоречивыми эмоциями. Сесилия крепко сжала руки, но её голос был твердым:       — Я обещаю, Дейнерис. Я никогда не оставлю тебя одну, и если что-то случится — я буду рядом. Но помни -твоя безопасность и счастье важнее любых обещаний. Если его тени опять начнут появляться, скажи мне об этом. Дейнерис кивнула.

***

      Когда Халбранд открыл дверь, он замер на пороге от неожиданности. Его взору предстала Шелоб — та, кого когда-то величали Дочерью Бездны. Её появление было столь же ледяным и странным. Когда-то он нашёл её, умирающую в забвении, безнадежно дрожащее, умирающее жалкое существо. Он протянул руку, излечил её, и с той ночи Шелоб стала его верной слугой, а затем и любовницей, с которой он проводил одинокие вечера.       Для него их отношения были выгодным сотрудничеством: она, покорная его воле, без колебаний избавлялась от тех, кто ему не угоден, и всегда оставляла за собой шлейф ужаса. Но, несмотря на всю её преданность, Шелоб была полной противоположностью Маргери. Там, где Маргери излучала нежность и свет, Шелоб воплощала порок, мрак и разрушение.       Саурон невольно сжал кулак, пытаясь сдержать вихрь чувств, вспоминая, как однажды, избавив её от смерти, он даровал ей новую жизнь, но и навсегда связал своей судьбой. Её ледяной взгляд, скрывавший в себе бездонную темноту, был для него напоминанием о том, что его спасение оборачивалось вечной обязанностью — обязанностью держать её на расстоянии. Он никогда не подпускал Шелоб слишком близко, несмотря на ту жажду, с которой она смотрела и тихо требовала ласки..       — Шелоб, — пробормотал он, голос его был холоден, но в нём слышалась и неизменная решимость, — что ты здесь делаешь? Почему пришла?              Её губы извилисто улыбнулись, и в ответ она тихо произнесла, словно обволакиваясь звуками древних заклятий:       — Я пришла, потому что, даже свет твоей игрушки не способен навсегда изгнать тьму внутри тебя. Я здесь, чтобы напомнить тебе, кем ты был, когда спас меня, и кем ты стал в результате.       Взгляд Саурона оставался тяжёлым и неумолимым. Он чувствовал, как её присутствие, подобно ядовитой тени, пытается проникнуть в эту обитель света, которую он выстроил для неё. Этот контраст мучил его, издевательски напоминая о том, что даже самые выгодные союзы могут быть омрачены глубокой внутренней тьмой.       — Ты знаешь, Шелоб, — продолжил он с твердостью в голосе, — наши пути разошлись. Шелоб опустила взгляд, в её глазах мелькнуло желание приблизиться, слиться с ним в едином мраке, но её голос прозвучал с примесью боли и ожидания:       — О напротив мой лорд. Я всегда жаждала быть ближе к тебе... Пусть моя любовь — это нечто тёмное, она верна и неизменна. Только я вижу твою суть       Саурон тяжело вздохнул, чувствуя, как напряжение между ними перерастает в немую драму. Его взгляд скользнул по полу, по древним камням, которые слышали тысячи подобных признаний. Он знал, что он никогда не сможет полностью искоренить тьму, которую олицетворяла Шелоб, но и не мог позволить ей нарушить ту хрупкую гармонию, которую он так старательно хранил для Маргери.       — Ты останешься там, где твоя сила необходима, — тихо сказал он, отстраняя ее своей холодной властью. — Здесь не место для твоих сладострастных желаний. Мой путь выбран, и он ведёт не к тебе.       — Где она? – презрительно спросила она, на секунду она задумалась, а потом до нее дошло. — Неужели это правда, этого не может быть. Что она значит для тебя? Кто она, откуда родом?...Ах ты не знаешь? Не так ведь?             Его лицо омрачилось решительной тяжестью, а глаза вспыхнули искренним, почти болезненным пламенем. Он глубоко вздохнул, словно собираясь выпустить из себя всю ту бурю чувств, которую он в себе таил. Его голос, низкий и звонкий, раздался в холодном ночном воздухе:       — Она — искра, которая разбудила меня от многолетнего сна. Когда я впервые увидел её, я понял, что никогда ранее не испытывал подобного чувства. Она спасла меня от одиночества, от бесконечного блуждания в пустоте, и подарила ощущение самой жизни. — Лишь в её глазах я нахожу надежду, которую не смог найти ни в чём другом. С ней я осмеливаюсь мечтать о будущем, в котором вместо только темных дел и одиночных вечеров — есть тепло, нежность и, быть может, любовь, способная исцелить даже самые глубокие раны души, которые ты исцелить не сможешь. Она даёт мне возможность помнить, что я когда-то мог быть чем-то большим, чем просто тенью моего прошлого.       