Of Silk and Iron

Очередная неделя пролетела достаточно заметно, но не безрезультатно. С каждым новым утром, с каждым солнечным лучом, с каждым часом работы и каждым шагом по коридорам замка в голове Мидории медленно вырастал план. До ужаса простой и в то же время почти невозможный, но такой манящий, что отказаться от него казалось выше человеческих сил. Очередная служанка, пытавшаяся внушить ему очередное правило, очередная маленькая пакость, которых становилось всё больше в отсутствие Герцога, — всё это напоминало ему о доме. О месте, где он распоряжался всем и где никто не смел ни поднять на него взгляд, ни тем более перечить господину. И в голове Изуку, словно маленькая лампочка, вдруг зажглась мысль. Идея, простая до нелепости, но такая естественная, будто единственный возможный выход. Она укоренилась мгновенно. Сбежать. Пока Герцога нет в королевстве. Пока стража ходит расслабленно, не ожидая беды. Пока существует хотя бы крошечный шанс, и этот едва заметный просвет наполняет омегу уверенностью, надеждой и почти забытым вкусом свободы. Каждое воскресенье около семи вечера в замок прибывают купцы. Они привозят меха, ткани, редких зверей, всевозможные диковины из других королевств — всё, что могло бы заинтересовать Герцога или принести пользу его землям. Сейчас этими приёмами занимался Тодороки: он, как главный, встречал, принимал товары и беседовал с приезжими. Купцы неизменно оставались на ужин — за столом обсуждали дороги, торговые традиции, слухи с границ, после чего отправлялись обратно, редко задерживаясь дольше одной ночи. Мидория не раз подавал им ужин и краем уха слушал рассказы о маршрутах и странствиях. И сегодня как раз было воскресенье. Он задержался в зале дольше обычного, чересчур заинтересованный происходящим. Шото почти не говорил, лишь внимательно слушал длинный, увлечённый монолог купца, и это только играло на руку Изуку. Торговцы приезжали с большими экипажами и тяжёлыми повозками, чтобы увезти как можно больше товара. Они не задерживались нигде, собирали всё, что могло быть продано, и двигались дальше. Если это не шанс, то другого Мидория просто не видел. Он наблюдал за каждым движением: где останавливаются повозки, кто подносит корм коням, кто отвечает за выгрузку, в какой момент караван остаётся без присмотра, бывают ли перерывы и насколько долго купцы наслаждаются обществом высокородных. Шестерёнки в голове крутились так быстро, что он едва успевал фиксировать детали. План постепенно складывался. Через неделю, примерно в это же время, он должен быть готов исчезнуть вместе с одной из повозок. Куда увезут его кони, уже не имело значения. Главное — выбраться из замка, который никогда не спрашивал его воли. *** Музыка мягко лилась по залу, словно тёплый шелк, обволакивая всех присутствующих. Омеги, поддерживаемые крепкими руками партнёров, плавно кружились в танце, наслаждаясь тёплым вечером. Скрипки, сплетаясь с фортепиано, выводили нежные мелодии, поднимая настроение, а разговоры свободно перетекали от одного господина к другому, пока слуги снова и снова наполняли бокалы вином. Идиллию вечера сопровождал звонкий смех омег, что с явным интересом стремились оказаться ближе к статному, богатому альфе. Его сильные руки уже обнимали талию двух девушек: одна склонялась к его уху, шепча что-то игривое, пока вторая светилась широкой улыбкой. Алкоголь давно затуманил разум гостей, но никого это особо не смущало. Слуги подавали закуски к длинным столам, оркестр менял мелодии одна за другой, и вечер тёк своим размеренным, слегка размытым ходом. — Вы такой мудрый, господин… будь вы Королём, ваше царство процветало бы. — щебетала одна из девушек, пытаясь привлечь внимание мужчины. Альфа только усмехнулся. Трон всегда оставался для него далёкой, почти недостижимой целью. Он — сын Короля, который никогда не считал нужным