Not Alone

Почему-то Тоширо был на поле боя, почему-то он был один, и почему-то напротив него медленно бурлил сгусток чистой грязной энергии пустого, на поверхности которого выскакивали и утопали вновь лица его погибших подчиненных. Тоширо снова сражался с пустым, отнявшим жизни Карин и Такеши, и в этот раз он не чувствовал ничего, кроме ненависти и отвращения. Взмах меча, удар, уворот, снова удар. Он с небывалой легкостью и яростью пронзал пустого клинком из раза в раз, пытаясь дотянуться до маски, которая наверняка запрятана где-то в глубине его непостоянного тела, должна быть там, потому что больше негде. Еще один удар. Его прошибло плохое предчувствие. Кишки завязались в узел от мерзкого ощущения, что он что-то забыл, что-то важное, что он совершил ошибку. Удар. И мир потух. Все вокруг залила темнота. Конечности онемели, словно исчезли. Он лишился всех шести чувств. На одно страшное мгновение Тоширо попал в никуда и стал ничем. А затем все вернулось в норму, словно ничего не было. И он снова стоял с мечом наготове, в предвкушении последнего, решающего удара. Пустой стал уменьшаться в размерах, уплотняться, принимать более явную, человеческую форму. Но Хитсугая не стал ждать, не дал отрицательной душе и шанса. Его охватила настолько сильная и необъяснимая ярость, что он сам ужаснулся бы, если бы успел. Но его тело двигалось против его воли, у него не было даже секунды на размышления. Да и зачем размышлять. Он был уверен, что его враг прямо перед ним. Мгновенная поступь, свист в ушах, клинок пронзил плоть насквозь, острие осталось торчать в пустоте позади. Подождите. … плоть? Тоширо замер, боясь пошевелиться. У пустых не было плоти. По рукоятке текла кровь. Липкое тепло оседало на его пальцах. У пустых не было крови. Остатки черной энергии рассеялись, и с глаз Тоширо как по щелчку спал мираж. В его горле застрял вздох ужаса. Вот оно. Вот что он забыл, вот что он упустил из виду. Этого пустого нельзя было касаться. Даже дзампакто. Особенно дзампакто. Он совершил ошибку и поплатился за это жизнью. К сожалению, не своей. Черная субстанция рядом с головой оказалась волосами и водопадом упала на плечи. Черный дымок вокруг оказался формой шинигами, прямо как у него, только меньшего размера. Шихакушо беззвучно затрепалось на неощутимом ветерке. Раньше всегда теплая, но сейчас быстро холодеющая ладонь легла на его руку. Нет. Нет, он отказывался опускать голову, отказывался смотреть. Он продолжал упрямо глядеть вперед, стараясь игнорировать растекающийся по внутренностям холодный ужас. — Тоширо, — вместо звонкого и громкого голоса были лишь хрип и хлюпанье. Он знал, что на ее губах пузырилась кровь, но не мог заставить себя посмотреть на это. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, пожалуйста, не надо, только не это, нет, не может быть, нет, нет, нет… — Все в порядке, Тоширо. Я буду в порядке, — прошептала Карин, навалилась на него, потому что ноги ее больше не держали. Он вцепился в ее плечи, вдруг оказавшиеся такими маленькими и хрупкими в его руках, и все еще отказывался опускать взгляд. Осел вместе с ней на землю. Сжал в своих руках ее истекающее кровью тело. Он отказывался верить, даже думать о том, что произошло, о том, что это реально. Нет, этого не может быть, нет, нет, нет… — Посмотри на меня, Тоширо, — ее голос почти не был слышен за шумом крови в его ушах. Он опустил на нее невидящий взгляд, до последнего лелея надежду, что это все неправда, что он не попал под какие-то силы и не сделал непоправимое. Черные, как крыло ворона, волосы, черные как ночное небо глаза, белая как жемчуг кожа. Розовые губы покраснели от крови. Ошибки быть не могло. Карин, его любимая Карин, истекала кровью на его дзампакто и руки. Ему казалось, его сердце остановилось в момент осознания. Он бы хотел, чтобы так и было. Но увы, он все еще жив, а ее покидала жизнь. Из-за него. Это неправильно. Так не должно было случиться. Как это произошло? Как он мог такое допустить? Слезы застелили глаза, подкатившие рыдания сдавили горло так, что он не смог произнести ни звука. Его взгляд против его воли опустился на ее рану. Ее живот выглядел не как обычно, и дело было не в уродливой кровоточащей ране и торчащим из нее мече. Живот был больших размеров. Более округлый. И в нем Тоширо чувствовал слабые удары второго сердца. Которое вскоре перестало биться совсем. И в этот самый миг его мир не просто погрузился во тьму. Он рухнул. Он разорвался. Он исчез. Его не стало. Тоширо застыл во времени, в этом самом моменте, в худшем мгновении своей жизни. Он застыл, и все вокруг застыло вместе с ним. Неконтролируемый им больше лед сковывал все без разбору, тонким, но прочным инеем покрывал его вместе с Карин, но Тоширо было плевать. Его ослепляла боль, душили слезы. Его убивало горе. Карин поднесла к нему руку и приложила ниже его грудины. Почему-то ее сердце тоже кровоточило. Она плакала. Казалось, будто она была в полном порядке, будто ее жизни ничего не грозило. Но жизнь в низу ее живота уже угасла, и с этим ничего нельзя было сделать, это никак нельзя было исправить, и это убивало каждого из них. Ее кровь затекала в нее обратно, возвращался здоровый цвет лица, но огонь в ее глазах, ушедший вместе с жизнью их ребенка, не возвращался. И никогда больше не вернется. Она была жива, и она была сломана. Его руками. — Ты не виноват, — шепнула она, с усилием прижимая руку к его солнечному сплетению. Будто он правда мог поверить в это. Тоширо опустил взгляд. На коже под его сердцем вырисовывалась насмехающаяся маска пустого.

