Сохранить свое

Некоторые концовки наступают не с громким взрывом, а с медленной, неумолимой болью — пока тишина не станет единственной вещью, которая все еще кажется твоей…

Год после битвы за Хогвартс

Июнь 1999

      Залы недавно отстроенного Министерства Магии все еще эхом напоминали военный мемориал.       Потолок, возможно, был отполирован, мрамор отремонтирован, портреты вновь зачарованы, чтобы снова улыбаться, — но ничто не могло стереть пятна, которые все еще оставались на стенах. Война проникла во все уголки волшебной Британии, и Министерство понесло самые тяжелые потери. Призраки здесь не были призраками — они были воспоминаниями. Лицами. Заголовками газет. Именами, высеченными на каменных ступенях скорбящими семьями, которые не хотели, чтобы их забыли.       Гермиона Грейнджер шла по этим ступеням, как будто шла на битву.       Снова.       За день до последнего суда над Пожирателями она уже была измотана.       Прошел год. Год с тех пор, как пал Волдеморт. Год с тех пор, как Хогвартс был превращен в руины и восстановлен. Год с тех пор, как умерли: Фред, Римус, Тонкс, Колин…       Она сглотнула.       Ее рука сжала папку, которую она держала в руках. Внутри были ее заметки, стенограммы, показания. Каждая страница, которую она собрала, готовясь к суду над Драко Малфоем.       Последнего.       Того, который либо закроет эту главу, либо вновь разорвет ее.       И она собиралась защищать его.       Не как друг. Не как сочувствующая. И уж точно не из сентиментальных соображений.       А потому, что это было правильно.       Потому что кто-то должен был выступить в защиту нюансов. В защиту правды. В защиту ребенка, которого втянули в тьму те самые люди, которые должны были его защищать.       Потому что справедливость без сострадания — это просто месть, прикрытая законом.       И все же…       Шепоты преследовали ее, как дементоры. — Грейнджер совсем размякла… — Она, наверное, сошла с ума… — Защищает Малфоя… что дальше, будет целоваться с ним в губы у всех на глазах?!       Слева от нее вспыхнула фотовспышка — репортер из Пророка делал записи пером, наполненным вопящими чернилами, которые визжали каждый раз, когда он ставил знак препинания. — Гермиона, дорогая! Цитата для читателей? Каково это — быть одновременно любимым проектом Министерства и новым защитником приспешников Темного Лорда?       Она не остановилась. Не вздрогнула. Просто подняла подбородок выше и продолжила идти.       Позади она услышала, как кто-то прошипел: — Чертова позорница. От героини войны до предателя за двенадцать месяцев!       Она повернула за угол и чуть не столкнулась с фигурой, одетой в элегантную темно-зеленую мантию.       Гермиона замерла.       Перед ней стояла Нарцисса Малфой, по-прежнему величественная, несмотря на пепел войны, окутавший ее ауру. Ее волосы были уложены в строгий пучок, на руках были изящные кружевные перчатки, а палочка была заметна у ее бока — не в знак неповиновения, а из чувства долга. Она выглядела худее, старше и совершенно не похожей на ту женщину, которая когда-то гневно смотрела на нее через разваливающийся мир.       Они долго смотрели друг на друга.       Затем Нарцисса склонила голову. — Мисс Грейнджер.       Гермиона, застигнутая врасплох, слегка кивнула. — Миссис Малфой.       Между ними наступила тишина. Тяжелая. Выдержанная.       Наконец Нарцисса заговорила тихим, ровным голосом. — Я знаю, что они говорят. О вас.       Гермиона не ответила. — Я знаю, что они будут говорить о вас и завтра. — Это не имеет значения, — тихо сказала Гермиона, — дело не в них.       На губах Нарциссы промелькнула небольшая улыбка. Усталая. Благодарная. Грустная. — Тем не менее… я хотела поблагодарить вас.       Гермиона моргнула. — Вы не обязаны благодарить меня. — Нет, — согласилась Нарцисса, — но вы заслуживаете ее.       Она залезла в сумку и достала плотный конверт. Печать была простая — без герба, без сургуча, только его имя, написанное мелким аккуратным почерком на лицевой стороне. — Мой сын попросил меня передать вам это. Он написал его вчера. Он… Думаю, Драко не ожидал, что вы его прочитаете, но надеялся, что, возможно, прочитаете.       Гермиона колебалась, но затем взяла письмо.       Перчатки Нарциссы коснулись ее рук. — Я не жду вашего прощения. Я даже не прошу простить его. Но… я хочу, чтобы вы знали, мисс Грейнджер, что то, что случилось с вами, с вашими друзьями, с вашим миром, не осталось незамеченным для меня. Я ношу это в себе. Каждый день.       Ее голос слегка дрогнул. — Я воспитала его, чтобы он был гордым. Я не воспитывала его, чтобы он выжил на войне.       Гермиона сглотнула комок в горле. — Но он выжил. Как и вы.       Нарцисса посмотрела ей в глаза. — Да. И теперь мы все должны жить с последствиями.       Она отступила на шаг, кивнула и без лишних слов повернулась.       Гермиона осталась одна в коридоре, с холодным конвертом в руке.       Она медленно открыла его, сердце колотилось.       Письмо внутри было кратким. Прямым. Без прикрас.