Шелоб, стоявшая рядом, почувствовала, как каждое его слово проникало в самые глубокие закоулки её разума. Её голос тихо дрогнул, и она прошептала:       — Правда? Вот как? И действительно… так всё должно быть? Что я, может, ошиблась? Что ты выбрал её, а не меня?       Саурон медленно опустил взгляд, но затем, нахмурившись, твердо произнёс:       — Шелоб, ты знаешь, какова твоя роль в моей жизни. Ты была спасена, и я помню ту безнадёжность, в которой ты находилась.       Его голос звучал твердо и решительно, а Шелоб почувствовала, как внутри неё медленно сгущаются чувства, переходящие от жадной страсти к осознанию своего неизбежного места в его жизни. Она сделала шаг назад, опустив глаза, понимая, что вся её тщетная попытка доминировать лишь усилила его убеждённость.       Шелоб стояла в мраке тени Саурона, сердце её билось бешено, а холодный огонь предательства пылал в глазах. Она не собиралась отпускать его, даже если предательство Саурона ранило её до самой души. Все годы верности, когда одним его взглядом она шла на убийство ради защиты его интересов, теперь казались ложью и пустотой. Адар был прав – Саурон никогда не любил её. В глубине души Шелоб всегда ощущала, что она была, инструментом в его темном ремесле, он не дарил ей любви, а лишь использовал силу её безусловной преданности.              Её голос, мягкий, но холодный, прорезал тишину, словно раскалывая самую темную ночь:       —Ты предал меня. Ты пошёл искать Дейнерис Таргариен, чтобы лично предотвратить пророчество, которое должно было свергнуть тебя, а вместо этого... развлекаешься с девчонкой, что встретилась тебе случайно!       В этой фразе звучало всё: боль, разочарование, гнев и обида. Каждое слово, как удар кинжалом, разрывали остатки её нежности, когда-то искренней, но давно затоптанной под ногами судьбы. Шелоб помнила, как один лишь взгляд ее господина заставлял её переступать любые границы, как она готова была совершить деяния, чтобы быть рядом с ним. И теперь – стена между ними выстроилась невидимыми календарями предательства. Она продолжала, голос её заплетался в вихре обвинений и мучительного раскаяния:       — Я была для тебя всепоглощающей – устраняла врагов, старалась быть твоей тенью, твоим верным клинком в темных делах. А ты... Ты никогда не чувствовал того, что я дарила тебе. Ты никогда не любил… Ты был злом, не способным на любовь, и я никогда не могла поверить, что могла заслужить хоть малую частичку твоей души.       Шелоб знала, что внутри она чувствует правду: Саурон в принципе никогда не испытывал искренних эмоций, его сердце было оковано холодной решимостью, лишённой любви. Он выбирал новый путь, ведомый долгом и необходимостью предвидеть угрозы пророчества, а её любовь для него всегда была лишь удобным инструментом, всего лишь эхом прошлого. Но даже осознавая это, её душа сопротивлялась – она хотела, чтобы его взгляд хоть раз задержался на ней с искренним теплым светом, как тогда, когда она была больше, чем просто слуга. И когда нибудь он также поступит с ней...Она вкусит боль любви, которую испытала Шелоб.       В ответ на её слова Саурон не произнёс ни звука. Его лицо оставалось каменным, глаза – холодными, как сталь, отражавшими лишь непоколебимую решимость идти своим путем. Ее голос вновь прозвучал, тихо, почти шепотом, но с горьким оттенком решимости: — Я не собираюсь отпускать тебя.  Ты – мой властелин, и даже если ты никогда не любил меня по-настоящему, я всегда верила, что между нами была связь. Но если ты забыл, что значит быть вместе, если ты выбрал пустые развлечения. Что ты ищешь в её свете, которого, как ты теперь думаешь, не хватает тебе?       