***

Он проснулся, глотая воздух и задыхаясь в остатках кошмара. Холодный пот струился по спине. Тоширо глубоко вздохнул, до боли в ребрах, пытаясь убедиться, что это был просто отвратительный сон и не более. Осмотрелся. Темно. Ночь не собиралась уступать рассвету. Потянулся к тумбочке за телефоном. Посмотрел время. Четыре часа утра. Положил мобильный обратно. Лег. Тишина била по ушам. Только где-то сбоку тихо сопела Карин. Он дернулся проверить, в порядке ли она. Да, в порядке. Только в одеяло кутается. По комнате гуляет сквозняк. Окно закрыть на ночь забыли. Как робот, Тоширо встал и закрыл форточку, каким-то волшебным образом отгоняя мысли о сне на задворки сознания, заменяя их короткими обрывками о мелочах вокруг него. Но надолго не получилось. Как только его голова вновь коснулась холодной подушки, его начало трясти. Внутри все ходило ходуном, руки ощутимо дрожали. Он прижал их к лицу, зажал себе рот, чтобы не издать ни звука, потому что подкатившие к горлу всхлипы грозились вырваться наружу. Нельзя, нельзя. Надо вести себя тихо. Не двигаться, не шуметь. Он не хотел будить Карин. Но будить ее не пришлось. Она сама проснулась, ведомая каким-то своим шестым чувством, интуицией, чем угодно — неважно. Она проснулась, и заторможенно стала оглядываться. Его дрожь не стихала, только усиливалась, и стыд за свои действия, пусть и сделанные во сне и по ошибке, камнем давил на его грудь. Тоширо старался вести себя тихо, не выдать тот факт, что он не спит, но сквозь плотно прижатую ко рту ладонь проскочил рваный вздох. Карин повернулась в его сторону, и скрываться дальше уже не было смысла. — Тоширо? От ее голоса, такого нежного и хриплого после сна, он содрогнулся, потому что в его кошмаре Карин звучала точно так же. Из него вырвался еще один вздох, затем еще. Один за другим, и они перешли в настоящие всхлипы. Он задыхался. — Тоширо, что случилось? — ее голос звенел от беспокойства, и его это разрывало на части. Он порывался ответить ей и не мог. Слова оседали на корне языка, раздражали глотку, мешали дышать и вызывали тошноту. Он не мог произнести это вслух, просто не мог. — Тебе приснилось что-то плохое? — она продолжила попытки достучаться до него. Он смог лишь кивнуть, неуверенный, что она увидела это в темноте. Карин потянулась к лампе на тумбочке со своей стороны кровати, но он вцепился в нее, останавливая. Он не хотел, чтобы она видела его таким. Того, что она слышит, уже достаточно для морального уничтожения, он не переживет, если попадет на свет в таком состоянии. Она села в кровати и обняла его за плечи, притягивая на свои колени и гладя по волосам, продолжая мягко и ненастойчиво спрашивать, что ему приснилось. А он не мог набраться сил произнести это. Тоширо чувствовал себя худшим человеком на свете. Он совершил нечто ужасное, непоправимое, просто отвратительное, и никакие доводы собственного рассудка о том, что все это произошло во сне, не помогали. Все ощущалось так реально, ее кровь была такой реальной, чувство прохождения его меча сквозь ее тело было таким реальным, и было так больно, больно, больно. И стыдно. Хотя это слово даже близко не описывало той ненависти к себе, которую Тоширо ощутил, осознав, что он сделал. Он ранил Карин. Он вспорол ей живот. Он убил их ребенка. Жестоко и безжалостно. Собственными руками. Противный внутренний голосок без конца повторял ему разные факты о снах и их причинах, их значениях, и Тоширо становилось все хуже с каждой такой мыслью. Что, если этот сон отражает его истинные желания? Что, если он что-то предзнаменует? Что, если он на самом деле такой жестокий? Что, если в глубине души он хочет причинять людям боль? Хочет заставлять своих любимых страдать? Где-то глубоко и почти неслышно звучал голос Хьеринмару, тщетно пытающийся убедить его в обратном. Что это все не правда. Что это был просто сон. Он ничего не значит. Тоширо не такой человек и никогда не поступит так ужасно. Но что, если на самом деле Тоширо именно такой? Что, если он плохой человек? Он судорожно стал повторять слова отрицания как мантру, изо всех сил пытался в них поверить и не мог. Часть вырвалась из него со всхлипами: — Нет, нет, я бы никогда…, клянусь, я бы никогда…, я бы ни за что, никогда… нет, нет, нет, нет… — Конечно, ты никогда и ни за что, — нежно и успокаивающе вторила ему Карин, пытаясь утешить. — Что бы тебе не приснилось, это был просто сон. Всего лишь сон. «Я бы никогда так не сделал.» «Но ты уже так делал.» Он замер, затих, рваный вздох застрял в глотке. — Тоширо? — издалека раздался взволнованный голос Карин, но он ее почти не слышал. Гадкая, но до боли правдивая мысль прошила его разум насквозь, как электрический заряд. И там, где она коснулась его сознания, началась коррозия, разъедающая все вокруг. Перед глазами замаячила Хинамори. Вот она обмякает в его руках, вот из ее рта струйкой бежит кровь. И ее слова, наполненные болью и обидой, непониманием: «За что?» «Ты уже так делал и не раз.» Кусака. Их последняя битва. Последняя их битва для Тоширо, потому что была последней в жизни битвой для Соджиро. Все почти то же самое. До тошноты знакомое чувство прохождения лезвия сквозь плоть, звук рвущихся мышц, тепло крови на руках. «Ты все время причиняешь боль любимым людям. С чего ты взял, что она станет исключением?» Тоширо резко сел, напугав Карин. Она что-то спрашивала, но он уже совсем ее не слышал. В ушах гремело сердце. Мысли путались, походили на клубок змей, скользкий и холодный. И эти мысли ему словно не принадлежали, словно ему их нашептывали. Но какая разница, если это была правда? Странно было не слышать Хьеринмару, но наверное он просто устал уже возиться с ним. Тоширо схватился за голову, чувствуя слегка раздражающую пульсацию, которая могла означать только приближение чего-то большего и крайне болезненного. Гораздо более болезненного, чем он привык говорить Карин. — Я пойду на веранду выйду, подышу, — прохрипел он и удивился собственному голосу: спокойный, будто минуту назад его не накрывала истерика, шершавый после рыданий, неровный и неоднородный, такой чужой и одновременно до ужаса свой. Она что-то сказала, но Тоширо уже встал. — Ты ложись дальше спать, — он прошептал, а затем добавил, чуть замявшись: — Извини, что разбудил. Он не стал врать, что все в порядке, и вышел из комнаты, пошатываясь. Кое-как спустился по лестнице, проклиная скрипучие ступеньки и держась за стены. Коридор, гостиная, панорамные раздвижные окна. Тоширо откатил одно в сторону, чувствуя, как холодный ночной ветер ударил его в грудь и вышиб воздух. Он вышел и сел на край веранды, свесив ноги в ледяную траву. Наклонился и зажал голову коленями, давя на виски. Стискивал волосы, то сжимал их и тянул до боли, то отпускал, массируя кожу. Пытался дышать ровно. Вдох, выдох, раз, два. Он не знал, сколько так просидел, но когда почувствовал, что наконец успокоился, уже рассветало. Идти дальше спать не было смысла. Наступило утро.

