Not Alone

В палату Карин Тоширо зашел, как в морг. Тихо, темно и пахнет горем утраты. Она даже не повернулась. Карин сидела на кровати и смотрела в окно невидящим взглядом, абсолютно пустым от мыслей, как могло показаться сначала. Но Тоширо знал ее. И он знал, что за этим взглядом кроется настоящий тайфун эмоций и чувств, слишком сильных и спутанных друг с другом, чтобы формировать отдельные мысли. Сейчас она уже не плакала. И сейчас он бы предпочел видеть ее слезы, чем это безжизненное выражение лица, насильно лишенное красок. Плач, крик, истерика — что угодно, только не этот мертвый взгляд, направленный в никуда. Тоширо открыл рот, собираясь позвать ее, и застыл. Что он ей сейчас скажет? Какие слова он должен подобрать? Он не знал и никак не мог знать. Самым страшным было осознание, что его ужасал не сам выкидыш. У него было чувство, будто ему перерезали какую-то жизненно важную ниточку, которая оказалась не такой уж и важной, раз он все еще здесь. Отрезали и выбросили. Выбросили и забыли. Хотя мысль о том, что у них могло бы быть, убивала его, ему было больно, но не столько от потери ребенка, о котором он даже не знал, сколько от того, как больно из-за потери ребенка было Карин. И в этом было кардинальное отличие между ними сейчас: Карин горевала по безмолвному эмбриону, который мог стать их чадом, а Тоширо — по ней самой. По той внезапно погасшей искорке в ее глазах. Воспоминание о недавнем кошмаре вспыхнуло в голове, но он силой погасил его обратно. Хитсугая был в шоке, новость о беременности — о прерванной беременности — выбила у него почву из-под ног, но он еще даже близко не осознал, что произошло. Он был еще так далек от хотя бы малейшего понимания того, что сейчас творится с Карин, но одно было ясно — никакие слова здесь не помогут. Любой звук казался каким-то неправильным, греховным, кощунственным. Словно траур начался без всяких похорон, минута молчания затянулась на часы, но никто не смел ее прервать. Тоширо только молча прикрыл за собой дверь и тихо подошел к кровати Карин. Встал рядом с ней. Проследил за направлением ее взгляда, попытался найти что-то в темноте за окном, в которое она смотрела, не моргая. Она вдруг запела. Тихо замычала мелодию, которую он не признал сразу по неровному от сковывавших горло Карин всхлипов ритму. Тоширо слышал от нее когда-то, что напевание чего-то может помочь от неприятных мыслей. Это отвлекает мозг и успокаивает его. Поэтому сейчас Карин тихонько мычала себе под нос колыбельную. Колыбельную своей матери. Краем глаза он неотрывно наблюдал за ней. Поэтому еще до того, как ее пение резко оборвалось, Тоширо безошибочно узнал по ее дрогнувшей нижней губе, в какой момент она снова заплачет, в какой момент он должен подставить ей плечо для слез, в какой момент он должен будет забыть о своем раскалывающемся на куски сердце и приложить все усилия, чтобы собрать из осколков ее. Невозможно было определить, как долго она цеплялась за его косоде и проливала на него слезы, но Тоширо продолжал сжимать ее в своих руках, надеясь окутать ее ощущением безопасности, напомнить о своем обещании и показать, что он его выполняет. Что он здесь. Он рядом. Он рядом.

***

Исане сказала, что будет лучше, если Куросаки останется в четвертом отряде на ночь, лучше — на несколько дней. Сама Карин уже согласилась, Тоширо просто поставили перед фактом. Он отказался возвращаться домой. Без нее. Это казалось ему предательством. Как он мог вернуться в тепло родного дома, пока Карин должна была остаться в холодных стенах больницы? Котецу предложила ему переночевать в соседней свободной палате. Он отказался. Отказался оставлять Карин одну. Тогда ему расстелили футон прямо на полу в ее палате. Правда, по одиночке они так и не спали. Одна просьба, произнесенная шепотом, шорох ее одежды и простыней, пока она перебиралась к нему — и Тоширо продолжает стискивать Карин в своих объятиях, пока они вдвоем пытаются уместиться на односпальном жестком футоне, изо всех сил прижимаясь друг к другу. Карин нуждалась в нем как никогда раньше, и Тоширо не собирался оставлять ее. Он был рядом.

