G.HOST

Первый звук — монотонное попискивание кардиомонитора, сливающееся с гудением кондиционера. Воздух пах сладковатым антисептиком. Чонгук открыл глаза, но мир оставался затянут маревом, будто его мозг всё ещё цеплялся за границы сна. Потолок над ним был белым, с сетью еле заметных трещин. — Сынок? — голос матери прозвучал издалека, будто из-под толщи воды. — Он приходит в себя! — это уже отец, его ладонь, шершавая от работы на стройке, сжала пальцы сына. Прикосновение было не привычным, поэтому сейчас оно обожгло – слишком реально, чтобы быть правдой. Он попытался повернуть голову на звук. Боль ударила в висок, острая и глубокая, заставив зажмуриться. Правый глаз различал лишь размытые силуэты: тумбочку, шторы цвета болезненной бледности, фигуры родителей, мельтешащие у кровати. Левый глаз упорно молчал. Не темнота. Пустота. Он моргнул – один раз, другой. Мир не прояснился. Где мяч? Где кроссовки? Мысли путались. — Где… — голос сорвался в хрип. Горло саднило, язык не хотел слушаться. Открывать рот было невыносимо больно. — Ты в больнице. Уже всё хорошо, — сказал Чонхён. Лицо старшего брата возникло в поле зрения — знакомые черты, но искажённые тревогой и усталостью. Морщинки в уголках глаз будто стали резче, синяки четче. Из-за меня. Мысль пришла сама собой, неумолимая. «Сон», — попытался убедить себя Чонгук. Сквозь морфиновую пелену мозг отказывался верить. Вчера он тренировался… зал…удар меча о кольцо… Нет, не вчера. Время расплывалось, как чернила в воде. Воспоминания ворвались обрывками: Пак, ухмылка. Шипение кожи. Крик: «Почему я?!» Тело пробила дрожь. Он дёрнулся. Боль пришла волной. Жжение на лице, будто под кожей тлели угли. Правый глаз поймал край белого бинта, врезавшегося в поле зрения. Давило на скулы, словно гипсовая маска, сковывая дыхание. Рука инстинктивно потянулась к лицу – снять это, увидеть, убедиться. — Не трогай. Врач запретил. — Чонхён заговорил мягко, но голос в тишине палаты прозвучал слишком громко. Он успел перехватить запястье брата, то того как его пальцы коснулись бинта. Чонгук замер. Его голова медленно повернулась в сторону брата. Он моргнул, пытаясь вернуть чёткость зрению, будто пытался разглядеть черты, которые знал годами. Левый глаз никак не реагировал. Чонхён замер, наблюдая за действиями младшего. Его взгляд был полон ужаса. Чонгук отнял руку слабым рывком, вырвавшись из крепкого хвата брата, и медленно провёл пальцами перед лицом. Правая сторона — пальцы чёткие, но как будто без привычного объёма, будто просто плоские линии, как картинка, левая — пустота. — Глаз… — прошептал он, и слово повисло в тишине палаты. Никто не смел произнести ни слово. Мать заплакала, прижимая к груди его здоровую руку. Чонгук попытался отдёрнуть её – боль резкая как кинжал, под рёбрами, и тупая тяжесть в груди вернули его в реальность с жестокой ясностью. Не сон. Отец, пристально смотрящий, — замер, сжимая кулаки. Чонхён, стиснув зубы, провел дрожащей рукой по плечу Чонгука, глядя куда-то поверх его головы: — Мы уже говорили с врачом после операции, он сказал…— он сглотнул, каждое слово будто давалось ему с трудом — Есть шанс восстановить зрение, но нужны ещё операции, время…очень много времени… Чонгук уже не слушал. В голове всплывали обрывки, яркие и обжигающие: раскалённый металл, вонзающийся в плоть. Холодный, методичный смех Пака. Буквы и цифры – LP9701B – на ручке плойки, отсвечивающие в полутьме спортзала как неоном. Он ненавидел эти цифры. Обрывки смеха пробирали до дрожи. За окном завыл ветер. Чонгук рефлекторно дёрнулся. Кардиомонитор тревожно участил писк. — Отдыхай, — сказал Чонхён, поправляя подушку с той же осторожностью, с какой разминируют бомбу. — Мы здесь, я рядом… Он закрыл единственный глаз. Под веками снова плясали искры — не морфиновые видения, а осколки памяти. Лето ещё не кончилось, но для него оно уже успело превратиться в пепел.

