Not Alone

У Карин неприятно сосало под ложечкой с того момента, как она потеряла Тоширо из виду и сама затерялась в огромном поместье Кучики. Что-то не давало ей покоя, какое-то шестое чувство говорило, что что-то не так, и она боялась, что это связано с Тоширо. Она безуспешно пыталась найти его, но любимая белая копна волос все не мелькала в толпе, и Карин уже начала отчаиваться. Куросаки уже корила себя за то, что они не ушли в самом начале, а остались, потому что она была не против провести вечер в компании других шинигами, а он не мог сказать ей «нет». Она лишь надеялась, что у нее паранойя, и что если с Тоширо и случилось что-то, то незначительное. Например, голова заболела, пустяк. Правда, этого она почему-то и боялась.

***

— Широ-тян? Почему, ну почему из всех его знакомых здесь именно она нашла его первой? Хитсугая отогнал нытье в своей голове в сторону и вздохнул, поворачиваясь к ней. — Привет, Хинамори, — устало произнес он. — И не называй меня так. — Почему? Мы же одни здесь. Ему кажется, или голова заболела еще больше? — Потому что я не люблю это прозвище, и ты это знаешь, — спокойно объяснил Тоширо, уже даже не надеясь, что она когда-нибудь перестанет использовать эту дурацкую кличку. Момо поджала губы, но ничего на это не ответила. — Нам надо поговорить, Ш… Тоширо. Уже лучше. — Давай не сейчас. Я неважно себя чувствую. Видимо, по его голосу это было незаметно, потому что Хинамори ему не поверила. — Ты всегда находишь какие-то отговорки, чтобы избежать разговора, — она тоже старалась говорить спокойно, но он все же уловил в ее высоком голосе нотки обиды. — Вечно у тебя то времени нет, то ты слишком занят. Хитсугая испустил еще один вздох. Уйти от разговора он не сможет и отдохнуть, очевидно, тоже. — И о чем ты хотела поговорить? — он оттолкнулся от забора и встал прямо, полностью развернувшись в ее сторону. — О нас. Тебе не кажется, что в последнее время наша дружба какая-то… потухшая? Словно мы больше… больше не друзья? — она довольно быстро растеряла свой запал и сейчас нервно теребила края одежды. Ему тут же захотелось сбежать из этого места куда подальше, как угодно сменить тему, сделать все, лишь бы не говорить ей правду в лоб. Но он и так уже слишком затянул с этим. — Тебе не кажется. Думаю, мы и правда больше не друзья, — Тоширо старался сказать это как можно мягче, но понимал, что получается у него плохо. Момо вскинула на него моментально увлажнившиеся глаза. У него сжалась грудь от обливающегося кровью сердца. Боже, он ненавидел этот ее взгляд. — Но почему? — спросила Хинамори. Тоширо отвел взгляд и посмотрел на сад, думая. Почему? Он и сам не мог объяснить толком. Слишком много всего произошло еще со времен Айзена, слишком много недосказанностей, обид, прощений и боли. Просто слишком много всего. Слишком много для него. — Потому что мы выросли из этой дружбы, — спустя минуту молчания он наконец нашелся с ответом, достаточно логичным, чтобы сойти за правду, и достаточно общим, чтобы не коснутся настоящих причин. — И мы выросли в тех людей, которые дружить не могут. Вот и все. Так бывает. — Но… но мы же друзья детства… — Да. Мы были друзьями в детстве. И наша дружба осталась там, — он немного помедлил и добавил, неловко отводя взгляд: — Мне жаль. Момо смотрела на него какое-то время, ища подвох в его глазах, другой ответ и, не найдя, опустила голову, быстро моргая. Тоширо подавил в себе рефлекс протянуть руку и утереть ее слезы. Он больше не был ее личным носовым платком, в который всегда можно поплакаться, и не хотел снова им становиться. Хотя на душе все еще было тяжко. Тяжело было отворачиваться от человека, ради которого он буквально жил когда-то. Только ради нее одной он стремился стать сильнее, только ради нее бросался в самое пекло и тушил всякое пламя, лишь бы ее большие и добрые глаза не слезились от дыма. Он был готов на все ради нее, и в конце концов начал совершать ошибки, одну за другой. Хинамори была другом, семьей, миром, тем единственным, что он мог защищать, самым близким человеком на свете. Тоширо был зависим от нее. От