***

Они молчали. Не проронили ни слова, не считая ее просьбы спать с ней и обнимать ее. Но и не нужно было. Он был рядом.

***

Несколько раз он просыпался посреди ночи от ее тихих, почти бесшумных всхлипов. Но он все слышал. И он был рядом.

***

На рассвете он тоже был рядом. Тоширо должен был уйти. Домой — переодеться, оттуда — в отряд. Но разве он мог? Поэтому Тоширо остался. Он был рядом.

***

Он предупредил Матсумото, что опоздает. А может и вовсе не придет на работу в этот день. По семейным обстоятельствам. Не уточнял. Карин больше не плакала. Она наконец спокойно спала. Он тоже снова уснул. Он снова выбрал остаться с ней. Рядом.

***

Тоширо продолжал считать, что сохраняет баланс между долгом и чувствами, между Карин и отрядом, что он не делает выбор, когда на самом деле свой выбор он уже сделал. На самом деле — давно. И не один. И он продолжал выбирать. Выбирать не отряд.

***

Можно было сказать, что у нее всю ночь разрывалось сердце. Но это было бы не совсем правильно. У нее разрывался низ живота, та его небольшая привлекательная и мягкая часть, за которой скрывалась матка. И именно там Карин ощущала боль. Не физическую, а что-то более глубокое и гораздо более мучительное. Там все тянуло, распирало и раздирало изнутри, кололо и резало, складывалось ощущение, что ее матка пытается скрючиться, скукожиться и исчезнуть от необъяснимого, но такого жгучего чувства… стыда. Из всех эмоций, доступных ей сейчас, почему-то именно стыд красным знаменем развевался перед ее глазами. За что ей было стыдно? За то, что не сохранила зародившуюся в ней жизнь. Но она ведь не виновата. Конечно, не виновата. Но не сохранила ведь. Как будто бы это делает ее теперь какой-то неправильной. А может и делает. Нет, не делает. В конце концов, ее ценность не заключается в ее способности деторождения. Конечно. Но вдруг она и этого не может? Может, она бесплодна? Может, она физически не способна выносить и родить ребенка? И эта мысль была самой страшной. Потому что Карин хотела стать матерью в будущем. И одна мысль о том, что при всем желании она может быть просто не способна на это, ранила ее в самое сердце. Карин отмахивалась от таких мыслей как могла, но они все вертелись в ее голове роем надоедливых мух, из-за чего она постоянно проваливалась в неприятные и недолгие сны. И как бы она не старалась отвлечься, ее живот переворачивался всякий раз, как она думала о случившемся. Карин тонула в грязной луже самобичевания и жалости к себе, за что злилась на себя еще больше, и так по кругу, пока руки Тоширо, родные и сильные, из раза в раз нежно хватали ее и вытягивали на поверхность. И она цеплялась за эти любимые руки, цеплялась за него, потому что сейчас он был единственным, в чем она была уверена. Он был единственным, что успокаивало ее, что разглаживало круги на ее беспокойной воде. Обычно из них двоих Карин всегда была успокоительным для Тоширо, его валерьянкой, пустырником, чем угодно. И потому она чувствовала себя в почти невозможной абсолютной безопасности от того факта, что он и сам легко может взять на себя эту роль и одним своим тихим и ровным дыханием в ее волосах нормализовать ее беспокойное сердце. Что он рядом. Как и обещал. Тоширо и правда был рядом. Он был рядом всю ночь. Всегда, когда она с дрожью просыпалась, не зная, куда себя деть и как реагировать на изменения в ее организме, которые теперь ни к чему не приведут, он был там, он был рядом. Его руки были рядом, его дыхание было рядом, его сердце стучало совсем рядом. Тоширо был рядом с ней, и только это позволило ей уснуть на пару предрассветных часов.