***

Дверь открылась бесшумно. Доктор вошел с отточенной тишиной, словно годы тренировал этот вход в палаты обреченных. Лицо – гладкое, безупречное, словно выточенное из холодного камня. Только глаза выдавали истину: глубокие тени под ними, взгляд остекленевший, отстраненный, как у патологоанатома перед вскрытием. Его голос был ровным, без интонаций, как зачитывание протокола: — Доброе утро, герой, — произнёс врач, щёлкая ручкой. — Меня зовут доктор Ким Тэян. Ты знаешь где находишься? Помнишь, что случилось? Чонгук кивнул, затем тут же пожалел — боль в виске заставила скривиться. Охранник… Кровь… LP9701B. Картинки мелькали, как в сломанном проекторе, заедая на самых страшных кадрах. Голова гудела от попытки собрать пазл: Спортзал. Пак давит на грудь. «Ты — никто». — Ты получил несколько ожогов третьей степени, — доктор щёлкнул ручкой ещё раз, будто ставя точку в диагнозе, — и несколько участков второй степени. Выжил — уже победа, — он сделал паузу, переводя совершенно беспристрастный взгляд на семью. Мать сжала край простыни, скрутив ткань в тугой жгут. — Повязки самостоятельно не снимайте — риск инфекции высок. Зрение в левом глазу… — Доктор сделал ещё одну паузу. — Повреждения серьёзные, но шансы есть. Мы сделаем всё возможное, но вам и…ему…тоже придётся постараться. «Лжёт», — мелькнуло в голове. Такой тон он слышал раньше — от онколога, сообщавшего о состоянии дедушки. Вежливая маска, за которой прячут обрывки правды. Врачи всегда так говорят, когда настоящая правда слишком жестокая, чтобы выговорить ее как есть. «Шансы есть» – значит «шансов нет или они слишком невелики». «Терпение» – значит «смирись». — Сейчас – абсолютный покой. Потом – пластика, реабилитация… долгий путь, — доктор убрал ручку в карман халата. Движение было финальным аккордом. — Кто? — голос отца прозвучал хрипло, сдавленно, дрожал от бессильной ярости. — Кто это сделал? Комната замерла. Чонгук почувствовал, как бинты на лице стали теснее. Он открыл рот, но слова застряли, будто горло перехватили проволокой. — Он еще в состоянии шока, — врач положил руку на плечо отца, тяжелую, успокаивающую, или сдерживающую? — Ему нужно время… — Пак… — имя вырвалось у Чонгука тихо, почти шепотом. — Богом. — выдавил он следом, будто через силу. Чонгук отвел взгляд, будто хотел сгореть, раствориться, чтобы это имя не висело в воздухе. Чонхён вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся на пол. — Этот ублюдок! Я убью его! Бессмысленно, — мелькнуло у Чонгука. — Сядь! — Отец рявкнул, впервые за годы повысив голос на старшего сына. — Ты прокурор! Не уличный бандит! — Полиция уже опросила охранника — сказал Чонхён, задыхаясь. — Он ничего внятного не сказал! Без показаний Чонгука…без его заявления… они ничего не сделают! Его отец… — Чонхён, успокойся! — снова сорвался отец. — Его отец… тот человек… он влиятельный… — мать впервые за полчаса заговорила, её голос дрожал, — У него связи… Чонгук закрыл единственный глаз. В палате стало слишком шумно, голова загудела. В темноте снова вспыхнул номер, среди спорящих голосов он всё ещё отголосками слышал смех Богома. — Полиция здесь, — доктор Ким прервал семейную сцену. Он смотрел прямо на Чонгука, — Они ждут в коридоре. Но только когда ты будешь готов. Ни минутой раньше. Доктор указал на кнопку вызова медсестры на пульте у кровати: — Если станет хуже, боль усилится, или… просто понадобится помощь. Нажмите. Через час я зайду снова. Он вышел. Когда дверь закрылась, Чонгук потянулся к стакану воды. Рука дрожала, жидкость пролилась на халат, оставив тёмное пятно. — Я всё расскажу, — прошептал он, глядя на брата. — Всё.

***

Ночью, когда родители и брат уснули на жёстких, скрипучих больничных креслах, он лежал неподвижно, уставившись в потолок. Боль стала фоном, как шум прибоя. Он мысленно снова и снова возвращался туда, в проклятый спортзал, как заезженная пластинка: — Богом, тыкающий раскаленным жалом плойки в глазное яблоко: «Ты думал, я позволю тебе забрать моё место?» — Чжэук, прижимающий его голову к полу: «Смотри, как красиво горит!» — Собственное отражение в осколках разбитого зеркала тренерской – изуродованный монстр, которого он не узнает. Рука сама потянулась к бинтам, к краю повязки на левой стороне лица. Пальцы дрожали. Он представил, как срывает их, как подходит к зеркалу в ванной… и видит... Живое пособие по последствиям насилия. Он замер. Леденящий страх сковал его сильнее любой боли. Не хочу знать. Не могу. «Лучше не знать», — решил он. Пусть зеркала мира сами расскажут правду, когда придёт время.