***

С того вечера прошло чуть больше недели, и Тоширо активно избегал Кучики и Кьераку, потому что, как и предупреждала Карин, ему было просто до ужаса стыдно. А Куросаки наблюдала за его потугами со стороны и по-доброму смеялась над ним со сладкими словами «а я же говорила», внимательно следя за тем, чтобы они звучали как можно ехиднее и как можно сильнее бесили Хитсугаю и вгоняли его в краску. О ночи, сменившей тот вечер, они не разговаривали. Карин попробовала один раз, но Тоширо только покачал головой, тут же пряча взгляд. Она поняла, что говорить они об этом не будут никогда, и ей пришлось смириться с этим. С этим и с отяжеляющей сердце мыслью о том, что она никак не может помочь. Дни шли, быстро перетекая один в другой, и Карин даже не заметила, как с момента ее переезда прошел месяц. И это определенно был один из самых спокойных и счастливых месяцев в ее жизни, несмотря ни на что. Возможно, это еще не прошла эйфория от новизны обстановки и практически постоянного присутствия любимого человека рядом и возможно, скоро это станет скучной рутиной, но Куросаки была не против. До тех пор, пока это с Тоширо, ее все устраивало. Правда, был один момент, который ее волновал по какой-то непонятной причине. — Тоширо, — тихонько позвала она, перевернувшись на кровати. — М? — он откликнулся, все еще не отрывая глаз от книги. — Давай поговорим кое о чем. Он посмотрел на нее, пытаясь оценить по ее взгляду важность темы. — Можешь дочитать страницу, это не срочно, — добавила Карин. Хитсугая неуверенно посмотрел на текст и снова на нее. Отложил книгу. — Нет, я все рано отвлекся. Если продолжу читать, ничего не пойму и не запомню. Да и книга никуда не убежит. О чем ты хочешь поговорить? Карин вздохнула и перевернулась на спину, подбирая слова. Хотела начать издалека, но решила сказать в лоб. Так проще для нее. — Что мы будем делать, если я случайно забеременею? Я знаю, что мы оба хотим детей в будущем, но не сейчас. Но что мы будет делать, если все-таки все случится сейчас? Тоширо молча изучал ее взглядом какое-то время. Придвинулся ближе, так что она смогла прильнуть к нему. — Почему ты вдруг спрашиваешь? — его тихий глубокий голос как-то сразу начал умиротворяюще на нее действовать. Карин устроилась в его объятиях поудобнее. Стала рисовать пальцем узоры на его груди, стараясь скрыть нервозность и прекрасно понимая, что так только делает свое волнение очевидным. — Не знаю. Просто меня не покидает какое-то такое ощущение… ох, не знаю даже, как объяснить. — Ты думаешь, что беременна? Ее одновременно поражало и радовало спокойствие в его голосе. — Не знаю. Возможно? Мы с тобой были довольно… ну, довольно неистовы, когда я только переехала, и у меня как раз была овуляция… — Но мы всегда предохраняемся, — осторожно заметил он, стараясь не говорить слишком громко и эмоционально окрашено, как будто не хотел нервировать ее. И Карин была очень благодарна ему за этот тон. — И это никогда не дает стопроцентной гарантии. Но как будто бы… я не знаю, — она уткнулась лицом в его плечо. Ей вдруг захотелось плакать, и это ее насторожило. — В любом случае, я хочу сделать тест. На всякий случай. Но перед этим я хотела поговорить с тобой. Чтобы знать, к чему быть готовой, если результат будет положительный. — Мгм, — он задумчиво намотал на палец прядь ее волос. — Я поддержу любое твое решение. Абсолютно любое. В конце концов, это тебе в случае чего вынашивать ребенка девять месяцев, рожать его и жертвовать своим здоровьем. Так что если ты… если ты решишь делать аборт, я буду полностью «за». Правда, только если это не повредит тебе. — Медикаментозный аборт разрешен где-то до седьмой недели, считая от первого дня последних месячных, — затараторила, переволновавшись, Карин. — У меня сейчас третья неделя идет, так что достаточно будет записаться к гинекологу, и он выпишет мне необходимый препарат. — И в таком случае с тобой все будет в порядке? — Да. Разве что… ну, если я беременна, то в организме все равно уже начались соответствующие процессы. Гормоны там всякие вырабатываются и тому подобное. Но после аборта это само стабилизируется. Так что да, ничего страшного со мной не будет. Но…, — она замялась, — я тебя не про аборт спрашиваю. Как ты…, — слова липли к языку, говорить было тяжело и страшно, — что если я захочу оставить ребенка? Палец с ее прядью завис в воздухе. Тоширо подвигался, и его тепло куда-то исчезло. Он лег на бок, оперевшись на локоть, и пристально посмотрел на нее. Карин не могла прочитать по его глазам, о чем он думает. — Разве ты не говорила, что не готова сейчас? Ей показалось, или в его голосе мелькнуло что-то вроде… надежды? — Говорила и все еще так думаю, но… боже, просто ответь, что ты об этом думаешь и все! Он мнительно окинул взглядом комнату, и наконец сказал: — Я не хотел сразу говорить, потому что не хотел, чтобы мое мнение повлияло на твое, — зашептал он, взволнованно и быстро. — И я правда приму любое твое решение. Но на самом деле вариант… тот