***

Утро было серое и зябкое. Карин отвели на осмотр, а Тоширо остался один. Одежда со вчерашнего дня вся измялась, испачканный кровью хаори лежал аккуратно сложенной стопкой на стуле рядом с кроватью. Почти нетронутая больничная койка холодела чистыми простынями. От его футона, который они разделили, еще веяло теплом. Примчалась Матсумото. Откуда она узнала, что он здесь и что это связано именно с Карин, он не имел понятия. Но желания узнать не имел тоже. — Капитан! — она окликнула его, как только он выполз из палаты, неумытый и нервный, и поспешила к нему. Тоширо поморщился от ее возгласа. — Матсумото, не ори, — сказал он, но, кажется, слишком тихо. — Капитан, что случилось? — ее голубые глаза блестели от волнения, взгляд бегал по больничному коридору, словно она искала Карин. — Что ты тут делаешь? — он ответил вопросом на вопрос, потому что разговаривать о причине хотелось меньше всего. У него была целая ночь для осознания того, что произошло прошлым вечером, и то, что он понял, ему совершенно не нравилось. — Сначала вы скажите, что вы тут делаете! — Уже собирался уходить. Мне надо принести Карин сменную одежду и самому переодеться. — Но что случилось? Что с Карин-чан? Тоширо посмотрел на нее. Наверное, он не должен рассказывать. Но кому теперь какое дело. Плод мертв. Беременность прервалась. Все кончилось не начавшись. Какой смысл скрывать это? — У Карин вчера был выкидыш, — он уже не удивлялся грубой шершавости своего голоса. Карин рядом не было, ему не нужно было сглаживать все углы, чтобы не тревожить ее. Он мог звучать так, как себя чувствовал — надломленно. Тоширо монотонно продолжил: — Ее положили в больницу, я остался с ней. Сейчас она на осмотре. А я иду домой за сменной одеждой. Ей не нравится больничная туника. Говорит, что и без того от своего белого халата устает. Рангику смотрела на него, потеряв дар речи. Эмоции сменялись на ее лице одна за другой: шок, смятение, неверие, ужас, горечь. Она поднесла ладонь к лицу и прижала ко рту, нахмурившись и глядя на него. А Тоширо словно смотрел сквозь нее и не видел. Стресс и бессонная ночь сказывались на нем. В глазах двоилось. Голова уже начинала предупредительно пульсировать. — Вы не можете уйти и оставить ее, — в ее голосе не было осуждения или нравоучения, фраза была произнесена как факт. — Она сама меня послала. Я вернусь еще до того, как у нее закончится осмотр. Если ты не продолжишь меня и дальше задерживать. — И дальше вы весь день проведете здесь? — Да. С ней. Пока она не захочет, чтобы я ушел. Матсумото помолчала немного. — Хорошо. Я тоже останусь и подожду, вы не против? Хочу проведать ее. — Делай что хочешь, — ему было так наплевать. Хотя он был рад, что кто-то еще будет здесь для Карин. — Только не задерживайся слишком, кто-то должен быть в отряде. — Конечно. Я тогда загляну после обеда. Тоширо кивнул и скрылся в шунпо. Он мчался мимо отрядов и бараков, мимо поместий аристократических семей, мимо жилых частных кварталов, мчался домой. Он торопился побыстрее убраться от беспристрастной прохлады больницы. Его варадзи зашаркали по дороге, когда он резко затормозил. Тоширо вошел на территорию дома. Калитка оказалась открыта — он забыл запереть ее вчера перед уходом, так спешил доставить Карин в четвертый отряд. Не доходя до дома, он замер. Его взгляд зацепился за глицинию, которую они посадили вчера. Совсем недавно. Они посадили ее буквально вчера, а уже сегодня на него смотрел только зачахший саженец с окончательно опавшими листьями и хрупкими веточками. Неужели, это