Грейнджер,

Я недавно узнал, что ты решила выступить в мою защиту. Я не знаю, почему, и не считаю, что заслуживаю этого.

Я не буду просить прощения у Визенгамота. Не буду оправдываться за то, кем я был и что сделал.

Я приму последствия своих поступков — как и положено мужчине.

Но я хотел… отметить твое мужество. Не только в этом случае, но и всегда.

Спасибо.

Д. Л. М.

      Вот и все.       Никаких чувств. Никаких эмоций. Никаких объяснений.       Он писал ей, как будто она была посторонним человеком.       И, возможно, она и была. Возможно, теперь все они были.       Но что-то в этой спокойной решимости его слов, в отсутствии горечи или саможаления — беспокоило ее.       Она не понимала, почему он это написал.       Не понимала, почему именно ей.       Но завтра она все равно будет стоять перед судом. Она и Гарри.       Не ради него.       А потому, что кто-то должен был напомнить им, что люди могут меняться — и что справедливость требует большего, чем наказание.       И когда она сложила письмо и сунула его в папку, Гермиона поняла еще одну вещь:       Этот суд касался не только Драко Малфоя.       Он касался всех их.       И о том, кем они решили стать на руинах и пепле.

***

      Лампы на Гриммо 12 мерцали тусклым светом, стены были покрыты тенями, которые казались тяжелее, чем обычно. В помещениях, где когда-то обитал Сириус, по-прежнему царила тишина, и хотя они очистили пол от проклятий и избавились от ядовитых артефактов семьи Блэков, ничто не могло стереть прошлое.       Гермиона стояла у камина, скрестив руки так крепко, что пальцы онемели. Она ни разу не села с момента своего прибытия.       Гарри сидел напротив нее, сгорбившись на краю кресла, с полупустой кружкой чая, которая остывала в его руках. Его палочка лежала забытая на столе. Его глаза были красными, но не от слез. — Ты знаешь правду, — повторил он, на этот раз тише, — ты знаешь, кем он был. И кем всегда будет.       Гермиона сжала челюсть. — Я знаю правду. Я знаю его правду. И я знаю правду, которую никто не хочет произносить вслух: он был ребенком, Гарри. — Трусом, — пробормотал Гарри. — Пешкой, — поправила она, — под действием манипуляций взрослых. Испуганным. В отчаяние. — У него все равно был выбор. — Как и у тебя. Как и у Рона. Как и у меня. В том году мы все сделали выбор, которым не гордимся. Сделали невообразимые вещи.       Гарри вздрогнул. — Я не оправдываю его поступки. Я оправдываю тот факт, что он не тот монстр, каким его хочет запомнить мир. Он не убивал. Он не пытал. Он не сбежал, когда мог. Ты это знаешь. Ты видел это. Он отдал тебе свою палочку.       Гарри посмотрел на свои руки. — Ты всегда его защищала, — сказал он наконец, — даже на шестом курсе. — Нет, — ответила она, — я защищаю правду.       Прежде чем Гарри успел ответить, за их спинами скрипнула дверь.       Вошел Рон, с красными глазами, с перекошенным воротником мантии, с ярким запахом огневиски, витавшим вокруг него, как сожаление.       Гермиона замерла.       Гарри тоже.       Рон окинул их горькой улыбкой. — Все еще спорите о своем любимом Пожирателе смерти?       Гермиона промолчала.       