вариант, где ты решишь оставить ребенка нравится мне гораздо, гораздо больше. Если ты решишь… если захочешь… я буду только рад. Я не буду перечислять, как я буду носить тебя на руках и исполнять любую твою прихоть, потому что это и так очевидно и потому что я уже это делаю. Я просто обещаю быть рядом. И ничто не может на это повлиять. Я просто хочу, чтобы ты знала, что если ты не чувствуешь себя готовой к этому, то я не имею ничего против аборта, твои здоровье и комфорт гораздо важнее. Пару секунд, показавшихся вечностью, в спальне было слышно только их дыхание, но Карин набрала воздух в легкие и на одном дыхании выдала: — Честно говоря, я бы тоже не хотела делать аборт! Не спрашивай почему, я не смогу объяснить, не знаю сама, не хочу, я хочу стать матерью, очень, но мне страшно, — сомнения и страхи полились из нее неудержимой рекой, с каждым словом ком в горле все увеличивался, говорить было все сложнее, но она продолжала, боясь, что если остановится хоть на секунду, то рассыпется, — мне страшно, что я не справлюсь, что я буду плохой мамой, что я не готова, что я пожалею об этом, что что-то пойдет не так, что твое отношение ко мне изменится, что ты оставишь меня справляться с этим одну, хоть я и знаю что ты так никогда не сделаешь, но в интернете столько историй, все так думали о своих мужчинах, а потом разочаровывались и страдали в одиночестве с ребенком на руках, но ты не такой, но я все равно нервничаю и боюсь, и… и, и… Его тяжелая ладонь легла на ее щеку, и волнение в ней вмиг потухло, как залитая водой спичка. Тоширо наклонился к ней, и она наконец смогла прочесть его взгляд. Уверенность. Принятие. Любовь. Он прислонился своим лбом к ее. Ее глаза защипало, в горле запершило. — Я не знаю, как мне доказать тебе, что я не оставлю тебя в этот трудный период, что я не брошу тебя и ребенка ни за что и никогда. Пока я могу только пообещать тебе. — Тогда обещай, — хрипло шепнула Карин, чувствуя, как по щекам потекли слезы. Первый всхлип она проглотила, но второй уже сдержать не смогла. — Я обещаю тебе, — он быстро и тихо заговорил, мелко целуя ее в уголки глаз и вокруг них, собирая губами капли слез. — Я обещаю, что всегда буду рядом, несмотря ни на что. Я обещаю, что ты всегда сможешь положиться на меня. Я обещаю делать все возможное, чтобы облегчить твое состояние, чтобы защитить тебя и ребенка. Я обещаю стать лучшим мужем и отцом, какого ты только можешь представить. Я обещаю, что никогда не оставлю тебя. Я обещаю, я клянусь. И она верила ему, не могла не верить, но слезы все текли, рыдания вырывались из нее громким и неистовым потоком, и она не могла это остановить, и просто плакала, ревела, пока горло не начало болеть. Тоширо ничего больше не говорил. Он сказал все, что ей нужно было услышать. Он просто обнимал ей так сильно, как мог, гладил по волосам и спине, целовал крепко и нежно до тех пор, пока ее всхлипы не стихли. Когда Карин наконец смогла успокоиться, она тихо посмеялась: — Я еще даже тест не сделала, а уже разнервничалась. Смешно будет, если это окажется ложной тревогой и у меня задержка без причины. — У тебя задержка? — Пара дней, но это нормально, так бывает у меня. Но я все равно не могу перестать думать об этом. Хотя эмоциональной такой я могу быть тоже просто из-за месячных, — она закрыла глаза. — Боже, быть женщиной так сложно. Симптомы все одинаковые, а их причины всегда разные. Поди угадай, что на этот раз: поясница болит из-за месячных или это почки отказывают? Одно страдание. — Зато в отличии от мужчин у тебя две полноценные хромосомы, а не одна нормальная, а другая поломанная, — он попытался подбодрить ее. И успешно, потому что ее разорвало от смеха на нервной почве. — Где ты этого нахватался, от меня что ли? — хихикнула она, смотря ему в глаза. — Ну да, — он мягко улыбнулся и убрал ей волосы с лица. — Тебе лучше? Карин кивнула. — Да. Спасибо, — она потянулась и поцеловала его в кончик носа. — Было бы за что. Но… так что в итоге мы решили? Если все-таки… — Если, — только «если» — то… оставим. Станем родителями чуть раньше, чем планировали. Оба ведь взрослые люди. Справимся, — неуверенно хмыкнула она. — Да. Справимся. Обязательно, — он погладил ее по плечу и стиснул. — Да, — Карин выдохнула. — Но я боюсь, Тоширо. Я боюсь, что стану плохой матерью. — Ты будешь замечательной мамой, не сомневайся в этом, — он смахнул прядь волос, положил ладонь на ее щеку. — И я тоже боюсь стать плохим отцом. Поэтому давай считать, что этот страх убережет нас от ошибок. Она прильнула к его руке. — Будем надеяться. Эх, ладно. Выключай свет. Давай спать. Тоширо кивнул и потянулся на свою сторону кровати, дотягиваясь до прикроватной лампы. Свет погас, ночь проникла в комнату. Его сильные руки снова нашли ее в темноте и обвились вокруг, тут же отрезая от всего мира, остались только они двое. Карин вдохнула его запах и закрыла глаза, обнимая его в ответ. Она засыпала с твердой уверенностью, что Тоширо и правда будет рядом с ней. Всегда.