ее внимания, от ее мнения, от ее присутствия. Его благополучие измерялась ее благополучием, если у нее все хорошо, значит, и у него тоже. Она была единственной ниточкой, связывающей его с обществом, с другими людьми. И он цеплялся за эту ниточку изо всех сил, потому что иначе ему грозило одиночество, страшное и беспросветное. Цеплялся, пока не обнаружил себя окруженным людьми. Тоже добрыми, тоже заботливыми. Которые тоже оказались друзьями. И стали семьей. Он долго был один. Она долго была всем для него. Слишком долго. Слишком долго Тоширо отдавал всего себя, растворялся в их дружбе или каком-то ее извращенном подобии. А потом он устал. Но разве мог он рассказать ей все это? Конечно же нет. Хитсугая уже хотел все-таки протянуть руку и хотя бы погладить ее по спине, приобнять за плечи, хоть как-то утешить, потому что она все еще была дорога ему, она все еще была его сестрой, просто их взаимоотношения больше не приносили ничего хорошего им обоим, и это нужно было прекратить. Но вдруг Момо вскинула голову и как-то воинственно огляделась. Посмотрела на него. И ему не понравился ее взгляд. Хинамори сцепила руки на груди. — А ты уверен, что это твои мысли? — осторожно начала она. Что-то внутри него тут же враждебно всколыхнулось, но он проигнорировал это и не подал вида. Голова запульсировала. — О чем ты? — О Карин-чан. Это из-за нее ты хочешь прекратить наше общение? Только честно. — Причем здесь она, — Тоширо моментально ощетинился и принял позу, аналогичную Хинамори — руки на груди, взгляд отвердел. Оборонительная позиция. Обоим стало ясно, что разговор переходит в конфликт и оба не стали ничего с этим делать. — Ты уверен, что это ты хочешь этого, а не она? Я не обвиняю ее ни в чем, просто знаю, как это бывает. У парня есть лучшая подруга, потом у него появляется девушка, она начинает ревновать и требует прекратить дружбу с подругой. — Так, во-первых, — он стиснул зубы, чувствуя, как на шее забилась вена, — Карин к этому вообще не причастна. Это касается только меня и тебя, никакие больше люди не имеют к ситуации никакого отношения, — кроме одного человека, которого они оба не хотят упоминать. — Карин никогда и ни к кому меня не ревновала и не собирается начинать. И она ни за что бы не выставила мне таких условий. Во-вторых, наша дружба начала сходить на «нет» еще задолго до моих с Карин отношений, и я не могу быть единственным, кто заметил это. — Может, ты считаешь, что это твой выбор, но я так не думаю. Ты бы не отказался от нас так легко, не после всего, через что мы прошли. — Но я не отказываюсь, я просто пытаюсь идти дальше! Пойми, Хинамори, мы изменились, мы другие, мы не такие, какими были много лет назад. Надо перестать оглядываться в прошлое, и это то, что я пытаюсь делать. — Вы с Карин тоже не такие, какими были десять лет назад, но сейчас у вас все хорошо. — Потому что мы не пытались вернуть прошлое, а начали все сначала. — Тогда почему мы не можем?! Почему ты боролся за нее, но так легко отказываешься от меня! Тоширо подавился вздохом возмущения. — Легко? Ты думаешь, я легко пришел к этому? По-твоему, я не боролся? Да я из кожи вон лез, чтобы между нами все было как раньше, но это невозможно, не после Айзена! — их обоих покоробило при упоминании этого человека, но Тоширо продолжил. — Я в ногах у тебя ползал, молил о прощении, но тогда ты достаточно ясно выразила свое нежелание даже видеть меня рядом с собой. Я годы не получал ни прощения, ни отторжения — ты просто из раза в раз оставляла меня в подвешенном состоянии, заставляя думать, что на этот раз я сказал не так. — Ах, ну извини что мне не так легко было простить тебя после того, как ты воткнул мне меч в спину! — она покраснела от злости. — Тогда тем более зачем ты здесь?! — взвыл Хитсугая, окончательно переставая ее понимать. — Зачем ты пришла спрашивать меня о нашей угасшей дружбе, если не можешь простить меня? Как ты представляешь себе нашу дружбу, если сама не хочешь видеть меня рядом, если мое присутствие причиняет тебе боль и неприятные воспоминания? Я не хочу служить тебе напоминанием о