Рон слегка заплетался языком, прислонившись к стене. — А что тут спорить? Он виновен. Мразь, как и все его сородичи. Должен остаться в Азкабане, этот маленький хорек! — Рон… — предупредил Гарри. — Нет. Пусть говорит, — сказала Гермиона ровным, отстраненным тоном.       Рон прищурился, глядя на нее. — Что, ты опять его защищаешь? Ты всегда была такой сострадательной. Не могла удержаться. Сначала домовые эльфы, потом Снейп, теперь Малфой. Может, у тебя есть особый тип?       Она напряглась. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — О, неужели? — насмешливо спросил он, — ты половину войны проговорила о «справедливости» и «честности», а теперь ты любимица Министерства. Марионетка. Даешь интервью, машешь палочкой на балах, делаешь заявления для прессы, как будто это что-то значит. А тем временем моя семья страдает, а меня отправляют на обучение в Аврорат, как будто я не только что участвовал в чертовой войне. Что-то никто не просит меня дать интервью или переписать какой-то дурацкий закон. — Я не просила ни о чем из этого, — прошипела она.       Рон рассмеялся, низким, неприятным смехом. — Ты могла бы отказаться. — Я отказывалась, — резко ответила она, — но они заставили меня почувствовать вину. Ты заставил меня почувствовать вину. Вы оба. Я дважды пропустила встречу с родителями по поводу устройства слежения, потому что вы оба хотели, чтобы я пошла на какое-то чертово интервью для Ведьминого досуга.       Ее голос сорвался. — Меня целый год таскали как военный трофей! Балы, пресс-конференции, чертовы церемонии открытие Министерства… — У всех нас были обязанности… — Я не хотела их! — воскликнула она, — я хотела уехать. Уехать в Австралию. Снять заклинание, которое наложила, чтобы защитить единственную семью, которая у меня осталась. Но вы оба… вы оба меня останавливали. Снова и снова. Я осталась ради вас!       Гарри сдвинулся с места, чувствуя себя неловко. — Гермиона…       Она повернулась к нему. — Не притворяйся, что не знаешь. Я умоляла вас обоих позволить мне уехать в Австралию. Я просила, и каждый раз мне отвечали, что нужно подождать. «Еще одно мероприятие, Гермиона». «Еще одна чертова церемония». Вам нужно было, чтобы я стояла за вашей спиной, чтобы люди не забыли, что мы тройка. Чтобы вы оба не выглядели идиотами каждый раз, когда открывали рты, чтобы что-то сказать.       Гарри выглядел уязвленным. — Вы заставили меня выбирать между тем, чтобы быть героем и быть дочерью, — прошептала она, — и я выбрала вас. Снова.       В комнате воцарилась тишина.       В окно постучали — резко, ритмично.       Большая и гордая сова нетерпеливо стучала по стеклу. Гермиона подшла к окну, открыла его и взяла письмо, которое держала сова.       Печать была незнакомой — с тисненым изображением южной звезды и золотой палочки.       Ее руки дрожали, когда она открывала его.

Уважаемая мисс Грейнджер,

Ваши родители найдены. В настоящее время они проживают в Мельбурне под именами Венделл и Моника Уилкинс. Их здоровье стабильное. Если вы желаете начать процедуру восстановления памяти, Департамент магического благополучия готов оказать вам помощь.

Пожалуйста, ответьте в ближайшее удобное для вас время.