***

Хитсугая тяжелым шагом шел в одиннадцатый отряд, чтобы лично разобраться с шинигами, оскорбившим Карин и поднявшим на нее руку. Такаэда Горо совсем недавно наконец выписался из больницы, и Тоширо дал ему пару дней, чтобы прийти в себя, прежде чем отправит мудака в ту же больницу в то же отделение той же травматологии, только в худшем состоянии. А пока до этого не дошло, он нашел Зараки там, где и предполагал: в тренировочном зале отряда. — Ну кто так сражается! Вы что, только вчера меч в руки взяли?! Смотреть на вас противно, слабачье! — его голос громом разносился по залу, вызывая дрожь у всех присутствующих. И ведь это он еще не орал. Тоширо тихонько прошел внутрь, подбираясь к Кенпачи ближе и при этом боясь попасть под горячую руку. Хоть они и стали… дружнее, если можно так выразиться, после войны с квинси, Хитсугая все равно чувствовал себя не в своей тарелке рядом с Зараки, который становился все сильнее наперекор всем мыслям о том, что сильнее уже некуда. — Мне не нужны такие бездари в отряде, вы, кучка…! — продолжал он наседать на, судя по испуганным лицам, новобранцев, как вдруг заметил Тоширо: — О, здорóво, Хитсугая. Че тут забыл? Опять в экскурсоводы заделался? — Кенпачи разразился смехом. — Нет, — Хитсугая мотнул головой, подходя ближе и говоря тише, чтобы окружающим было сложнее уши греть. — Я хотел поговорить с одним из твоих подчиненных, который недавно вышел из четвертого отряда. Такаэда Горо. — А я тут причем? Я че, каждого из них по именам, думаешь, помню? Тем более кто из них и когда попал в четвертый? Тебе надо, так пойди и найди. — Он оскорбил Карин. И начал с ней драку, — нехотя добавил деталей Тоширо. — А-а, этот. Которого твоя женщина одной левой уложила? — да уж, с его громким голосом изначально можно было не рассчитывать на приватный разговор даже в бункере в трех метрах под землей, не говоря уже о тренировочном зале, полном людей. — Да, — сквозь зубы ответил Тоширо. — Этого лоха знаю. Чуть из отряда его не выпнул после этого. Это же надо было — проиграть безоружной женщине, так еще и в бою, который сам начал, позорище для отряда. А твоя молодец, работает всего ничего, а уже вон че исполняет. Чего она в мой отряд не пошла? — Не хотела. Так ты знаешь, где он? — Неа, вообще без понятия. Шляется, наверное, где-нибудь без дела, вместо тренировок, потому и слабый такой. Но если тебе сильно надо, я его сюда пригоню. А что, косточки ему пересчитать хочешь, а? — лицо Зараки расчертил оскал. — Если ты не против, — честно признал Тоширо. — Он все-таки твой подчиненный… — Пфф, не смеши меня. Я буду искренне удивлен, если ты его не убьешь. — Не убью, — и немного погодя, добавил: — Это запрещено законом. — А я думал, тебе чхать на закон. С живой женщиной же ты замутил как-то, — хохотнул Зараки и свистом подозвал к себе одного из новеньких. — Эй ты, сгоняй найди Такаэду и притащи его к моему кабинету. — Да, капитан! — пропищал новобранец и радостно сбежал из додзё. — Ну ты иди туда же, там и побазаришь с ним. Мне тут с сопляками этими разобраться надо. Без меня уж найдешь, куда идти? — Конечно, — кивнул Тоширо. — Спасибо за помощь, Зараки. — Да базару ноль, обращайся. Станет мной прикрываться, так и скажи, что я сам разрешил ему морду бить. А то ишь ты, расслабился совсем. Хитсугая только слегка поклонился в знак благодарности и вышел из зала, направившись на поиски кабинета Кенпачи, потому что до этого времени даже не знал, что у Зараки таковой имеется. В любом случае он им явно пользуется нечасто. Точнее, не пользуется совсем. Но большинство отрядов имели примерно схожую планировку, поэтому найти нужное место оказалось нетрудно. Тоширо постучал, откатил седзи в сторону и заглянул внутрь. Конечно, ни капитана, ни лейтенанта он там не нашел. Зато Юмичика тихо-мирно сидел за столом и явно делал бумажную работу за двоих. Хитсугая даже невольно себя в нем увидел, аж на душе больно за него стало. Ему ли не знать, какого это — выполнять двойной, а то и тройной объем работы. Аясегава поднял голову, красивые и немного чудные ресницы блеснули в солнечном свете. — Добрый день, капитан Хитсугая. Если вам нужен капитан, он в третьем додзё. Вежливый, спокойный и не воняет. Из всего одиннадцатого отряда он нравился Тоширо больше всех, бесспорно. По крайней мере до тех пор, пока он не вспоминал, что Юмичике одиннадцатый подходит так же хорошо, как и его противоположности Иккаку. — Здравствуй. Я знаю, сам только что от него. Скоро сюда подойдет один шинигами, с которым мне надо поговорить тет-а-тет, и Зараки направил меня сюда. — Понимаю. Тогда я сейчас закончу с этим документом и пойду на обед, — он снова склонился над столом, волосы занавесили лицо. Никаких лишних неудобных вопросов, никакого сопротивления. Просто чудо, а не офицер одиннадцатого отряда. — Этот тот, который с Карин-чан подрался недавно? — как бы между делом спросил Юмичика невинным голоском. Что Тоширо только что думал о его тактичности? Он берет свои слова назад. Аясегава сплетница наравне с Мацумото, как он мог это забыть. — И откуда только все всё знают, — покачал головой Хитсугая, присаживаясь на диван в ожидании и давая Юмичике ответ. — Ну это же Сейрейтей. Здесь всегда новости разносятся со скоростью света, вам ли не знать. Удивителен сам факт того, что вы так долго умудрялись скрывать свои отношения. — Сам в шоке, — выдохнул Тоширо, закинув голову на спинку. В комнате повисла комфортная и ни к чему не обязывающая тишина, нарушаемая только скрипом ручки по бумаге и нестройным шумом со стороны окна. — Капитан Хитсугая? — знакомый новенький заглянул внутрь. Тоширо поднял голову. Аясегава встал и аккуратно сложил документы. — Я привел Такаэду Горо, как меня и просили. Ему зайти? — Да. — Хитсугая встал и размял шею. — До свидания, капитан Хитсугая, — попрощался Юмичика, выходя и впуская в кабинет высокого мужчину, при одном взгляде на которого становилось ясно, что под килограммами жира скрывается столько же килограммов мышц. — Хорошего дня, — ответил Тоширо, а затем обратился к новобранцу, пока игнорируя Такаэду. — Пожалуйста, приведи сюда кого-нибудь из четвертого отряда, желательно со средством перемещения. — Так точно, капитан Хитсугая, — и юнец послушно скрылся за дверьми, кажется, очень довольный тем, что может еще немного поотлынивать от смертоносной тренировки с Кенпачи. — Зачем четвертый отряд сюда? — гнусаво спросил Горо, хорошо пряча страх. Впрочем, недостаточно хорошо, чтобы Тоширо не заметил. Отлично. Значит, не настолько тупой, чтобы дерзить ему и не воспринимать всерьез. — Для тебя, — спокойно ответил он, снимая с себя Хьеринмару и прислоняя его к стене у двери. — Потому что когда мы закончим, ты сможешь покинуть этот кабинет только на носилках. — Эй, в каком это смысле…! — Закрой рот, — приказал Тоширо, повышая свое духовное давление. Горо моментально захлопнулся и побледнел. Температура резко упала, по стенам пополз иней, полностью заиндевело окно, стало темно и сухо, — и слушай меня внимательно, я скажу всего один раз. Такаэда в ужасе расширил глаза и тяжело осел на землю, громко хватая ртом царапающий воздух. Хитсугая поднял бровь. — Что, уже стоять не можешь? Знаешь, даже обычный человек без всяких духовных способностей и то дольше выстоял, чем ты. И за что ты только попал в сильнейший отряд Готея? За то, что ты агрессивное животное, кидающееся на всех подряд? Горо