отдавать власть легко или без борьбы. Отец с детства давил на него, смеялся, твердил, что только после его смерти Томура сможет попытаться завоевать трон, и то шансы будут ничтожными. По коже пробежал холодок от воспоминаний о тяжёлых разговорах, но уже в следующую секунду Шимура вдыхал сладкий аромат духов и понимал с абсолютной уверенностью: однажды он всё же получит корону, и никто не сможет встать у него на пути. Другая омега продолжила шептать ему на ухо что-то из разряда откровенного, подмешивая в слова сладкий феромон. Прижимаясь к его шее, она глубоко вдыхает его запах, и мужчина, пусть нехотя, но позволяет этим уловкам действовать. В зале было душно, приторно, шумно, и его исчезновения никто бы даже не заметил. Радостная девушка взяла мужчину за руку, увлекая его прочь из зала, поднимаясь к покоям. Голова гудела — Томура решил, что это алкоголь и шум. Больше всего ему сейчас хотелось тишины и сна, но раскрасневшаяся, пышногрудая девица, похоже, имела совершенно иные планы. Её дыхание сбивалось, она не замолкала ни на секунду, а в конце, отпустив его руку, и почти вприпрыжку бросилась открывать двери, шепнув что‑то вроде «догоняй». Шигараки лишь усмехнулся. Он никогда в жизни не бегал за омегами. Никто из них ещё не оказался настолько достойным его внимания. Он шёл своим размеренным шагом, ничуть не ускоряясь. Проходя мимо открытого балкона, откуда прекрасно была видна полная луна, разливавшая свет по всему коридору, Шимура уловил едва заметный запах. Не насыщенный, не тягучий — скорее лёгкий намёк на пробуждающийся аромат, нежность какого-то цветка. Ему даже захотелось вдохнуть глубже, чтобы уловить его лучше. И, как человек, который себе ни в чём не отказывает, он просто повернул и вышел на балкон, пытаясь взглядом найти источник аромата. В кресле сидел маленький мальчишка, глядя на луну. Его ноги болтались в воздухе, а пальцы теребили край костюма. Он даже не сразу заметил присутствие, полностью погружённый в своё тихое уединение. — Похоже, балл не слишком тебя увлекает?— Шимура не стал скрываться и сразу дал понять о своём присутствии. Зелёные радужки мгновенно повернулись к нему: удивлённые, возмущённые таким вторжением. — Во-первых, я — Господин. Прошу соблюдать субординацию. А во-вторых… если вы нашли меня здесь, значит балл и вам наскучил. — он произнёс это с таким тоном, будто хотел добавить недовольное цоканье и наверняка закатил глаза, но отвернулся слишком быстро, чтобы мужчина успел это заметить. Улыбка медленно расползлась на лице альфы. Ситуация показалась ему забавной, почти трогательной. Маленькая омега, по виду даже не достигшая совершеннолетия, так уверенно перечила принцу. Он явно не представлял, с кем разговаривает, иначе не позволил бы себе подобной дерзости. Хотя ирония была в том, что омега первым упрекнул его за вольность. — Вы правы, Господин, — заметил Томура, — Хотя в вашем возрасте меня привлекала компания луны куда меньше. — В моём возрасте? Я вам его не озвучивал. Так что с вашей стороны крайне неуместно так выражаться. Кто вас учил общению с омегами? Я бы с удовольствием раскритиковал этого учителя. Шимура не сдержал смех. Великолепно. Этот мальчишка подмечал каждую мелочь, мгновенно оборачивал её против него, находил повод для колкости в любом слове — и всё это только подогревало интерес. — Вы хотя бы знаете, с кем беседуете, Господин? Неужели приличия позволяют вам так легко задевать альфье эго? — спросил он, не скрывая улыбки. Мидория растерялся всего на мгновение, но даже этой короткой паузы, как ему казалось, было достаточно, чтобы выглядеть невежественным. — Если ваше эго задетo — это ваши сложности. Я не вкладывал в слова ничего оскорбительного. — отмахнулся омега, отворачиваясь и практически демонстративно закрывая от него лицо. Видеть этого наглеца ему совершенно не