случившемся, я не хочу вскрывать твои раны одним своим присутствием. — Но я простила тебя! — О, кажется, ты забыла сказать мне об этом! — Я не держу на тебя зла, мне просто нужно было время! Ты всегда так требователен и так торопишься, но я не могла так быстро прийти в себя. Поставь себя на мое место! Ты не представляешь, через что я прошла! — А ты хоть раз пыталась поставить себя на мое место?! — голова раскалывалась от напряжения, но он уже завелся. — Ты хоть раз думала о том, что ты не единственная пострадавшая? Представляешь, мне тоже было больно! Мне тоже было больно от его предательства, от твоего предательства, от того удара… — Когда это я тебя предавала?! — Когда приставила меч к моему горлу из-за какого-то сраного письма! — он отказывался признаваться в этом кому-то, даже самому себе, но это было очень больно тогда и причиняло большую боль до сих пор. — Ты ведь даже не сомневалась, ни секунды не сомневалась! Годы дружбы и доверия ты без всяких сомнений пустила коту под хвост из-за какого-то, блять, письма! — он перевел дыхание и продолжил тише, не желая привлекать внимание. — Ты так легко поверила в то, что я убийца, — Тоширо произнес это тихо, с нотками удивления в голосе словно ему до сих пор было трудно поверить в это. — И после этого ты пытаешься еще в чем-то меня обвинить? Опять? У нее задрожала нижняя губа, и он вдруг поймал себя на мысли, что это не просто не вызывает у него сочувствия, а вызывает раздражение. — Ты сказал, что не злишься на меня, — выдавила Момо. — Сказал. Соврал. Не хотел тебя лишний раз расстраивать, ты тогда была… в расшатанном состоянии. Я не хотел усугублять, — прошептал он. — И я сам отрицал это. Я очень долго убеждал себя, что я не виню тебя, что это никак не отразилось на мне, но я врал, в первую очередь себе. На самом деле это было больно. Очень. И я слишком долго держал это в себе, чтобы сейчас так легко отпустить. — Но я не виновата в том, что ты не можешь быть ни с кем честен, даже с самим собой, — она сказала это резче, чем хотела, потому что сразу захлопнула рот на полуслове. Тоширо только сжал челюсти и прикрыл глаза — правда их колола. Повисло молчание. — Широ-тян…, — наконец начала Момо. Как же он ненавидит это прозвище, боже. — … почему мы раньше не говорили об этом? Почему ты всегда замалчиваешь свои проблемы до тех пор, пока не станет слишком поздно? Так еще и окружающих потом в этом винишь. Головная боль перешла на макушку, засвербила в затылке. Он причина всего. Он проблема. Почему он всегда все портит, даже если хочет сделать как лучше? — Почему ты не рассказал мне раньше? Почему ты ничего не рассказываешь мне? Почему она тогда все равно пытается все вернуть? Почему держится за него? — Хинамори, давай закончим на этом, — он поморщился. Он не хотел, чтобы разговор заходил так далеко и сворачивал в такую неприятную сторону, чтобы разговор перетек в ссору. Он вообще не хотел этого разговора. — Нет, ответь мне, — а Момо все настаивала на своем. Она почему-то всегда становилась до ужаса упертой там, где не надо. — Хинамори, — предупреждающе произнес он. У него начинало темнеть в глазах. — Широ-тян… — Не называй меня так. Он ненавидит это, он ненавидит эту ситуацию, это прозвище, свою непрекращающуюся головную боль, и прямо сейчас он в шаге от того, чтобы начать ненавидеть Хинамори. — … ты что, не доверяешь мне? Тоширо уже порывался с раздражением ответить, что конечно же доверяет, она ведь его друг, сестра, семья, но слова вдруг застряли в горле. Заветные слова, которые раньше не нуждались в озвучивании, сейчас никак не могли быть произнесены вслух. Потому что он не хотел ей лгать. И не хотел больше лгать себе. Тоширо хотел бы сказать, что доверяет ей, но поймал себя на мысли, что это не так. Нет, не доверяет. И уже очень давно. В ответ Момо получила лишь молчание. — Широ-тян? То ли это имя уже окончательно ему осточертело, то ли он хотел сменить тему, но Хитсугая огрызнулся, уже в который раз за вечер: — Не называй меня так, сказал же! — Ты не ответил на вопрос. — Не отвечу, пока не перестанешь. Ты хочешь, чтобы