Его безмолвное молчание говорило о том, что он останется верен выбранному пути – пути холодной необходимой жесткости, лишенного настоящей любви. Шелоб понимала, что её сердце было обречено на вечную неразделённость, но даже это не могло остановить её от борьбы за хоть малый отблеск эмоциональной теплоты, которую она когда-то считала своим святым предназначением.       — Что будет, если твоя возлюбленная узнает, что ты не просто человек из южных земель, а Темный Властелин Саурон?       На эти слова Саурон медленно остановился. Его лицо, обычно не изменчивое и лишённое слабостей, на мгновение стало напряжённым. Он посмотрел в пол, словно пытаясь собрать всю боль и решимость, а затем, почти шёпотом, произнёс:       — Она навсегда станет моей королевой. Мы будем править этим миром вместе…        Шелоб бросила на него пронзительный взгляд, полный горечи и обиды. Её голос дрожал от эмоций, когда она продолжила:       — Править миром? Ты действительно считаешь, что она способна примирить твою тьму? Что будет, когда она узнает тебя настоящего? Каким миром вы будите править? Вот увидишь! Она ослабит тебя. Таргариены ударят, по-твоему, самому уязвимому месту.       Саурон поднял глаза, его взгляд стал тяжёлым и ледяным, и на его лице промелькнула тень злости. Он сделал небольшой шаг вперёд, голос его стал ровным и твёрдым, как будто каждая его фраза была выкована в огне множества батальных ночей:       —Ты правду думаешь, что Таргариены смогут нам навредить? Отвечай! - голос его был холоден, но в нём читалась скрытая угроза, словно раскаты далёкого грома перед бурей.       Шелоб невольно почувствовала дрожь внутри себя — она знала, что играет с огнём. Её попытка проверить, насколько глубоко Саурон погрузился в свои чувства к этой Маргери, оказалась опасной игрой. Теперь, глядя в его глаза, наполненные темными всполохами эмоций, она поняла истину: девушка уже была в его власти.       — Вы потеряли ясность рассудка, мой лорд, — произнесла она осторожно, пытаясь скрыть тревогу. — Они воспользуются этим… Таргариены не упустят момент, чтобы нанести удар по Мордору. Они уничтожат всё, пока вы ослеплены ею. Саурон сделал шаг вперёд, его взгляд пронзал её, как лезвие кинжала.       — Ты ничего не понимаешь, Шелоб. Мы не слабы. Мы не уязвимы.       Он говорил не просто о себе. В его голосе звучало нечто большее — вера в свой путь, в их судьбу, в ту новую силу, которую он теперь обрел.       — Я не слеп, — продолжил он, голос его стал тише, но не менее угрожающим. — Я вижу больше и дальше. Маргери не враг. Она — моя королева, которой суждено быть рядом со мной. Вместе мы будем править этим миром и по-другому никак.       Шелоб не могла поверить своим ушам. Она ожидала холодного расчёта, жестокости, но увидела преданность — ту, которую он никогда не дарил ей.       — Ты ошибаешься... — её голос дрогнул.       — Нет, — Саурон наклонился ближе, его тёмные глаза блеснули. — Ты просто боишься принять, что твоя роль закончена. Она — моя судьба, и я не позволю никому, даже тебе, поставить её под сомнение.       Шелоб не ответила. В её душе кипел гнев, страх и осознание — Саурон был уже далеко за границей, которую она могла контролировать. Она лишь молча смотрела на него, пока не сделала шаг назад, оставляя его наедине с грядущей бурей, которую он сам призвал. Звезды над ними ярко мерцали, наблюдая за разворачивающейся историей, где любовь и власть переплетались в смертельном танце.       Она испарилась в воздухе так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь эхо предательства и тьмы. Саурон, ослепленный собственными мыслями, обернулся, услышав шаги позади себя. И вот, словно весеннее солнце, позади него предстала Маргери.       — Что случилось, мой свет? — спросил он ласково, изучая её тревожное лицо. — Почему ты вылезла из постели?       Дейнерис не стала давать прямого ответа. Её голос был тих и немного робок:       — Нет, ничего страшного… Просто я переживала, что тебя уже слишком долго нет, и я волновалась за тебя.       