***

Перевязочная. Утро. Воздух густо пропитался запахом хлорки, антисептика и страха. Чонгук сидел на краю холодной кушетки, обтянутой клеенкой. Пальцы впились в край матраса, ногти белели от напряжения – единственная точка опоры в этом плывущем мире. Контролировать хоть что-то. Хоть это. Медсестра в синих нитриловых перчатках, лицо скрыто маской, методично, без лишних слов, снимала старые бинты. Металлические ножницы звонко щелкнули, разрезая слои пропитанной сукровицей и лекарствами марли. Каждый щелчок отдавался в висках, отсчитывая секунды до кошмара наяву. — Постарайтесь не двигаться, — её голос как будто тонул в нескончаемом шуме в ушах Чонгука. Шипение плойки. Смех. Крики. Последний слой марли отлипал с трудом, еле заметным влажным хрустом. Холодный воздух перевозочной коснулся обнаженной, обожженной кожи – мурашки побежали по спине, смешавшись с волной жгучего, нарастающего зуда и боли. Он замер, затаив дыхание. — Вам нужно посмотреть, — голос доктора Кима прозвучал за спиной медсестры. Спокойно. Неумолимо. Он стоял там, наблюдая. Хирург, оценивающий свою работу? Или тюремщик, показывающий приговоренному его будущее? Небольшое ручное зеркало поднесли к его лицу. Как орудие пытки. Чонгук инстинктивно зажмурил единственный глаз. — Откройте глаз, — мягко, но настойчиво поправил доктор Ким. — Это необходимо. Для вас. Он заставил себя посмотреть. Первая деталь — красно-розовая полоса на шее. Часть везикул вскрыта, другие остаются напряжёнными, наполненными прозрачной жидкостью с желтоватым оттенком. Шрам от первого прикосновения плойки. Правая сторона лица: — Щека покрыта струпьями цвета ржавчины, между ними — островки розовой грануляционной ткани, сочащиеся сукровицей. — Угол рта стянут вниз еле различимыми полупрозрачными нитями после операции. Кожа будто смята — как клочок бумаги. — Крыло носа обуглено, хрящ неровный, краями торчит из-под плотной корочки из крови, смешанной с сукровицей. Левая сторона: — Веко склеено жёлтым экссудатом, куска века нет. — Скула испещрена пузырями, наполненными лимфой — они колышутся при каждом вдохе. — От лба к виску тянется ещё один ожог с плотной красно-коричневой коркой — след от того, как он дёрнулся, когда Пак жёг его висок. Чонгука пробила крупная, неконтролируемая дрожь. Цвет нетронутых участков кожи на лице стал зелено-серым. Желудок сжался в тугой, болезненный узел, подкатила тошнота. Он не успел предупредить – тело согнулось в спазме, и его вырвало. Желудочный сок, вязкая слюна смешались со слезами, капнув на больничный халат. Медсестра отпрянула. Доктор Ким шагнул вперед, крепко удерживая его за плечо, не давая упасть с кушетки. — Дышите. Медленно. Чонгук поднял взгляд, оторвавшись от лужи на полу. В зеркале его встретил чужой. Искаженное, обожженное лицо. «Это я? Нет. Нет. Нет. Это не я» Рука сама потянулась к лицу, но врач перехватил запястье: — Не трогайте. Инфекция. Его пальцы задрожали. Боль была вторична. Главное — стыд. Стыд за то, что выжил. За то, что позволил превратить себя в это. Из правого глаза скатилась слеза. Она прошла по рубцовой «тропинке» от уголка глаза к подбородку. — Хотите, чтобы родные зашли? — спросила медсестра, протирая ему шею антисептической салфеткой. Чонгук резко, почти отчаянно мотнул головой. Нет. Ни за что. Его голос, когда он наконец заговорил: — Уберите… зеркало. Прошу. Ему сунули в дрожащую руку пластмассовый стакан с водой. Он оттолкнул его. Вода расплескалась, сливаясь с лужей рвоты на полу.

***

Палата. После смены повязки Чонгук вернулся. Он не плакал. Не кричал. Не пытался говорить. Его молчание было плотным, как свинцовая плита, оно давило на всех в палате, пугая мать больше любых истерик. Она гладила его уцелевшую ладонь, снова и снова шепча о чудесных пластических хирургах из Сеула, о революционных стволовых клетках, о светлом будущем, где все шрамы исчезнут. — Мы найдём лучших, сынок, — бормотала она, гладя его неповреждённую кожу на тыльной стороне ладони, — Самых лучших. Ты… ты снова будешь прежним. Будешь собой. Чонгук отвернулся к стене. Прежний он, гордость школы, идеальной со всех сторон, умер там, на холодном полу спортзала.