знак? Знак, что у них ничего не выйдет? Что, неужели беды так и будут следовать за ними по пятам, не давая зажить спокойно и счастливо? Обязательно все должно пойти наперекосяк, если что-то одно случилось не так, то обязательно абсолютно все должно скатиться в тартарары? Тоширо стиснул челюсти. Ногти впились в ладонь. Почему, ну почему у них всегда так? Они любят друг друга, хотят прожить жизнь друг с другом, они просто хотят быть счастливы вместе, так почему всегда — всегда — находится что-то, что им мешает? В чем они провинились? Горло сдавило от чувства несправедливости, подкатившего к сжатым губам. Ладно он — он совершил много ошибок. Он воевал. Он убивал. Он, может, и заслужил все это наказание, но Карин? Карин заслуживает только лучшего, только счастья, так за что ей все это? Если он и заслужил страдания, то почему она должна разделять их вместе с ним? Может… из-за него? Может, он всему причина? Может, это он приносит несчастья в ее жизнь? На самом деле, Тоширо бы не удивился, если бы это действительно было так. Но так быть не могло, так не бывает. Иначе все было бы слишком просто. Это ведь так легко — спихнуть все на удачу или ее отсутствие, на случай, на судьбу. Но Тоширо не верил во все это. Во что он верил, так это в Карин и в свои чувства. И пока у него это есть, он будет стискивать кулаки и идти дальше, делать все возможное, чтобы обхитрить судьбу-злодейку, если она правда есть и правда пытается им помешать. Все равно ничего больше ему не остается. Он отвернулся от увядшего деревца, которое должно было стать символом их с Карин любви, символом нового начала, начала семьи, и зашел в дом. Странно было возвращаться и увидеть все, как они оставили при уходе. Капли крови на полу, так и не донесенные до кладовки садовые инструменты в углу прихожей. Тоширо старался не обращать на это внимание и пошел наверх, чтобы собрать Карин немного одежды. Он не хотел задерживаться, не хотел слишком надолго оставлять ее. Хитсугая наспех сполоснулся под душем, переоделся и собрал несколько ее вещей, еще всякого по мелочи — вдруг пригодится — и пошел вниз. Проходя мимо кухни, решил заглянуть — может, что-нибудь вкусненькое ей принести, наверняка захочет после такого стресса. Он быстро закинул в сумку упаковку ее любимого печенья, а потом врезался взглядом в коробочку, все еще стоящую на столе. Со вчерашнего вечера. Маленькая аккуратная подарочная коробочка, с бантиком даже. Стояла на столе и как будто сгущала пространство вокруг себя, аж смотреть больно было. Тоширо подошел. Какая-то неведомая сила потянула его посмотреть, что внутри. Даже если он уже итак знал. Руками, которые он даже не заметил, что начали подрагивать, Тоширо снял крышку. Его затошнило. Конечно. Хоть он и надеялся до последнего увидеть что-то другое, чуда не произошло. На дне лежал тест на беременность. Две полоски. Положительный. И словно только сейчас вся серьезность ситуации ударила ему в голову. Словно до этого самого момента все было не взаправду, понарошку, все это ему снилось, и лишь сейчас он понял, что его кошмар воплотился в жизнь. Тоширо покачнулся. Земля уходила из-под ног. Он оперся о стол и тяжело задышал. Перед глазами поплыло. Это правда произошло. Это все правда было. Карин была беременна. Была. Была, была, была, была, была… Он бы не заметил, как слезы потекли по щекам, если бы не услышал стук их капель о стол. Единственный звук в этой пустой тишине. Он прижал ладонь ко рту, зажмурился и позволил слезам течь из глаз быстро и сильно, пока вокруг него сгущались тени.