я перестал замалчивать то, что мне не нравится? Что ж, пожалуйста! Я тебя каждый раз прошу не называть меня так, но ты меня не слушаешь и продолжаешь, это бесит! — Я помню, как ты когда-то жаловался — когда еще разговаривал со мной, а не избегал, — язвительно уточнила Момо, — что Карин тоже называет тебя так, как тебе не нравится, но ничего ведь, от нее ты терпишь. — Да что ты прицепилась к ней! Она обзывалась, когда была ребенком. — Мы тоже были детьми, когда придумали эти клички. — Да, но сейчас-то мы не дети! Сейчас мы выросли. И я попросил ее перестать так делать, и знаешь что? Она перестала! Она прислушалась ко мне и перестала. А ты уже много лет донимаешь меня с этим дурацким прозвищем, игнорируя мои просьбы перестать. Из раза в раз, изо дня в день, из года в год я талдычил тебе одно и то же, одно и то же, но ты как будто меня не слышишь! — Ты раздуваешь из мухи слона. И ответь на вопросы! Ты сам заводишь наш диалог в тупик. — Ну ничего себе! Оказывается теперь мое желание, чтобы ко мне перестали обращаться неуважительно считается драматизмом. А если я начну называть тебя при всех «Момо-мокрая постель», а? Как в старые добрые? — Это другое, — ее лицо стало пунцовым от стыда и негодования, щеки, с которых, кажется, никогда не сойдет детская припухлость, надулись. — Разве? А по-моему то же самое. Детское прозвище, — он начал перечислять, загибая пальцы, — я часто тебя так называл, и ты явно ненавидишь эту кличку. Аналогичная ведь ситуация. Так почему тебе можно, а мне нет? — Потому что твое прозвище не оскорбительное, а уменьшительно-ласкательное, оно милое! — Да какая к черту разница! Мне оно не нравится, мне неприятно, когда ты так делаешь! — Это же такая мелочь. — Одна из тысячи! — Ни об одной из которых ты мне никогда не говорил! Откуда мне было знать? — Я не говорил, потому что не видел смысла, ты ведь все равно меня не слушаешь! Ты никогда. Меня. Не слушаешь! — он со стоном раздражения схватился за волосы, помотал головой и всплеснул руками. — Вот! Вот почему я не хочу с тобой разговаривать! Ты же в упор игнорируешь то, что я тебе говорю, слышишь только то, что хочешь! — Никогда такого не было! — Всегда так было! Они замолчали, гневно сверля друг друга взглядами и переводя дыхание. — Почему ты так груб со мной? Тоширо даже растерялся от ее вопроса. Чувство вины кольнуло сердце, но разгоревшиеся угли старых обид кололи сильнее. — Хинамори, ты издеваешься надо мной что ли? — Нет, я правда не понимаю, чем я заслужила такое обращение к себе, — на ее нижних веках скопились слезы, роговица заблестела. — Раньше ты не был… таким. Ему показалось, что ему сейчас сорвет крышу. — Каким? Неудобным? А каким я должен быть? Давай, объясни мне, тебе же наверняка лучше знать, да? Как я должен вести себя? Как раньше? Как раньше должен бегать за тобой хвостиком, присматривать за тобой и сдувать с тебя пылинки? Потому что мы же с тобой семья, мы должны помогать друг другу. Вот только почему-то это всегда я помогал тебе, но никогда — наоборот! Я всегда ставил себя на второе место, а тебя — на первое, плевал на себя и бросал все свои силы на утешение тебя, на помощь тебе, лишь бы ты не расстраивалась не единой секунды в своей жизни. И все это чтобы в итоге ты не воспринимала меня всерьез и игнорировала даже простейшие просьбы от меня, потому что «это ведь мелочь»! — он спародировал ее, неприятно кривя голос. — Но я не просила тебя об этом! — она сорвалась и охрипла на последнем слове, из глаз потекли слезы, и Хитсугая поймал себя на страшном осознании, что в его груди в кои-то веки ничего не екнуло. Но Тоширо все равно стыдливо отвел взгляд. Потому что Момо была права. Она не просила. Это ему нужен человек, которого он сможет оберегать, защищать и опекать. Помощь ей всегда была по его инициативе, потому что он нуждался в этом гораздо больше, чем она. Он и правда не имеет права предъявлять ей претензии за то, о чем она его даже не просила. Это она нужна была ему. А он ей — нет. И так было всегда. Пока сейчас они почему-то не поменялись местами, раз уж она здесь и всячески