хотелось. Пришёл, нарушил тишину, задал глупые вопросы — просто ужас. Только Шигараки хотел ответить, как чьи-то руки обвили его плечи. Приторный голос пропел: — Томура, я уже заждалась, любимый. Почему ты так долго? Теперь закатил глаза уже он. Запах, исходивший от девушки, был настолько сладким, что Шимуре стало неприятно. Невинная, почти уютная атмосфера диалога исчезла полностью, когда омега поднялся со своего кресла. Прямая осанка, идеально выглаженный костюм, взгляд — резкий, холодный. — Прошу дать пройти, господа. — бросил он и ушёл. Шимура не пожалел ни о чем. Тем более о Виоле. ***   Утро в замке начиналось удивительно мягко. Солнечный свет, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, ложился на каменные стены тонкими золотыми полосами, словно сам день осторожно входил в покои, стараясь не нарушить их тишину. Воздух был тёплым, почти несезонно ласковым, наполненным запахом свежего камня, старого дерева и едва уловимых травяных нот, доносившихся из садов. — Сегодня определённо прекрасный день, — негромко произнесла Очако, словно делясь этой мыслью не столько со служанкой, сколько с самим миром. — Погода словно благословляет нас… кажется, даже теплее, чем обычно. Она сидела перед высоким зеркалом в резной раме, положив ладонь на округлившийся живот — жест был почти инстинктивным, защитным. В её позе не было ни напряжения, ни тревоги, лишь спокойное ожидание и тихая, светлая радость. Служанка стояла за её спиной, аккуратно проводя гребнем по длинным блондинистым волосам, стараясь не зацепить ни одной пряди — движения были выверенными, почти церемониальными. — Определённо, госпожа, — отозвалась девушка после короткой паузы. — Вы… хорошо себя чувствуете? В её голосе сквозило беспокойство, которое она старалась скрыть за почтительностью. Омега слишком долго находилась вдали от своей альфы, а ребёнок под сердцем рос, всё сильнее нуждаясь в родных феромонах. Это знали все, кто хоть немного понимал природу таких союзов. — Пока да, — и на её губах появилась тёплая, искренняя улыбка. — Тем более я получила вести… что Химико и я скоро встретимся. Имя альфы прозвучало почти шёпотом, но в нём было столько нежности, что служанка невольно улыбнулась в ответ. Омега слегка прикрыла глаза, словно позволяя себе ненадолго утонуть в сладких мыслях. — Столько времени прошло… — продолжила она тише. — Так что я в ожидании. Девушка за её спиной действительно улыбнулась — осторожно, едва заметно. Их союз всегда вызывал у неё искреннее восхищение. Химико Тога — главный шпион короны, фигура, внушающая страх и уважение, непредсказуемая, холодная, порой безжалостная — рядом со своей женой становилась другой. Внимательной. Терпеливой. Почти пугающе нежной. Она оберегала омегу так, будто весь мир представлял собой угрозу, а та была единственной драгоценностью, достойной защиты. Служанке казалось, что по-настоящему мягкую улыбку на лице Химико можно было увидеть только здесь, в этих покоях, и только в присутствии её жены. И замок жил ожиданием. Коридоры наполнились шёпотом, шаги слуг стали быстрее, кухни работали без отдыха, а стража выглядела непривычно собранной. Всё говорило о скором возвращении главных хозяев. Казалось, даже каменные стены знали, что этот день важен. Все ждали. Все готовились. Все — кроме одной омеги. *** Изуку не брал с собой лишнего. В маленький наспинный мешок он положил лишь самое необходимое: немного еды, флягу с водой и пару тёплых мехов, чтобы не замёрзнуть по дороге домой. Ничего больше. Каждый лишний предмет был бы обузой, напоминанием о страхе, а он не мог позволить себе быть медленным. Последнюю неделю он был почти незаметен. Тихий, покладистый, сосредоточенный, он больше не витал в облаках, не задерживал взгляд там, где не следовало. Работу выполнял безупречно, будто стремился стать частью каменных стен, незаметной тенью, которую