Советник Мирея Фортескью, Австралийское отделение

      Она долго смотрела на пергамент. — Я могу вернуть их, — прошептала она, — могу привести их домой. — Ты все еще об этом? Как же глупо, — фыркнул Рон.       Гермиона уставилась на него. — Они — твое прошлое, Гермиона. Мы победили. Теперь это твой мир.       Ее губа задрожала, но она не заплакала. — Ты думаешь, я должна забыть их?       Рон пожал плечами. — Они никогда не были частью этого мира. Зачем снова их возвращать? — Ты эгоистичный, невежественный… — Ладно, хватит, — перебил ее Гарри напряженным голосом.       Гермиона повернулась к нему, глаза ее пылали. — Нет. Не делай этого. Не защищай его. Не снова. Не как всегда.       Гарри отступил, нахмурившись. — Он не в порядке. Он скорбит. — Я тоже! — крикнула она, — но я не использую это как повод для жестокости. Все время.       Она посмотрела на них, дрожа. — Я говорю, что у тебя есть я, — сказал Рон, сделав шаг вперед, в глазах его светилось что-то мрачное, — у тебя есть моя семья. Этого достаточно, не так ли? Что еще тебе нужно? Тебе не нужно гоняться за призраками. — Рон, не надо, — попытался сказать Гарри, уже чувствуя себя неловко.       Рон скривил губы. — Нет. Она должна это услышать. Она всегда такая высокомерная — святая Гермиона, самая умная ведьма на свете, но все равно не знает, когда остановиться.       Гермиона сжала руки в кулаки. — Я защищала тебя.       Выражение лица Рона на мгновение изменилось. — Я поддерживала тебя. Я спасала твою задницу. Снова и снова. — Ну, поздравляю, — горько сказал он, — хочешь еще одну медаль?       Гарри встал и сделал шаг вперед. — Ладно, хватит. — Ты думаешь, что теперь ты слишком хороша для меня, не так ли? — взорвался он, — после всего, что мы пережили, всего, чем я пожертвовал ради тебя, ты хочешь вернуться к этим маглам, как будто мы никогда не имели значения!       Она отшатнулась, как будто ее ударили. Ее голос прозвучал холодно, отстраненно — слишком спокойно для того, как сильно она дрожала. — Не смей сравнивать то, что я сделала, чтобы защитить свою семью, с твоим чертовым эго. Я разорвала нашу помолвку, потому что не могла выйти замуж за человека, который меня не видит. Который меня не уважает. Ты не любил меня, Рон — ты любил идею обо мне, ту, которая осталась с тобой, когда никто другой не остался. — Чушь, — прорычал он, — ты моя. Ты всегда была и будешь моей! — И только потому, что Лаванда Браун слишком травмирована, чтобы быть с тобой! — крикнула она, — ты согласился на меня. А теперь хочешь, чтобы я была тебе за это благодарна.       Лицо Рона покраснело. — ИДИ НА ХУЙ!       Он повернулся, схватил ближайшую вещь, фоторамку с их тремя, и швырнул ее через комнату. Она разбилась о стену с грохотом, и осколки стекла разлетелись по полу.       Гермиона вздрогнула. Сильно. Гарри бросился вперед. — Рон! Да что с тобой, черт возьми?!       