ничего не ответил, только хрипя наклонился, опираясь на руки. — Ну неважно, — пожал плечами Тоширо. — Итак, я начну с объяснения, как мне всегда казалось, очевидных вещей, но, видимо, для того, чтобы считать их очевидными, нужно все-таки обладать хоть каким-то интеллектом, — он присел на корточки перед Такаэдой. — Нельзя так по-скотски вести себя с врачами. Тем более, если это женщины. Тем более, — он надавил сильнее, выпуская больше реацу и вливая в голос больше силы, заставляя Такаэду задыхаться, — если это моя женщина, — и уже спокойнее продолжил: — Поэтому, когда наш разговор окончится и ты снова отлежишься в больнице, ты прилюдно извинишься перед Куросаки Карин и всем медицинским персоналом, которому ты подпортил жизнь в свое прошлое пребывание в четвертом отряде. — Но я… уже извинился, — просипел Горо, все больше склоняясь к полу. Его униформа заледенела и хрустела при его движениях. — Еще раз извинишься, — снова с силой сказал Тоширо, смотря, как в углу рта Такаэды скопилась вспенившаяся слюна и начала стекать по подбородку. — Будешь извиняться так же, как сейчас сидишь: на коленях и мордой в пол, — отчеканил Хитсугая. Он успел увидеть лопнувшие капилляры в глазах Горо перед тем, как тот уперся лбом в деревянные половицы, потому что больше не мог держать голову прямо под таким давлением. Но Тоширо хотел видеть его глаза, хотел видеть в них страх, боль и раскаяние. Он схватил Такаэду за волосы на лбу и силой заставил смотреть на него. — Ты же не думал, что отделаешься одним лишь вывихом после того, что сделал, верно? — Такаэда только захныкал, посиневшие от холода губы дрожали. Но Хитсугая не обращал внимания и продолжал: — Кстати, когда будешь просить у нее прощения, не забудь и поблагодарить ее за то, что она просто вывихнула тебе руку, а не сломала каждый сустав в ней. Куросаки все же довольно милосердная, хоть и не любит, когда другие об этом знают, — он отпустил волосы Горо, дав тому больно удариться головой об пол. — И к сожалению для тебя, — Тоширо медленно встал и сложил руки в рукава косоде, смотря на скрючевшегося на полу от боли Такаэду сверху вниз, — я таким милосердием не отличаюсь. Перепуганные свинячьи глазки Горо следили за каждым его движением, и Хитсугая наслаждался страхом в его глазах, каждой секундой его ужаса. Тоширо вспоминал, что ему рассказала Карин, что сделал этот шинигами, что сказал ей, вспоминал, что он замахнулся на нее с твердым намерением ударить, и его кровь вскипала в то же мгновение. Он специально берег это чувство, сдерживал его до поры до времени, чтобы когда настанет решающий момент, он мог позволить гневу потечь по венам и ненадолго затуманить ему разум. Совсем слегка. Достаточно, чтобы Тоширо действительно забыл о сострадании и сочувствии. Для Такаэды прошла одна мучительная минута тишины и боязливого ожидания удара. Вторая. На третьей Тоширо заметил, как Горо оживился и даже намеривался попробовать встать. Но стоило ему пошевелиться, как весь воздух кабинета сотрясся от его жуткого крика. Он снова упал, стал кататься по полу от боли, визжа и хрипя, надрывая горло криком, не понимая, что каждое его движение лишь все усугубляет. Но Хитсугая только смотрел на это и не спешил ему помогать. Еще немного, пусть пострадает еще чуть-чуть. Но минуты тянулись, Такаэда все кричал, плакал от боли, тщетно пытаясь принять положение, в котором ему будет легче, в котором боль станет достаточно незаметной, чтобы можно было хотя бы вздохнуть. И тогда Хитсугая все-таки сжалился. Тоширо наступил Такаэде на грудь, прижав его к полу и обездвижив, вырвав из огромной туши еще один хрип боли. — Небольшой урок анатомии: в каждом суставе твоего тела есть несколько составляющих, — начал Тоширо, словно объяснял новый материал ребенку, а не взрослому мужику, бьющемся в агонии. — Кости и суставная сумка самые основные части. Есть еще дополнительные, для обеспечения амортизации. Ты знаешь, что такое амортизация? — терпеливо обратился к нему Тоширо, получив в ответ только хрип и сопение. — Это смягчение действия толчков в биомеханике. Проще говоря это то, благодаря чему тебе не больно ходить. И для обеспечения этого в суставах есть синовиальная жидкость. Это что-то вроде смазки, она предотвращает трение костей между собой, из-за чего тебе не больно двигаться, — Горо с ужасом слушал его, и по его лицу Тоширо видел, как он с трудом понимает и переваривает его слова, слишком занятый испепеляющей и вездесущей болью. Хитсугая надавил еще немного, выбивая из Горо плач, продолжая сдерживать свой гнев и не давая ему просочиться в голос. — Я заморозил синовиальную жидкость в твоих суставах. В каждом суставе твоего тела. В каждом. Даже в самом маленьком, о существовании которого ты и не догадывался. В твоем теле около трехсот шестидесяти суставов. Триста шестьдесят, и каждый из них сейчас вышел из строя. В каждом из них заморожена эта жидкость, все твои двести шесть костей перетираются между собой, рвут связки и нервы вокруг себя и царапают мышцы. Так что лучше не двигайся лишний раз до прихода скорой помощи, если не хочешь умереть от болевого шока. Такаэда попробовал закричать, но из него вырвался только хрип, пузырящаяся на губах слюна окрасилась в красный из-за пошедшей горлом крови. Тоширо убрал ногу с его груди, отступил. И взял реацу под контроль. Комната почти моментально оттаяла, снова стало тепло и светло, разве что немного влажно. Как по щелчку пальцев, суставы Горо тоже оттаяли, но особого облегчения это ему не принесло. Такаэда развалился на полу и продолжал биться в агонии и истерике, судороги выворачивали его тело наизнанку, а он уже был в слишком невменяемом от боли состоянии, чтобы осознать боль и закричать. Хитсугае почти стало его жалко. Почти, потому что как только это ненужное чувство стыда за свою необоснованную жестокость подкрадывалось к нему, он снова и снова воспроизводил в голове разговор с Карин. Может быть, она не заметила за собой, или наоборот пыталась скрыть, но Тоширо видел, как ей было неприятно от этой ситуации, как это ее оскорбило и задело, как это ее расстроило. Он раз за разом напоминал себе, что этот подонок назвал его любимую женщину шлюхой и замахнулся на нее. Это подобие человека посмело раскрыть свою вонючую пасть в сторону Карин и поднять на нее руку! Тоширо вовремя почувствовал новый прилив ярости, и с трудом подавил его, глубоко вдыхая и долго выдыхая. Хватит. Такаэда уже достаточно получил. Хитсугая вышел в коридор, оставив плачущего Горо позади. Увидел жмущихся к стене двух фельдшеров. Значит, слышали. Ну и плевать. Пусть расскажут об этом всем, пусть все боятся лишнего слова сказать Карин, пусть боятся даже смотреть, дышать в ее сторону. Пусть все знают, что после того, как она постоит за себя, всегда придет Тоширо и лично уничтожит всех и каждого, кто посмел ее обидеть. Он не привык строить авторитет за счет страха, но это будет редкое исключение. Он не играет по правилам, когда дело касается Карин. — Там человеку плохо. Кажется, у него больные суставы, он не может передвигаться сам. Пожалуйста, отнесите его в четвертый отряд и окажите должную помощь, — спокойно обратился к зашуганным фельдшерам Тоширо. — Так… так точно, капитан Хитсугая! — крикнули они в унисон и забежали в кабинет, избегая пересечения с ним взглядами. Тоширо посмотрел, как Такаэду укладывают на носилки, и пошел обратно в свой отряд.