отказывается признать, что они больше не друзья и никогда не смогут ими снова стать. Ему было бы смешно, если бы не было так больно. Какое-то время они стояли в тишине, нарушаемой лишь ее всхлипами. Он не особо старался ее утешить. Он устал. У него раскалывалась голова, и его тошнило. Опять. Тоширо приставил пальцы к вискам и с силой надавил на них, теша скромную надежду, что хоть раз в жизни это поможет. Не помогло. Он вздохнул и снова посмотрел на Хинамори, уже успокоившуюся. В горле стоял ком, но он все же выдавил из себя: — Извини меня. Я и правда был очень груб. Не только сегодня, а вообще в последнее время. Ты не заслужила этого. Ты не виновата, ни в чем не виновата. Я не имею права тебя обвинять, я просто..., — он вздохнул, тут же отбросив неуместную попытку обелить себя. — Я был неправ, — как бы он не относился к ней прямо сейчас, он не хотел, чтобы все закончилось на такой неприятной ноте, поэтому пытался сгладить углы как мог. И пытался успокоить совесть, съедавшую его за все сказанное, хотя бы чуточку. Безуспешно, впрочем. Момо всхлипнула в последний раз. — Скажи, это правда то, что ты чувствовал все это время? Что я ни во что тебя не ставлю и не считаю равным? — Ну… да. Большую часть времени. Практически всегда, когда мы разговариваем. Ты как будто никак не можешь отпустить тот факт, что я больше не ребенок. При этом из нас двоих роль старшего всегда отводилась мне. И… не знаю, это вызывает диссонанс во мне, до сих пор. Почему вся ответственность ложится на меня, но при этом я не заслуживаю хоть капельки уважения к себе? Я не твой цепной пес. — Мне так жаль, — прошептала Момо, и он услышал искреннее сожаление. Только вот ему уже было все равно. Он устал. — Я исправлюсь, обещаю! — Нет, не исправишься, — Тоширо покачал головой. — Как и я. Нам и не нужно. Какой смысл в дружбе, в семье, если мы не можем принять друг друга такими, какие есть сейчас? Я понимаю, ты хочешь вернуть все, как было раньше, но как раньше не будет, как бы мы не старались. Ты пытаешься вернуть то, чего уже давно на самом деле нет, но мы упорно притворялись, что еще есть. Но я устал от этого. И ты, уверен, тоже. Она хотела возразить, но поджала губы и отвернулась. Помолчав немного, Момо снова заговорила, расслабленно смотря красными от слез глазами на сад: — И как давно наша дружба начала разваливаться? Как думаешь? — тихо произнесла она, косвенно соглашаясь с его словами. Да, она тоже устала притворяться. — Ты сама знаешь, — в тон ей сказал Тоширо. Спустя минуту тишины, Момо произнесла: — Я тоже ни в чем не виню тебя. Ты такая же жертва обстоятельств, как и я. И в этом повинен только один человек. Он ничего не ответил на это. — Иногда мне очень жаль, что он не умер, — почти беззвучно сказала она, произнесла эти жестокие слова одними губами, но он все равно услышал. — Да. Мне тоже. Они с полминуты постояли в тишине, смотря на сад. В висках Хитсугаи снова больно стукнуло, и он поморщился. — Теперь, раз мы закончили на этом, я пойду побуду один. Моя голова до сих пор болит. — Подожди, так ты правда себя плохо чувствуешь? — ее глаза округлились, она стыдливо приложила пальцы к губам. — Я… я думала, ты просто отговорки ищешь. — Ну, не в этот раз точно, — он снова принялся массировать голову, накладывая на себя лечебное кидо. Он не мог долго на нее злиться. Он ни на кого не мог долго злиться, кроме себя самого. — Прости меня, пожалуйста… я не знала, я… я так хотела прояснить ситуацию… — Все нормально. Забей, — Тоширо отмахнулся от нее, потому что ему правда было все равно. Абсолютно. Он хотел поскорее уйти из ее жизни, выгнать ее из своей, чтобы они перестали отравлять друг друга старыми обидами, перестали связывать друг друга общими травмами. Он отпустил ее и хотел, чтобы она наконец сделала то же самое. И тогда, возможно, они тоже смогут начать сначала. Снова станут семьей, которая лечит, а не калечит. А до тех пор… Тоширо развернулся и пошел в глубь сада, оставив позади себя на месте своей любимой сестры всего лишь лейтенанта Хинамори. Он еще долго чувствовал ее взгляд на своей спине.