Рон указал на Гермиону, дрожа от ярости. — Она — вот что не так. Она всегда была такой. Искажает факты. Играет жертву. Ведет себя, как будто она единственная, кто когда-либо страдал! — Я любила тебя. Я пыталась, — голос Гермионы дрогнул. — Ты бросила меня. — Я пережила тебя.       Эти слова висели в воздухе, как проклятие.       Рон теперь тяжело дышал, грудь его поднималась, ноздри раздувались. — Ты думаешь, что ты лучше меня. Лучше быть одной, но только не со мной. Ты глупа, если думаешь, что кому-то нужна, кроме меня. Будь одна.       Гермиона встретила его взгляд. — Нет. Я думаю, что я повзрослела. А ты, по-моему, все еще тот мальчик, который сбежал из палатки посреди войны, потому что стало тяжело.       Наступила тишина.       Гарри выглядел так, будто у него перехватило дыхание.       Рон открыл рот, но не произнес ни слова.       Гермиона повернулась к Гарри. — А ты. Ты стоял в стороне. Снова. Как всегда.       Он выглядел опечаленным. — Он не хотел бросать…       Она рассмеялась. Это был ужасный звук. — Он хотел. А ты смотрел. В следующий раз он ударит меня по лицу.       Гарри выглядел беспомощным. — Не говори так. Я… я не знал, что делать… — Ты никогда не знаешь! — крикнула она, — не тогда, когда я нуждаюсь в тебе. Не во время войны. Не тогда, когда газеты начали разрывать меня на части. Не тогда, когда я умоляла тебя о помощи! — Я тоже устал, Гермиона! — взорвался Гарри, — почему я всегда должен быть тем, кто все исправляет? Кто выступает посредником? Кто берет на себя вину? А ты? Ты когда-нибудь делала достаточно?       Эти слова прозвучали как пощечина.       Гермиона ошеломленно уставилась на него.       Она сделала шаг назад. Затем еще один. — Когда я делала что-то достаточно? — прошептала она, — ты так думаешь?       Она посмотрела на них обоих, опустошенная. — Я варила для тебя многосоставное зелье, когда мне было двенадцать. Сражалась с оборотнем в тринадцать. Помогала тебе на Турнире трех волшебников, когда все остальные отвернулись от тебя. Чуть не умерла в Департаменте тайн, потому что ты не послушал меня. Я спланировала охоту на крестражи. Я взяла на себя ответственность за твои ошибки. Меня пытали за то, что я родилась, потому что ты не смог удержаться от того, чтобы произнести глупое имя. Я удалила себя из жизни своих родителей, чтобы защитить их, а потом осталась здесь — ради тебя.       Никто из них не сказал ни слова. — Хочешь знать, когда я сделала достаточно? — прошептала она, — когда я осталась. Я уезжаю в Австралию. Я найду своих родителей. И я исправлю то, что сломала.       Рон усмехнулся. — Хорошо. Беги. Это то, в чем ты хороша. — Я не убегаю. Я уезжаю. Это разные вещи, — сказала она в последний раз посмотрев на него.       В последний раз взглянув на Гарри со слезами на глазах, она аппарировала.