***

Они не успели оглянуться, как октябрь подошел к концу. Листва лежала под деревьями плотным красно-желто-оранжевым ковром. Зачастили дожди. Самое время, чтобы сажать дерево, раз весну они пропустили. На участке уже ждала заранее выкопанная по всем правилам яма. Саженец они выбирали недолго — небольшой росток, не толще веточки взрослого дерева, с редкими листьями магнетически привлек к себе их взгляды. Карин и Тоширо переглянулись и без слов поняли, что выбрали одно и тоже. Уже дома он долго уговаривал ее отложить посадку или оставить ее целиком на него, потому что видел, что Карин чувствует себя не очень хорошо и по какой-то причине не говорит ему об этом. Но она уперлась, как баран, и наотрез отказалась дать ему сделать все самому. — Ты же сам говорил, что это как символ начала нашей семьи. Какой смысл в этом символе, если усилия приложишь только ты? Мы оба должны участвовать. И он как всегда уступил ей. Потому что она Куросаки, а значит с ней априори бесполезно спорить, и потому что он любил ее и не хотел с ней спорить вообще. Так что они приступили к работе. Погода была обманчивая: на небе светило солнце с быстро плывущими облаками. Но в воздухе чувствовался запах приближающегося дождя. Большую часть работы все равно сделал Тоширо, потому что заметил краем глаза, как она тяжело дышит и хмуро смотрит в никуда, постоянно отвлекаясь. Но тут уже Карин не спорила и позволила ему выполнить самое сложное, сопровождая их действия эмоциональным рассказом о том, как у нее дела в отряде. — … и потом этот из одиннадцатого отряда снова появился в моем отделении и после лечения извинился перед всеми на коленях, ты представляешь? — рассказывала Куросаки, пока обрабатывала саженец средствами от вредителей, как будто не знала, что Такаэда опять оказался на больничной койке по вине Тоширо. — Ну надо же, он явно не только тупой, но еще и невезучий, — подыграл ей Хитсугая, приминая землю возле посаженного деревца. — Наверное. Или кто-то просто забыл, что обещал не создавать мне нового больного, — ехидно подметила Карин. — Он ведь был не в терминальном состоянии. — Он был в агонии! Боже, ты правда заморозил ему все суставы в теле? Не представляю, насколько это больно. Очень жестоко, Тоширо, очень, — покачала она головой, словно упрекала его в чем-то. — Да за то, что он сделал, я его еще пожалел! Он ведь…! — Хитсугая уже завелся, но быстро замолк, когда Карин опустилась на корточки рядом с ним и поцеловала в щеку. Он повернулся к ней в замешательстве. И встретил добрый взгляд ее глаз, каждый раз сводящих его с ума. — Я знаю. Спасибо, Тоширо. Я правда благодарна тебе за то, что ты так рьяно защищаешь меня и мое имя, — она улыбнулась, и он растаял. — Да ну, скажешь тоже… я же самую малость сделал…, — Тоширо отвел взгляд, краснея. — Нет. Ты на самом деле сделал очень много. И я очень это ценю, — она снова поцеловала его, в этот раз в уголок губ, и отстранилась прежде, чем он вошел в раж. — Пошли в дом. У меня для тебя сюрприз. — Сюрприз? Какой? — что-то подобное он ожидал услышать меньше всего. Но на ее лице лишь растянулась озорная улыбка. — Какой же это будет сюрприз, если я тебе раньше времени скажу? И ты все равно сейчас все узнаешь, — и вдруг менее уверенно тихо добавила, отводя глаза: — Надеюсь, ты будешь рад. Тоширо только поднял брови, но послушно пошел за ней в дом через главный вход, чтобы не пачкать веранду и потом гостиную. Они повесили куртки, разулись. Карин усадила Хитсугаю в гостиной и убежала в их спальню со словами, что сейчас вернется. Он только улыбнулся и покачал головой. В комнате вдруг резко потемнело. Он повернул голову в сторону окна. Огромное облако, пока еще слишком светлое для тучи, закрыло солнце и пустило на землю свою тень. Тоширо поежился. Почему-то ему стало не по себе. С лестницы послышался тихий вскрик. Хитсугая тут же вскочил и побежал на звук, чувствуя, как внутри него все обрывается от плохого предчувствия. Он прибежал к подножию лестницы, затормозив, вцепившись в угол стены. — Что случилось? — его голос дрогнул. Карин, согнувшись и опираясь одной рукой о стену, стояла где-то на середине лестницы, держала небольшую коробочку и дикими глазами смотрела вниз. Тоширо тоже опустил взгляд, и его сердце тревожно сбилось с ритма. Низ ее домашних леггинсов постепенно окрашивался темно-красным, по ноге стекала кровь и капала на пол. Они оба молча уставились на это зрелище. За окном зашумело. Поднялся ветер, застучали окна. — Карин…, — он тихо позвал ее, поднимаясь к ней ближе, — все нормально? Тоширо не понимал, почему она выглядела такой… напуганной? Столько вопросов родилось в его голове, и ни один он не осмеливался задать, потому что даже близко не предполагал, что такого ее удивило в, казалось, обычной менструации, и насколько это опасно для ее здоровья. — Нет…, — прошептала она. Он нежно, но сильно взял ее за локоть и обхватил другой рукой за плечи. — Давай сначала спустимся, небезопасно стоять на лестнице, когда ты еле на ногах держишься, — Тоширо постарался использовать свой самый спокойный голос, который у него только был, хотя внутри него все медленно