***

Если в начале вечера Хитсугая был недоволен огромными размерами дома Кучики и тем, что здесь легко потеряться, то сейчас он был определенно рад этому. Он с превеликим удовольствием потерялся в его саду, потом в коридорах его поместья, больше напоминающих лабиринт, и случайно вышел на веранду поменьше, наткнувшись на угрюмого и явно раздраженного хозяина дома, кажется, прячущегося здесь от всех остальных. Кучики сидел один и попивал чай, и на его каменном лице Тоширо с легкостью прочитал усталость вперемешку с негодованием и бессилием, потому что сам Хитсугая наверняка ходил с такой же недовольной рожей. — Привет, Кучики. Я присяду? — и не дожидаясь согласия, плюхнулся на веранду рядом с ним, игнорируя испепеляющий взгляд, направленный в его сторону. — Чаю? — устало предложил Бьякуя, не задавая Тоширо вопросов о его виде и состоянии, чему Хитсугая был очень благодарен. — Чего-нибудь покрепче, если можно, — вздохнул он, и откинулся на локти, наслаждаясь наконец-то наступившим мгновением тишины. Вот за это он и обожал общество старшего Кучики. С ним было тихо. В любое время дня и ночи можно было найти его только чтобы помолчать и дать своему воспаленному разуму отдохнуть и восстановиться. И сейчас его страдающей голове и взбудораженному после ссоры сознанию именно это и нужно было. Откуда-то Бьякуя достал бутылку сётю и разлил по также непонятно откуда взявшимся рюмочкам. Но Тоширо это не особо волновало, его больше интересовал напиток, которым он надеялся притупить ноющую головную боль. Или накидаться до бессознательного состояния. Тут уж как пойдет. Только в стеклянных стаканчиках заблестел алкоголь и загремел наколдованный Хитсугаей лед, как за ними двумя тучно приземлился Кьераку, шурша своим вездесущим розовым хаори, словно распитие спиртного было заклинанием для его призыва. Тоширо уже даже не задавался вопросом «откуда?». Он только крякнул от удивления, когда соломенная шляпа главнокомандующего врезалась ему в глаз, пока Шунсуй весело склонялся к ним. — О, замечательный выбор, капитан Кучики! У вас всегда был отменный вкус! Плесните-ка и мне! И чего такие грустные? Замечательный же вечер! — капитан первого отряда лучезарно улыбнулся им. Они переглянулись и вздохнули в унисон. Бьякуя поднес Кьераку еще один стакан, а Тоширо создал еще порцию льда. Счастливой минуте тишины явно пришел конец.