***

Для нее все было как в тумане. Карин чувствовала себя амебой. Каким-то безмозглым низшим существом, чей уровень развития не позволял оценить всю ситуацию хотя бы частично, не то что целиком. Все чувства, все эмоции словно притупились в ней. Почти всю ночь она плакала, а сейчас даже не могла понять, от чего конкретно. Подумаешь, выкидыш. Проблема сама себя решила. Но только такие мысли сформировались в ее голове, как она тут же ужаснулась их жестокости. Нет, она не считала так на самом деле. Это не то, что она чувствовала. Но почему? Да, Карин хотела детей. Когда-нибудь. В будущем. Но не сейчас. Она не хотела заводить ребенка сейчас. Она не хотела этого ребенка. Так почему? Почему она не могла ни есть ни пить, не могла ни о чем другом думать, кроме как о том, что она потеряла? Это было так странно. Еще вчера она была беременна. Она собиралась рассказать об этом Тоширо. Предвкушала его реакцию, радость с его стороны. Карин и сама была рада. Наверное. Она была охвачена неким возбужденным волнением от новости, которое легко можно было спутать с счастьем и все же… она на самом деле была рада. А потом все полетело в тартарары, очень быстро и неизбежно исчезло, утекло сквозь пальцы. Лестница, бледное лицо Тоширо и липкое неприятное тепло, вытекающее из нее. По ощущениям ее поясницу дробили, а матка выворачивалась наизнанку, пока по ее ногам струилась кровь. Как же Карин тогда испугалась. Испугалась, и все же прекрасно понимала, что происходит и чем все закончится. Хотя все ведь было не критично. Она изучала это в университете. Был шанс спасти плод, учитывая сроки, шанс всегда был, если было сильное желание. Но в глубине души Карин знала — в ее случае шансов нет. И по непонятной ей причине это причиняло нестерпимую, первородную боль. Такую боль нельзя было назвать общей, понятной каждому человеку. Ее могла понять только женщина, по праву своего существования стоящая выше всех остальных, потому что она способна создавать жизнь. Ее могла понять только мать. Карин сделала первый, маленький, неуверенный шажок к тому, чтобы стать матерью, и подвернула себе ногу, не успев ступить на землю. Вчера, это было всего лишь вчера… вчера все было так хорошо. А потом выкидыш, больница и почти целая ночь пустых слез, впитывавшихся в косоде Тоширо. А сегодня она в коматозном состоянии все утро переходила из одного кабинета в другой, в сущности повторяя все то, что уже делала вчера. Тут кровь сдать, здесь мазок взять, Карин-сан, пройдемте на УЗИ… — Почему? — еле слышно произнесла она почти первые слова за это утро. До этого что-то говорившая врач замолкла и посмотрела на нее. — Что, простите? — Почему…, — «у меня случился выкидыш?», но Карин не смогла закончить фразу. — Как это произошло? Доктор пожевала губу. — Сложно сказать, что стало причиной. Да и навряд ли мы это когда-то узнаем, скажу вам честно. Все анализы, которые мы у вас взяли, были проведены скорее для того, чтобы проверить ваше здоровье на наличие патологий и болезней. — Я не понимаю…, — она медленно запустила руки в волосы, — что я сделала не так… — Послушайте, вам не в чем себя винить. Как я сказала, точную причину мы скорее всего не узнаем, но на таких ранних сроках выкидыши происходят в основном из-за нежизнеспособности плода. Вы никак не могли на это повлиять. Вероятно, у плода были какие-то хромосомные нарушение, несовместимые с жизнью. Хотя что я вам тут рассказываю, — внезапно смутилась врач, — вы ведь и без того это все знаете. Карин только отрешенно кивнула. На самом деле было даже хорошо, что ей все объясняли так, будто она не училась шесть лет на медицинском факультете, потому что она была в слишком расхлябанном состоянии, чтобы самой все вспоминать и применять свои знания к себе. Послышался стук в дверь, затем ее тихий скрежет. В комнате повеяло приятной прохладой, по рукам Карин побежали мурашки. Она почти улыбнулась от этого чувства. Тоширо пришел. Врач встала и почтительно поклонилась вошедшему. — Здравствуйте, капитан Хитсугая, — чуть дрогнувшим голосом поприветствовала она его. — Добрый день, — Тоширо, как