***

      На следующее утро Министерство магии было окутано тишиной, воздух застыл, как будто скорбя о том, чем здесь все стало. Последний суд над Пожирателями смерти привлек не только журналистов, но и волшебников и ведьм со всех уголков Британии. Это был конец войны, которую они, казалось, не могли похоронить, и мальчик, оказавшийся в ее центре, последний остаток некогда величественной фамилии, должен был получить свой приговор.       Драко Малфой.       Гермиона Грейнджер вошла в зал суда без предисловий.       Ее мантия была простой, черной, не по фигуре и строгой. Ее локоны были зачесаны назад в пучок, лицо было без макияжа, палочка висела безжизненно у ее бока. Не было сопровождающих из Министерства. Не было друзей, идущих следом. Не было улыбки для фотографов снаружи.       Она перестала улыбаться.       Она не смотрела на первый ряд, где сидел Гарри в окружении Кингсли и двух старших авроров.       Она не взглянула на Рона, сидящего рядом с Перси, на лице которого уже застыла привычная усмешка.       Она даже не посмотрела на Драко.       Не потому, что не хотела, а потому, что не могла. Не после вчерашнего дня. Не когда ее сердце все еще было раненое, окровавленное и обнаженное до костей.       Вместо этого она вошла в свидетельскую кабину, подняла правую руку и принесла присягу.       Гермиона Джин Грейнджер, героиня войны. Выжившая в войне. Ее пытались сломить в пытках, заставить склонится, сломали палочку, но она выстояла.       Ее голос, когда он прозвучал, был как сталь, обернутая шелком. — Мисс Грейнджер, подтверждаете ли вы свое присутствие в поместье Малфоев во время событий апреля 1998 года? — Подтверждаю. — Можете ли вы подтвердить, что обвиняемый, мистер Драко Малфой, был там в то время? — Да. — Принимал ли мистер Малфой активное участие в пытках, которым вас подвергала Беллатриса Лестрейндж? — Нет. — Он пытался это предотвратить?       Молчание.       Гермиона сжала пальцами край стола.       — Нет. Не активно. Но он не присоединился к ним. — Он высказывался против вас? — Нет, — ее голос стал еще тише. — Он когда-нибудь поднимал палочку против вас, Гарри Поттера или Рональда Уизли в последние месяцы войны? — Нет.       Пауза. — Считаете ли вы, что мистер Малфой представляет угрозу для общества?       Гермиона подняла глаза — не на зал, не на Визенгамот, а на древние каменные колонны, окружавшие их. — Я считаю, что Драко Малфой был ребенком, которому семья, погрязшая в страхе, поручила выполнить невозможную задачу. Я считаю, что он вырос в мире, который научил его ненавидеть таких людей, как я, и все же, когда это имело значение, он не убил. Он сбежал. Он колебался. Он совершал ошибки. Но не стал тем, кем они хотели его видеть.       По залу прошел шепот. — Вы считаете, что ему следует предоставить изгнание вместо тюремного заключения? — Да, — твердо ответила она, — не потому, что он заслуживает жалости. А потому, что он заслуживает шанс доказать, кто он и кем может стать. — А если он потерпит неудачу? — Тогда пусть с ним разберутся в рамках закона. Но не судите его за то, кем он может стать. Судите его за то, что он сделал. И за то, чего он не сделал.       Не было драматического финала. Никаких пафосных речей.       Она спустилась с трибуны.       Она прошла мимо Рона, не взглянув на него, хотя он пробормотал что-то жестокое — что-то о кровоточащих сердцах и змеях. Она не услышала этого.       Но Теодор Нотт услышал.       Он сидел сзади, скрестив руки, закинув ногу на ногу, как будто с трудом терпел все это зрелище. Он смотрел, как она идет по проходу, молчаливая, сдержанная и явно покончившая со всеми ними.       И его глаза сузились, когда она прошла мимо.       Рон был слишком занят хмурым взглядом, чтобы заметить медленный, нарочитый взгляд Тео.       Через час суд возобновил заседание.       Гермионы уже не было там, чтобы услышать приговор.       Драко сидел неподвижно на стуле, с нечитаемым выражением лица.       Мантии членов Волшебного суда зашуршали, как листья на ветру, когда судья поднялся. — В знак признания его роли в войне, его сотрудничества в ходе восстановительных работ и показаний, представленных здесь сегодня, суд предлагает мистеру Драко Люциусу Малфою два варианта.       Список был зачитан медленно и четко. — Вариант первый: пожизненное заключение в поместье Малфоев под постоянным наблюдением. Лишение права пользоваться палочкой и магией до конца жизни. Ограничение на поездки. Пожизненная конфискация наследства. — Вариант второй: десятилетнее изгнание в страну по его выбору, ограниченное использование палочки, контролируемые медицинские и профессиональные разрешения, приостановка наследства на весь период. Размер выплачиваемой компенсации определяется Визенгамотом и может пересматриваться ежегодно по мере необходимости. Восстановление возможно после пересмотра по истечении всего периода изгнания. — У вас есть двадцать четыре часа, чтобы принять решение, мистер Малфой.       Драко встал. — Мне не нужно двадцать четыре часа, — сказал он ровным голосом.       В зале раздались вздохи. — Я выбираю изгнание.       В зале суда раздались возгласы — половина из них выражала недоверие, половина — возмущение.       Но Драко не дрогнул. Он повернулся, кивнул своему адвокату и снова сел на место.