никто не вспомнит. По ночам, когда замок погружался в сон, Изуку тренировал тело. Осторожно, чтобы не разбудить стражу, растягивал мышцы, укреплял руки, учился терпеть усталость. Днём он добровольно вызвался кормить лошадей — и именно там познакомился с конюхом, седым, приветливым стариком с добрыми глазами и грубыми, уверенными руками. Тот учил его без лишних слов: как подходить к животному, куда смотреть, чтобы не напугать, как читать движения ушей и хвоста, как держаться в седле и в повозке. Изуку слушал жадно, впитывал каждую мелочь. Ему было нужно всё — любой клочок знаний мог однажды спасти ему жизнь. Он был готов. И морально, и физически. План продуман до мелочей, пути назад не существовало. Омега внутри горела решимостью — странной, почти болезненной. Да, его не пытали, не морили голодом, не поднимали на него руку. Но чувство несправедливости, стыд за собственное положение, жгучее желание пройти через это испытание и вернуться домой оказались сильнее спокойного ожидания и покорного молчания. В воскресное утро Мидория пожаловался на головную боль и тошноту. Он выглядел достаточно бледным, чтобы его словам поверили. Госпожа Сирилла, не желая неприятностей за завтраком, оказалась благосклонной и позволила ему остаться в комнате. Для Изуку это была маленькая победа. Но расслабляться он не собирался. День тянулся мучительно медленно. В ожидании прибытия купцов он прокручивал план снова и снова, от начала до конца, проверяя каждую деталь. Всё, что ему требовалось, — добраться до повозки в тот момент, когда торговцы будут заняты вином и беседами в большом зале, а затем тихо покинуть эти земли. И вот, наконец, это случилось. За окнами раздался стук копыт по каменной мостовой. Он выждал. Смех разливался по замку, отражаясь от стен лёгким эхом, разговоры становились громче, свободнее. Омега внутри, словно услышав зов, толкнула его вперёд, подталкивая к первому шагу. Изуку накинул плащ, глубже опустил капюшон и взял мешок. Сердце билось ровно, почти слишком спокойно — так бывает перед прыжком, когда тело уже готово, а разум ещё удерживает последнюю грань. Он прислушался к шагам за дверью: пересменка стражи. Идеальный момент. Тихо отворив дверь, он выскользнул в коридор. Двигался осторожно, почти бесшумно, так, как когда‑то видел у Очако, когда та обучала новобранцев. Коридоры сменяли друг друга, свет факелов дрожал на каменных стенах. Но у выхода, ведущего к конюшне, всё оборвалось. Стража. Двое. Они стояли, лениво опираясь на копья, и вместо того чтобы следить за порядком, увлечённо спорили. — Да твой меч ничто по сравнению с моим, — хвастливо заявил один. — Ты только посмотри на рукоять. Изуку едва сдержал желание закатить глаза. — Важно не то, за какую рукоять ты держишься, — усмехнулся второй, — а как ею управляешь. С твоими-то навыками неважно, что там за меч. Этот поворот событий рушил всё. Если он задержится, побег можно считать проваленным.  Все надежды, вся подготовка — напрасны. Изуку нахмурился, стиснув зубы. Сдаться сейчас означало предать самого себя. Он вдохнул глубже. Начал думать. Конюшня была близко — он почти чувствовал запах сена, слышал фырканье лошадей. Но эти двое, явно не знавшие графика смены, стояли между ним и свободой. Изуку решил ждать. Сумерки только начинались, а значит, как минимум пару часов купцы будут праздновать. Если стражники уйдут — у него появится шанс. Он покинет замок под шум копыт. Он должен был попробовать.     *** Веки поднимались тяжело, словно налитые свинцом. Мидория поначалу даже не понял, где находится: перед глазами расплывался тёмный коридор, каменные стены казались чужими, лишёнными жизни. Тишина давила со всех сторон, густая, вязкая, она пугала сильнее самой темноты. Ночь уже вступила в свои права, и замок словно затаил дыхание. Тело отозвалось тупым онемением. Голова гудела, в висках пульсировало, хотелось потянуться, как он делал это каждое утро — привычным, почти детским жестом. И только в следующий миг сознание резко прояснилось. — Чёрт… Слово сорвалось шёпотом, но отозвалось внутри громче крика. Он заснул. Просто взял и уснул, прислонившись к холодной стене, пока ждал подходящего момента. Осознание обрушилось на него тяжёлой волной, заставив сердце провалиться куда‑то вниз. Ему хотелось стукнуть себя по лбу. Как он мог так безответственно поставить под угрозу всё, ради чего готовился? Неделя напряжённой работы, бессонные ночи, каждое движение, отточенное до мелочей — и всё это могло рассыпаться из‑за одной слабости. Но сейчас нельзя было медлить. Изуку резко выпрямился и снова взглянул в проём, где ещё недавно стояли стражники. Пусто. Ни голосов, ни шагов, ни дрожащего света факелов. Только ночь и тянущийся вперёд коридор. Это был его момент. Тело словно встряхнуло. Онемение отступило, разум прояснился, каждая мысль выстроилась в чёткую линию. Всё в нём звенело от уверенности — он сможет. Он почти ощущал вкус свободы на языке. Нога Мидории уже была близка к тому, чтобы переступить порог замка. Взгляд зацепился за тёмный силуэт повозки во дворе, той самой, что могла увезти его далеко отсюда, туда, где стены не давят, а воздух не пахнет подчинением. И именно в этот миг всё оборвалось. Тело напряглось так резко, что перехватило дыхание. Омега внутри жалобно, почти неслышно заскулила, и Изуку понял: он не может двинуться. Ни шагнуть, ни вдохнуть глубже. Запах накрыл внезапно, стремительно, заполняя лёгкие и лишая способности думать. Глубокий, насыщенный, слишком сильный, чтобы оказаться случайным. Его руку обхватила большая, крепкая ладонь — не грубая, но не оставляющая выбора. Его резко потянули назад. Коридоры проносились мимо, один за другим, каменные плиты под ногами отдавались глухими ударами. Всё происходило слишком быстро. Изуку едва успевал двигаться, разум будто отключился, отчаянно пытаясь уловить смысл происходящего. Он не мог распознать запах — в нём было слишком много всего сразу: напряжение, тревога, ярость и… что‑то ещё, слишком личное, чтобы сразу назвать это вслух. Фигура, скрытая под тяжёлым плащом, напоминала рыцарскую. Лица он не видел — лишь руку, сжимающую его запястье крепко, но осторожно, словно мужчина точно знал, где проходит граница между силой и жестокостью. Одно Изуку понял ясно: его поймали. С поличным. Он должен был лежать в своих покоях, изображая плохое самочувствие. А вместо этого стоял с сумкой в руках у торговой повозки, готовый к бегству. Мысли метались, цепляясь за худшее. Темница. Казнь. Позор.  Сердце сжалось, в горле встал ком. Слёзы уже подступали, когда мужчина резко распахнул дверь и втянул его внутрь. Как только за ними тяжело и гулко закрылась дубовая дверь, отрезав коридор от покоев, Изуку оказался прижат к холодным доскам. Не успев даже возразить, он почувствовал, как губы мужчины властно накрыли его собственные. Мир будто застыл. Ветер за окнами стих, огни факелов дрогнули, и всё вокруг будто растворилось в этом внезапном прикосновении. Изуку ощущал только тепло чужих губ, и прежде чем мысли успели собраться в связную цепочку, мужчина уже целовал его — настойчиво, жадно, словно боялся упустить. Язык скользил по верхней, затем по нижней губе, требуя большего, умоляя омегу разомкнуть их и впустить глубже. Запястья были освобождены, но руки тут же легли на талию, сжимая её так, будто хотели удержать навсегда рядом с собой. Дыхание сбивалось, а мужчина смаковал долгожданные прикосновения, словно редкий дар. — Интересно, совёнок, — оторвавшись от губ, прошептал Бакуго, голос его был низок и опасно мягок, — Решил отплатить мне за мою доброту? Капюшон плаща, должно быть, слетел в тот момент, когда он набросился на растерянного омегу. Теперь Мидория мог