знала Карин, хоть и не видела, вежливо кивнул гинекологу, пока его взгляд уже цеплялся за Куросаки. Она ощутила приятную тяжесть его ладони между своих лопаток. — Все хорошо? — одними губами спросил он, но Карин все равно услышала. Она кивнула. — Прошу прощения, если помешал. Я ничего важного не пропустил? — он снова обратился к врачу. — В сущности нет. Я как раз собиралась переходить к обсуждению вчерашних анализов, потом обсудим клинические рекомендации. И полился поток слов, так хорошо знакомых Карин, но сейчас не имеющих для нее никакого смысла: хорионический гонадотропин, беременность и правда была, на ультразвуковом обследовании ничего не выявили, плодное яйцо отсутствует, соблюдать режим сна, питание, не нервничать, воздержаться от половых актов на какое-то время и бла-бла-бла. Тоширо кивал на все это, внимательно слушая и хмуря брови, пока Карин витала в облаках и мечтах о сменной одежде. Почему-то ее не отпускало ощущение грязи на теле. — Карин-сан? — Что? — она снова включилась в разговор. — Мы отправили ваши анализы в двенадцатый отряд. Капитан Куротсучи… — А, да, конечно. Делайте, что посчитаете нужным, — она лишь устало махнула рукой и снова уплыла в свои мысли. Она краем глаза посмотрела на Хитсугаю. Серьезный, уверенный и такой непоколебимый. Плечи расслаблены и отведены назад, в линии челюсти читается сила и готовность ко всему. Настоящий капитан. Словно случившееся его никак не касается. Словно его ничто нисколько не волнует. Но Карин-то знала. По глазам его видела, что он вновь лишь нацепил на себя маску, созданную для посторонних. И в этот раз для нее — тоже. Не потому что она вдруг стала посторонней, не потому что он в чем-то ее винил, а потому что никому не хотел показывать того, что творилось у него на душе. И Карин вошла в список нежеланных зрителей ради ее же блага, ради ее спокойствия. Она видела, как он в каждом предложении в перерывах между словами, в мгновениях чуть затянувшихся вдохов собирает себя по кусочкам и преподносит как красивую идеальную картинку. И она правда была благодарна за это. Ей было стыдно, что Тоширо чувствовал себя вынужденным запереть свои чувства на замок — лишь бы не показывать ей, что ему тоже тяжело, не расстраивать ее этим, — и она была благодарна. Она все равно видела все это по его глазам, но сам факт заботы и усилий с его стороны уже действовал на нее, как успокоительное. Он был похож на ночной морской прибой — тихий и нежный, чарующий, но стоит зайти чуть дальше — и сила течения поглотит тебя и унесет в самую пучину. Своим деланным отстраненным видом Тоширо защищал ее от этой пугающей глубины, давая ей возможность подумать только о себе. Он словно говорил ей: «Не переживай сейчас обо мне. Не я сейчас важен.» Если был кто-то, кто нуждался в утешении, то обязательно должен был быть кто-то, готовый утешить. Сейчас утешать надо было ее. И он был готов это сделать. Они оба побывали в этих ролях, менялись и не раз, и Карин клялась себе, что когда Тоширо будет нуждаться в ней, она будет рядом. Но только если он ей позволит. Проблема была в том, что Тоширо не позволял никогда. Его рука сжала ее плечо, возвращая в уже закончившийся разговор. Карин признательно накрыла его ладонь своей. Она не знала, как он догадался, что она в своих мыслях забрела далеко-далеко и не туда, но он догадался и оказался рядом. Они попрощались с врачом и пошли в ее палату. Там ее уже ждала сменная одежда и немного сладкого. Карин невольно улыбнулась. Пока она переодевалась, Тоширо раскладывал ее вещи. — Знаешь, — осторожно начала она, — тебе не обязательно торчать здесь со мной. Ты можешь идти в отряд. — И оставить тебя одну тут тухнуть? Нет уж, вдвоем всяко веселее будет. — Я справлюсь без тебя, — Карин прямо сказала. — И все же я останусь. Потерпишь как-нибудь мое общество денек. Уже привыкнуть могла бы за столько времени, — он улыбнулся уголками губ. Карин благодарно прикрыла глаза. — Спасибо, — ее шепот затерялся в звуке открывающихся контейнеров с готовой едой из дома. — Ты голодная? Карин отрицательно промычала в ответ. — Точно нет? Ты