***

      Когда Гермиона наконец ускользнула, небо над министерством было окрашено в цвета грозового света. Она не разговаривала с прессой. Она не вернулась на Гриммо. Она даже не пошла домой.       Ее ноги привели ее в безопасное место. В место, где она могла быть собой.       Таунхаус Кингсли в Ноттинг-Хилле когда-то принадлежавший его прабабушке. Двери всегда были открыты для нее. Защитные заклинания всегда пропускали ее.       К моменту ее прибытия ее мантия промокла насквозь, а сапоги отяжелели от лондонского дождя. Она не стучала. Ей и не нужно было.       Входная дверь открылась сама собой.       Кингсли стоял в прихожей с чашкой чая в руке, а в его глазах читалось понимание. — Я все думал, когда же ты придешь, — мягко сказал он. — Мне нужно уехать, — сказала она без предисловий, голос ее был охрипшим от судебного заседания и от боли, которую она не позволяла себе почувствовать, — мне нужно уехать в Австралию. Мне нужно начать процедуру восстановления памяти родителям. Мне нужно… черт возьми… мне нужно стать кем-то другим.       Кингсли не вздрогнул. Он отошел в сторону, чтобы пропустить ее, и закрыл за ней дверь с тихим щелчком.       Тепло его гостиной обволокло ее, как одеяло. Камин уже был зажжен. Из чашки, стоящей на столе, поднимался пар с ароматом жасмина. — Я уже подал документы, — сказал он, как будто они обсуждали что-то столь же простое, как заказ пергамента.       Гермиона моргнула. — Что?       Он улыбнулся. Не широко — мягко, грустно. — Ты никогда не собиралась оставаться, Гермиона. Не после всего, что произошло. Не после того, как ты пролила кровь за страну, которая продолжала просить тебя проливать еще больше.       Она с трудом сглотнула. — Я… — Я знаю, — сказал он, — знаю.       Он протянул ей чай. Она не стала пить. Ее руки дрожали слишком сильно, чтобы держать чашку ровно. — Сегодня, после суда… — начала она, едва слышным голосом, — мне показалось, что все развалилось.       Кингсли опустился в кресло напротив нее. — Потому что так и было.       Гермиона в недоумении посмотрела на него. — Я слышала, что ему предложили выбрать между изгнанием и домашним арестом. И они ожидают, что я буду сидеть здесь и аплодировать, потому что, по крайней мере, это не Азкабан.       Кингсли сжал челюсти. — Они хотели на ком-то отыграться. А он был последним, кто остался. — Я думала, что помогаю, — прошептала она, — думала, что если я выступлю — если встану там и скажу правду — они ко мне прислушаются. — Они тебя услышали, — сказал Кингсли. — Но услышать не значит понять. А понять не всегда значит поступить правильно.       Ее глаза наполнились слезами. — Я так устала, Кингсли.       Он наклонился и взял ее за руку, сильную и уверенную. — Ты сделала достаточно.       Эти слова подействовали на нее как бальзам. Такой, в котором она не осознавала, что нуждается. Не от Гарри. Не от Рона. Даже не от своих родителей.       Но от того, кто ее знал и видел, что с ней происходит. — Ты всегда была моей любимицей, — сказал он, слабо улыбаясь, — не говори об этом другим. Я буду все отрицать.       Гермиона рассмеялась — мокрым, хриплым и настоящим смехом. Она опустила глаза. — Я чувствую, что разбиваюсь на кусочки уже месяцами. Годами. — Тогда пора собраться воедино где-нибудь в другом месте, — сказал он, — где-нибудь, где от тебя не ждут, что ты будешь исправлять чужие ошибки, сжигая свою жизнь дотла.       Она вздохнула, задрожав. — Ты действительно думаешь, что мне стоит уехать? — Я думаю, — медленно сказал Кингсли, — что тебе пора перестать просить разрешения.       Он встал, подошел к своему столу и вернулся с толстым свитком пергамента, запечатанным темно-синей сургучной печатью. — Международная конфедерация волшебников и Совет по магической безопасности прислали это две недели назад. Они просят тебя присоединиться к их руководству в Австралии. Помоги им восстановить то, что разрушила война. Они хотят, чтобы ты помогала сформировать новую политику, содействовала в возмещении ущерба, создавала защитные механизмы для уязвимых магических сообществ за пределами границ. Их штаб-квартира была здесь, рядом с магловской ООН, но после Вольдеморта они решили перенести ее в менее враждебную страну с большими возможностями для переговоров.       Он сделал паузу. — Они хотят тебя, Гермиона.       Она раскрыла рот от удивления. — Почему ты мне не сказал? — Потому что я знал, что ты не поверишь, что заслуживаешь этого. По крайней мере тогда.       Она уставилась на печать в своих руках. — Это слишком. — Нет, — сказал он, отступая на шаг. — Это как раз достаточно.       Дождь за окном стих, и наступила тишина. — Я уеду через три дня, — тихо сказала она, — после того, как соберу вещи. После того, как отправлю письма.       Кингсли кивнул. — А когда ты будешь готова вернуться — если ты будешь готова вернуться — проекты Совета будут приняты. Ты сможешь вернуть их. И я позабочусь, чтобы их двери были открыты здесь, в Британии, если именно здесь произойдет перелом.       Она подняла глаза, красные от слез. — Ты действительно это сделаешь?       Он улыбнулся. — Ты — семья, Гермиона. Ты всегда будешь моей семьей.       И тогда — тогда она наконец заплакала.       Не от усталости.       Не от чувства вины.       А от облегчения, которое пришло, когда человек, которому ты доверяешь, наконец сказал тебе, что можно перестать страдать.