рассмотреть его ближе: резкие черты лица, тень усталости после долгой дороги и тот сладко‑горький аромат ветивера, что проникал в лёгкие и кружил голову. Омега не понимал, что происходит, почему его целуют, но перечить внезапному, горячему желанию он был не в силах. Когда губы Герцога скользнули к нежной шее, Изуку не сдержал тихого, почти жалобного выдоха. Ноги дрожали, дыхание сбивалось, и ему казалось, что от переполняющих чувств он может просто раствориться. — Каково было моё удивление, — между поцелуями томно шептал Бакуго, — когда, вернувшись после столь долгой поездки, я не нахожу тебя в коридорах замка. Узнаю, что тебе плохо, но и в покоях тебя нет… Зубы осторожно покусывали кожу, оставляя едва заметные красные следы. Изуку был слишком поглощён ощущениями, чтобы даже подумать о сопротивлении. Кацуки не собирался отказывать себе в этом удовольствии. — Я обыскал каждый угол этого проклятого замка, — прорычал альфа, окончательно прикусывая чувствительное место и тут же зализывая его, словно прося прощения. И всё же услышал сиплый, сорвавшийся стон, который омега не успел удержать. На лице Герцога мелькнуло лёгкое удивление, быстро сменившееся довольством. Его омеге нравится, когда его метят. Интересно. — И как мне реагировать, когда я нахожу тебя спящим всего в паре шагов от торговой повозки, что должна была покинуть пределы королевства? — Бакуго наконец оторвался от его шеи и заглянул в глаза мальчишки. Святой отец, лучше бы он этого не делал. Зелёные, как весенняя листва, глаза, растрёпанные волосы, шея, усыпанная алыми пятнами, и губы, припухшие от поцелуев — одного взгляда на эту картину было достаточно, чтобы выбить почву из‑под ног любого. Кацуки не видел причин сопротивляться этому ощущению и с готовностью пал бы перед таким омегой. — Что вы хотите от меня услышать, Господин? — голос Мидории дрожал от стыда. Ещё полчаса назад он мечтал покинуть замок навсегда, а теперь его щёки пылали, омега внутри метался, прижимая морду, лишь бы альфа простил. Абсурд. — Блядство, — выдохнул Бакуго. Запах Изуку выдавал его с головой, всё было видно, как на ладони. Как он ещё держался — одному Богу известно. Руки вновь легли на талию, притягивая ближе. Поцелуй стал настойчивее, пылче. Изуку, осознав, что ему не причиняют боли, открыл губы, позволяя чужому языку пробраться внутрь. На этот раз низкий, сдержанный стон сорвался уже с губ Герцога, вкусившего запретный плод. Он целовал его долго, тягуче, наслаждаясь каждым мгновением. — Ты слишком много себе позволяешь, — дыхания не хватало катастрофически, кажется, скоро они будут дышать друг другом. — Я слишком много тебе позволяю, — тихо добавил Кацуки, словно признавая собственное поражение. Мысль о том, что он мог опоздать, что Изуку мог уехать… Чёрт. Он бы его нашёл. Конечно бы нашёл. Так он успокаивал себя, цепляясь за эту уверенность. — Цуки… — полустон, полуимя сорвалось с губ омеги, и всё, что Герцог думал о выдержке, рассыпалось в прах. Он соприкоснулся лбом с Изуку, пытаясь успокоиться. Нужно остыть. — Ложись здесь. Мне нужно проветриться, — низкий шёпот обжигал уши. Изуку прикрыл глаза. Но стоило ему попытаться возразить, как руки на талии сжались крепче, не оставляя пространства для споров. — Не спорь, совёнок. Ложись. Я сегодня посплю в других покоях. В таком виде я тебя не выпущу. — Губы коснулись лба нежным поцелуем, и Герцог осторожно отстранился, вышел за дверь, оставив за собой тяжёлую, наполненную тишину. Комната будто выдохнула вместе с ним. Изуку коснулся пальцами припухших губ, и лёгкая, едва заметная улыбка тронула его лицо. Омега внутри был спокоен, почти удовлетворён. Усталость накрыла волной, голова гудела, и он решил, что разбираться с этим безумием будет завтра. Зарывшись в подушки, пахнущие до неприличия приятно альфой, он позволил себе утонуть в мягкой темноте сна.