же утром ничего не ела. Или поела, пока меня не было? — Нет. Я просто есть не хочу, — она села на кровать и посмотрела на него исподлобья. Тоширо глядел, все больше хмуря брови. — То есть ты ничего не ела со вчерашнего вечера? И отказываешься есть сейчас? — Я потом поем, — это был такой не очень хитрый трюк. Вместо того, чтобы доказывать, что она не голодная и нет ничего страшного в том, что она не ела больше десяти часов, она сразу выдает ему решение проблемы с туманным обещанием «потом». Вот только трюку этому она научилась у Тоширо. — Карин…, — начал он. — Если человек не хочет есть, значит, есть ему не надо, — тоже его слова, за которые она его когда-то бесконечно долго ругала. — Ты меня этим надурить не пытайся. — Я не хочу есть, — упрямо продолжила она. — Хотя бы одну ложку… — Да не хочу я! — Карин сорвалась и тут же испуганно замолкла. Взгляд на Тоширо даже не поднимала, сразу опустила голову и уставилась на свои колени. Стыд за беспочвенную вспышку гнева неприятно обжег горло. — Прости, — выдавила она. — Это было грубо. Я не хотела. Пластик контейнера тихо стукнул о дерево прикроватной тумбочки. Матрас рядом с ней прогнулся. Кольцо его рук сомкнулось вокруг нее. — Ничего страшного. Я понимаю. Я просто волнуюсь за тебя, — и снова этот его какой-то магический голос, ласковый, обволакивающий ее как дымка опиума. — Я знаю. Я просто…, — она вздохнула. — Извини. Я вся на нервах. Это из-за гормонов наверное. Мое тело еще не перестроилось с режима «беременная» на «нормальная», — Карин попыталась пошутить. — А что, беременные не нормальные? — тихонько усмехнулся он, подыгрывая ей. — Ты видел, что они едят? Одно только желание съесть асфальт чего стоит! Он бесшумно засмеялся. — Если ты захочешь съесть асфальт, я обещаю найти тебе что-нибудь съедобное со вкусом асфальта. — Лучше просто не давай мне есть асфальт, — хихикнула она. Он улыбнулся и потер ее предплечье, приближая Карин к себе и кладя ее голову себе на плечо. — Что еще тебя беспокоит? — спросил Тоширо, не глядя на нее. Карин напряглась. — С чего ты взял, что меня еще что-то беспокоит? — Ну я же вижу. Давай, расскажи мне, — он аккуратно начал настаивать. Она поерзала. — Мне… мне почему-то стыдно. — Стыдно? — Да. Как будто… как будто я виновата в этом. — Но ведь это не так. — Да, это не так. Но все равно…, — Карин увиливала от ответа. То, что ее на самом деле беспокоило, только частично было чувством вины. — Но все равно «что»? Она пожевала губу, собираясь с силами. Признаться в таких мыслях даже себе было сложно, не то что сказать их вслух. Сказать об этом мужчине. Как бы сильно она не любила Тоширо, как бы сильно не любил ее он, но всегда будут вещи, которые они не смогут понять друг в друге. И эта была одна из них. Но молчать Карин не могла. И не хотела. — Мне так стыдно, как будто бы я не справилась со своим «единственным предназначением». Да, понятное дело, что я не инкубатор, чтобы моим предназначением было рожать детей, и все такое, но это противное чувство не отпускает меня, словно из-за этого я какая-то… неправильная. Рука с ее плеча куда-то исчезла. Матрас освободился от веса Тоширо рядом с ней. Он спустился на пол и сел на колени перед ней, ловя ее взгляд снизу. Сжал ее ладони в своих руках. — Что заставило тебя думать так? От его голоса, полного нежности и искренней досады от ее состояния, у Карин на глазах навернулись слезы. — Я не знаю, — всхлипнула она. — Я не понимаю. Папа всегда относился к маме как к королеве, к нам с Юзу — как к принцессам, даже если это раздражало. Ичиго всегда подавал пример мужского поведения, как и папа. И ты… ты всегда так ласков со мной, принимаешь меня всю целиком. Вокруг меня всегда были достойные мужчины, так почему я отношусь к себе… так? — по щекам ровно текли слезы, пока она отводила взгляд. Тоширо немного помолчал, думая над ответом. — Может, что-то было в школе? Со стороны учителей или одноклассников? Или в университете. — Может быть. Я не помню уже. Может вообще в интернете просто часто попадалась эта тема, и я это на себя спроецировала, не знаю как там это