Халбранд мягко улыбнулся, будто прощая ей недопонимание, и нежно подошел ближе, будто пригласив её в свой мир. Он аккуратно поднял её на руки и начал целовать, даря ей всю ту безмолвную привязанность, которую мог выразить его взгляд. Затем, с легкой неуверенностью, он добавил:       — Это был наш сосед. Он просил выковать копыта для своей лошади, и я, конечно же, согласился.       На самом деле, это была ложь, небольшая выдумка, которую Халбранд предпочел оставить при себе. Он не мог сказать любимой, что к нему приходила женщина, безответно влюбленная в него и все остальное тоже, ведь неизвестно как Маргери могла на это отреагировать.       В этот момент, когда их взгляды встретились, весь мир вокруг будто замер в ожидании тайны, которую Халбранд твердо скрывал от своей возлюбленной. Он знал, что его ложь — лишь временный щит, ограждающий нежное чувство, которое он питал к ней, от невыносимой правды о том, что в его душе никогда не было места для нежности по отношению к другим.       Халбранд сидел в приглушённом свете комнаты, его мысли неслышно носились в кругу предстоящих дел. Маргери он сказал, что завтра ему предстоит целый день провести в кузнице, работая над ещё одним ответственным заданием. Он не хотел обманывать свою возлюбленную, но обстоятельства вынуждали его прикрывать правду ложью.       Пару дней назад Адар сообщил ему стратегические новости, от которых даже самые твёрдые нервы могли дрогнуть: Эйгон Таргариен, этот бесшабашный глупец, верхом на драконе Вхагар разнес крепость Остирит. Он был таким же неразумным, как его отец, и вся семья Таргариенов уже предрекла себя к неминуемой погибели. Он станет концом этой семьи.       Но самое мучительное было то, что для победы оставалась лишь одна цель — найти сестру Эйгона, Дейнерис, и расправиться с ней раз и навсегда, а затем отправиться за Эйгоном - королём семи королевств.       В голове Халбранда крутились противоречивые мысли, как бесконечное колёсико судьбы. Его стратегический план с Адаром требовал решений, которые тяжело давались его скрытому сердцу. Он должен был выслушать Адара и передать Маргери своему верному слуге. В его замке она не будет нуждаться ни в чем — ее будущие дни будут наполнены роскошью: лучшие наряды, изысканная еда, уют, созданный для королевы, которой должна быть предназначена не только победа, но и покой.       Избушка в лесу, где они жили раньше, была прекрасна, но ныне мир изменился, и здесь стало небезопасно.       В глубинах души Халбранд понимал — Шелоб была права. Мери навсегда стала его слабым местом. И вот в этот момент он осознавал: его выбор между долгом и страстью терзает его изнутри, наполняя его душу горькой тоской. Он знал, что предательство и ложь, хоть и временные, ранят её, однако без нее его собственное существование теряет смысл, и он вынужден идти на компромисс.       С одной стороны план Адара требовал решительных действий против далеких врагов, а с другой — он понимал, что если бы правда о его происхождении и его истинной сущности всплыла на поверхность, она могла бы разрушить всё, что он создал вокруг неё. Поэтому ему пришлось придумать рассказ о дне в кузнице, чтобы отвлечь её от опасных вопросов.       Халбранд вздохнул, чувствуя холодную тяжесть ответственности. Он вспомнил, как раньше его слова и взгляды разжигали в Маргери неподдельное чувство безопасности, а сейчас эти чувства стояли под угрозой амбиций далеких врагов. Его сердце билось быстрее, когда он думал о том, как когда-то, на заре их союза, она стала для него не просто частью его самого, а символом надежды на их лучшее будущее.       Теперь же, когда Адар предложил воплотить свой план, Халбранд должен был решить: как передать свою жену тому, кто сможет оберегать её в замке, где ей не придётся ни в чём нуждаться, и где она могла бы блистать, как никогда прежде, невредимая и окружённая дарами. Все эти мысли переплетались в его сознании, словно сплетения темных теней. Он видел в них как стратегическую необходимость, так и мучительную жертву личных чувств, ведь он никогда по-настоящему не любил никого, кроме той, кто стала его слабостью.