холодело. Он аккуратно спустил их и подвел к кухне. Забрал коробочку из замерших пальцев Карин и поставил на стол, даже не глядя — он неотрывно наблюдал за Карин. И при виде нее сейчас его сердце обливалось кровью. Она выглядела ошеломленной, сконфуженной. Ее неверящий взгляд бегал туда-сюда, но Тоширо был уверен, что она ничего перед собой не видит. Карин раскрыла рот в немом вздохе боли и схватилась за живот, сгибаясь пополам. Он обхватил ее и вместе с ней медленно сел на пол. — Что с тобой, Карин? — он взволнованно зашептал, пытаясь заглянуть ей в глаза, но она все время отворачивалась. — Что я могу сделать? Принести тебе что-нибудь? Обезболивающие, прокладки? — Карин лишь качала головой и стонала. — Что это? Это же просто месячные, да? У тебя как раз была задержка, и вот они пошли, да? — Тоширо надеялся услышать, что все нормально, но в ответ получал лишь беззвучный шепот. Она всхлипнула, и его сердце остановилось. — Не-ет, — тихо взывала Карин, ее глаза заблестели от слез. — Нет, нет, нет… — Карин, что с тобой? Что мне сделать, Карин? Карин? Она прижала руки к животу, согнулась еще сильнее, прижалась грудью к коленям. И закричала. Истошно, надрывно, разрывая голосовые связки, хрипя и давясь рыданиями, пока по лицу, спрятанному за волосами, струились без остановки слезы и капали на кафельный пол. Что-то в этом плаче было не так, он был вызван не физической болью. Казалось, он исходит из самых глубин ее существа, вырывается из нее чужим голосом, охрипшим от чувства потери. Полил дождь. Тоширо ничего не мог сделать. Ничем не мог помочь. Он мог только держать ее за плечи и баюкать в своих объятиях, покачиваясь, надеясь, что каким-то чудесным образом это ей поможет, пока внутри него самого все замерло от страха, непонимания и боли. Ее плач резал его душу, самую сердцевину его существа, и Тоширо хотелось умереть, чтобы больше не слышать этот раздирающий его на куски вопль, и одновременно с этим сделать все возможное, чтобы помочь Карин, успокоить ее, что угодно, лишь бы остановить ее слезы. А Карин все плакала, цеплялась за его одежду и плакала, свернувшись калачиком возле его коленей, и ему не оставалось ничего другого, кроме как крепко держать ее в своих руках, так сильно, как он мог. Ее рыдания потихоньку стихали. Она всхлипнула в последний раз и отстранилась. — Мне нужно в четвертый отряд, — прохрипела Карин севшим после плача голосом. Тоширо вздрогнул, услышав ее. Она звучала… потухшей. Полностью потерянной и такой расстроенной, что он чувствовал тошноту от тревоги, скрутившей живот. — Я могу вызвать кого-нибудь из них сюда, чтобы тебе не пришлось идти туда, — он наконец нашелся со словами. — Нет. Мне надо к гинекологу на обследование. Гинекологи по домам не ходят, — безжизненно сказала Карин и попробовала встать, пошатнувшись. Он тут же помог ей и усадил на стул. — Зачем? Что с тобой? Это что-то серьезное? Тебе все еще плохо? Она только посмотрела на него вновь увлажнившимися глазами, и он никогда не сможет описать словами, насколько ему было больно видеть ее такой. — Нет, — Карин шепнула одними губами. — Ничего серьезного, в общем-то. Просто… отведи меня в четвертый отряд, пожалуйста. И принеси мне прокладки. — Хорошо, — тихо сказал он, не отводя от нее взгляда. Дальше для Тоширо все было как в тумане. Быстрые сборы в полной, пугающей тишине. Он помнит обрывки: как закутал ее в свой хаори, чтобы прикрыть следы крови на ее ногах, как взял ее на руки и понесся короткими путями к больнице, пока Карин молча плакала в его хватке, как капли затекали ему за шиворот, как капитан Котецу увела ее в свободную палату, как его оставили сидеть в коридоре с холодными зелеными стенами и мигающей лампочкой. Помнит, как мимо быстрым шагом прошел какой-то врач. Гинеколог, наверное. И потянулись минуты. Лампочка мигала. От стен как будто веяло холодом. За стенами на улице по брусчатым дорожкам бил ливень. За окном было темно, как ночью. В больнице — гробовая тишина. Лишь нервная дробь Тоширо ногой по полу нарушала ее. Он не знал, куда себя деть от волнения. Наконец, из палаты начали выходить один за другим. Только Карин осталась внутри. И было жутко тихо. Хитсугая встал. Исане подошла к нему, и по ее глазам он понял, что не услышит ничего хорошего. Пока она собиралась заговорить, в его голове пронеслись сотни вариантов, каждый хуже другого, от каждого его кровь стыла в жилах. — Что с ней? — он еле как выдавил из себя. Котецу еще помолчала, подбирая слова. Но в итоге вздохнула и сказала: — Выкидыш, капитан Хитсугая. У него зазвенело в ушах. — Что? — еле слышный выдох. Карин была беременна. — Выкидыш, — терпеливо повторила Исане. — Срок беременности был небольшой, примерно три недели, так что с Карин-сан все хорошо…. Карин была беременна. — … Нам нужно дождаться результатов анализов, чтобы подтвердить выкидыш, но при наличии кровянистых выделений из влагалища сомневаться не приходиться… Он ее уже не слышал. Котецу говорила что-то об анализах, о гормонах и прочем, но Тоширо словно отрезали от всего вокруг, он слышал лишь свои мысли. Мысль была одна. Крутилась по кругу. Карин была беременна. Была.