***

Когда Карин наконец нашла Тоширо, он сидел на какой-то спрятанной от всех веранде вместе с капитанами Кучики и Кьераку. Присутствию последнего она особенно удивилась, но не подала виду. А Тоширо, при ближайшем рассмотрении, оказался не сидячим, а, скорее, лежачим. И уже издалека она могла видеть, какой он красный и, соответственно, пьяный. Неудивительно, конечно. — Добрый вечер, — поздоровалась она, подходя к ним ближе со стороны сада. Капитаны обернулись на ее голос. Кьераку широко заулыбался и стал предлагать ей пропустить по стаканчику с ними. Кучики, тоже немного розовый, но все еще довольно сдержанный, кивнул ей и поднял свою рюмку в знак приветствия. Тоширо, лежащий на локтях, встрепенулся при звуке ее голоса. Непослушные белые волосы, разлохматившись за вечер еще сильнее, смешно подскочили вокруг его головы, когда он резко сел, ища ее глазами. Она чуть не засмеялась от того, как на его пунцовом лице расцвела почти детская радость при виде нее. — Ка-арин, — улыбнулся Хитсугая, растягивая гласные. — Привет, — чуть тише сказала она, обращаясь только к нему и беря его за руки. — Я тебя уже давно ищу. Но Тоширо этого прикосновения было мало, он притянул ее к себе ближе, так что ее колени уперлись в пол веранды и она чуть не повалилась на него. — Ну я наше-елся, — он крепко обнял ее и спрятался лицом в ее животе. Карин почувствовала, как по шее ползет румянец. Она бросила взгляд в сторону капитанов, и снова посмотрела на Хитсугаю, пытаясь мягко отстранить его голову от себя. — Тоширо, мы тут не одни, — она наклонилась и шепнула ему на ухо. Он цокнул языком и недовольно повернул голову, теперь прижавшись щекой к ее животу. — Вам что-то мешает? Кучики только покачал головой, даже не смотря в их сторону, а Кьераку активно показывал большие пальцы и одобрительно кивал им. — Видишь? Никто не против, — пробормотал Тоширо, снова радостно зарываясь носом в складки ее юкаты и блаженно вздыхая, когда ее пальцы коснулись его головы. — Самому же потом стыдно будет, — хмыкнула она. — Ну это будет пото-ом. И я, вообще-то, тоже тебя искал этим вечером, — тихо сказал он. — Я соскучился. Карин еле уловила его шепот, потому что все ее внимание сосредоточилось на одной из его рук, которая до этого спокойно лежала на ее пояснице, а теперь нахально спустилась по ее ягодице и сжала. Теперь она была уверена, что покраснела до кончиков волос, и даже боялась смотреть в сторону других капитанов. Но краем глаза Куросаки заметила, как Бьякуя учтиво отвернулся и была ему за это благодарна. Главнокомандующий, правда, учтивостью явно не отличался и продолжал бесстыдно наблюдать за ними. Кучики пришлось ткнуть пальцами ему в глаза, чтобы Шунсуй перестал пялиться. И Карин снова мысленно поблагодарила Бьякую. Надо будет ему подарок сделать потом. Она положила ладони на щеки Хитсугаи и отняла его лицо от себя, поднимая его голову и заставляя посмотреть на нее. — Пошли домой. Я спать уже хочу. — Да, пошли! — он неожиданно вскочил, даже не пошатнувшись, как будто целую вечность ждал этих слов. Карин тут же кольнуло чувство вины, потому что, наверное, так и было, просто он не хотел мешать ей веселиться. — Уже уходите? — чуть расстроенно спросил Шунсуй. — Да, и без того засиделись, — ответил ему Тоширо. Затем повернулся к Бьякуе и поклонился, опасно накрениваясь вперед, так что Карин пришлось придержать его на всякий случай. — Спасибо за гостеприимство, Кучики. Хоть ты и явно был не в восторге от этого события. Бьякуя только кивнул ему. Он и без того был немногословен, но, видимо, когда выпивал и вовсе терял способность разговаривать. Или желание. — Доброй ночи, — они попрощались с капитанами и уже отошли немного, как вдруг Карин остановилась и вопросительно посмотрела на Хитсугаю. — А ты хоть знаешь, куда нам идти-то? Он моргнул и развязно обернулся. — Кучики, — крикнул Тоширо, — где выход из этого лабиринта, который ты называешь домом? Бьякуя, все еще отказываясь открывать рот, нарисовал ему какую-то путанную карту в воздухе, которую еще и нужно было отзеркалить в уме, но каким-то образом Тоширо его понял и уверенно повел Карин к выходу. По пути они встретили