работает. — Я, к сожалению, тоже. Я не очень хорош в психологии. — И слава богу, а то ты был бы совсем невыносим, — хохотнула Карин. Он с улыбкой покачал головой. Но, видимо, чувствуя, что она еще не успокоилась, продолжил: — Ты же понимаешь, что ты ни в чем не виновата? Что никто и ни в чем тебя не винит? Она кивнула. Но тихо добавила: — Только я, почему-то, себя виню. Но что я могла сделать, чтобы все предотвратить? — Ничего, — он продолжал разговаривать с ней спокойно, почти шепотом, и это работало. — Ты ничего не могла сделать. Нам только сегодня сказали, что если… если так вышло, то из-за хромосомных нарушений. Ты никак не можешь быть ответственна за это. Это бы случилось в любом случае. Карин еще раз закивала на его слова, пытаясь поверить в них. — Еще, — судорожно вздохнула она, продолжая, — я не понимаю, почему я вообще так расстроена. Ты не подумай, это ужасно, но мы ведь все равно не планировали… разве мне не должно было быть наоборот — легче? — Карин, ты ведь не бесчувственная. Конечно тебе тяжело, это абсолютно нормально. Да, мы не планировали ребенка сейчас, но мы решили, что если так случиться, то мы его оставим, так? Снова безмолвный кивок. — Так, — еще раз подтвердил Тоширо. — Ты уже настроилась на то, что у нас появится ребенок. Но…, — он тяжело сглотнул, — случилось, что случилось. Поэтому конечно, ты расстроена. Это нормально. — И гормоны у меня шалят наверняка. Я уже говорила вроде, да? Сто процентов я из-за них еще такая нервная. — Очень может быть, — согласился он. — В любом случае, — Тоширо перестал держать ее руки и вместо этого обхватил ладонями ее мокрое лицо, — сейчас тебе надо успокоиться и как следует отдохнуть. Все уже произошло, как бы больно это ни было. Мы ничего не можем изменить. Поэтому тебе надо сосредоточиться на себе. Сейчас твое здоровье превыше всего, слышишь? Карин согласно промычала в ответ. — Вот так, — он ободряюще стер большими пальцами слезинки с уголков ее глаз. — Ты ни в чем не виновата. Все хорошо. Главное, что с тобой все хорошо. Она шмыгнула носом и прижалась к его лбу своим. — Ну все, моя милая. Все хорошо. Все хорошо, — он просто повторял эти слова, как заклинание, и это заклинание на нее действовало. Карин медленно расслаблялась в его руках, пока окончательно не сползла к нему на пол. — Не хочешь вздремнуть немного? — Я не сплю днем. — А ты попробуй. Сейчас тебе лишним не будет. — Ладно, — она не особо сопротивлялась. Припухшие после слез веки были тяжелыми и смыкались сами собой. — На кровати будешь спать? Или хочешь полежать со мной? — С тобой, — без раздумий сказала Карин, прижимаясь щекой к его груди. — Тогда придется опять спать на футоне, а то на кровати мы не поместимся. — Ничего страшного. Матрас все равно слишком мягкий, я не могу на таком спать, — она это только что придумала, обычно ей нет никакого дела до жесткости матраса, она даже не обращает на это внимание, но нужно было убедить Тоширо в том, что ей будет лучше с ним на полу. Да где угодно. Главное — с ним. — Хорошо, — он очевидно не поверил ей, но спорить не стал. — Давай, иди сюда, — тихо говорил он, больше для себя, беря ее на руки и укладывая на футон, потом лег рядом. — Полежим, думаю, до обеда. А там Матсумото обещала заглянуть. Я попрошу ее принести сюда некоторые документы, чтобы я мог поработать здесь и не оставлять тебя. — Спасибо, — прошептала Карин. Глаза снова защипало. Она крепко обняла его, зарываясь носом в складки его футболки. — Спасибо, Тоширо. — Было бы за что, Карин, милая, — он погладил ее по волосам, поцеловал в макушку, приговаривая: — Было бы за что. На ее глаза вновь навернулись слезы, когда она услышала, как он запел. Тихо, нестройно, не совсем попадая в ноты, потому что это была мелодия ее детства, а не его, но все же уверенно, пытаясь передать эту уверенность и ей через новое для нее звучание такой знакомой песни. Тоширо напевал для нее колыбельную ее мамы, и, как и раньше, эта мелодия принесла в ее сердце покой. Под методичные движения его руки по ее волосам и еле слышное пение Карин быстро провалилась в липкую дрему без снов.