знакомых лейтенантов, разбросанных по поместью, и со всеми прощались, благодаря за то, что вытащили их из дома (хоть Тоширо и был на самом деле не очень рад этому). Карин была удивлена увидеть здесь и Момо. Еще больше ее удивило, что когда они с Тоширо столкнулись, то оба на секунду замерли, а потом пошли дальше, словно не заметили друг друга. Она почувствовала, как его хватка на ее руке усилилась и поняла, что что-то случилось. Они вышли на воздух и наконец смогли вдохнуть полной грудью. Холодный ночной ветерок погладил щеки. Когда они пересекли улицу и направились домой, Карин прямо спросила: — Все нормально? Вопрос был достаточно общим, но судя по взгляду Тоширо, он понял, о чем она. Он немного помолчал, прежде чем ответить. — Не совсем. Мне было плохо половину вечера… И мы поссорились. — Оу, — ей почти тут же стало стыдно за такую реакцию, но это правда было все, что она могла сказать. Она знала, как близок он был с Хинамори, и как тяжело он начал от нее отдаляться. Карин не знала всех подробностей и нюансов их истории, но Тоширо был в раздрае из-за этого, и поэтому она тоже. Куросаки нахмурилась, осознав, что Тоширо вроде и не утаил, но замаскировал одну важную деталь, отвлекая ее на новость о его ссоре с Момо. — Минутку. Тебе было плохо? Он поморщился. — У меня… болела голова, — неохотно сказал он. — И тошнило. И жарко было, — он остановился. Вздохнул. — И, по-моему, это был приступ. У Карин что-то неприятно кольнуло в груди, в животе все перевернулось. Ее предчувствие ее не обмануло, но ничем не помогло. У него был приступ. И ее не было рядом. Она обошла его и встала перед ним, беря за вторую руку. — Как ты себя чувствуешь сейчас? — тихо спросила она. — Нормально. Все нормально, — он прикрыл глаза и ободряюще сжал ее ладони. — После разговора с ней я случайно нашел Бьякую и сел с ним. К нам присоединился Кьераку, и мы вместе тихо-мирно пили. Сосуды расширились, давление упало, — ну ты знаешь, как это бывает, — я наконец расслабился в их компании, и меня отпустило. Так что да, сейчас я в полном порядке. Разве что пьяный немного, — он отвел взгляд, смущенно признаваясь в этой очевидной вещи. — Почему ты сразу не нашел меня? — Я был не в том состоянии, я бы просто не смог. И я был злым и расстроенным. Я не хотел, чтобы ты попала под горячую руку. Она задумалась, поглаживая его пальцы, снова холодные, как всегда. — Вообще, по-хорошему, тебе нельзя было пить в таком состоянии… Но раз ты говоришь, что тебе помогло, то ладно. Тебе уже лучше, и это главное, — она еще раз сжала его руки и вернулась к его боку, обхватывая его локоть и прижимаясь к плечу. — Идем домой. — Да. Идем. Они прошли несколько улиц, как вдруг Тоширо снова остановился и посмотрел куда-то в сторону. Карин проследила за его взглядом. Они стояли напротив цветочного магазина, работающего круглосуточно. Яркая вывеска с светилась в ночи, привлекая мотыльков. Куросаки вопросительно взглянула на Тоширо. — В чем дело? Он неуверенно замялся. — Я тут подумал… мне пришла одна идея, давно уже… В общем, может… может, нам дерево посадить? Карин ошарашенно раскрыла глаза. — Дерево? — Ну да. Ну знаешь, как символ…, — он помахал рукой в воздухе, подбирая слова, — чего-нибудь, — так и не подобрал. — Типа нового начала или там как первое совместное дело в нашем доме. — Туда, в угол участка? — Да, — оживился Тоширо, понимая, что его идею не отвергают. — Там слева есть как раз хорошее место, как мне кажется. — Давай. Мне нравится эта идея, — вдохновленно сказала Карин. — Что посадим? Сакуру? — Ну нет, банально. К тому же это фишка Кучики. Как насчет… глицинии? — он с надеждой посмотрел на нее. Глициния. Символ любви и вечности. Бесконечный жизненный цикл, череда поколений. Отличное дерево для ознаменования начала новой семьи. — Да. Глициния хороший выбор. Мне нравится, — она тепло улыбнулась и встала на носочки, дотягиваясь до его губ. Они нежно поцеловались, прижались друг к другу сильнее и пошли домой, обсуждая, когда пойдут покупать саженец и когда его лучше сажать. Карин и подумать не могла, что вечер, завершившийся на такой приятной ноте, перейдет в ночь, лишенную сна.