Not Alone

— Так, еще раз, — нахмурилась Карин, — это все было твоим сном? Вот прям с момента, когда ты проснулся от боли, это ты не проснулся на самом деле? И это все было кошмаром? — Да, — устало выдохнул Тоширо. Он потер красные после бессонной ночи глаза. — И когда ты проснулся в реале, еще и голова на самом деле болела? — Мгм. Карин глубоко задумалась, морща лоб. Ему непривычно было видеть ее с таким выражением лица. Сведенные к переносице брови в качестве заводной настройки выражения лица? Да, прям как у него. Недовольство, отстраненность, когда ее лицо просто расслаблено? Безусловно. Но такие озабоченность и волнение чем-то были ей не свойственны. И Тоширо старался игнорировать противный голосок в голове, шепчущий ему, что он причина ее тяжелых мыслей. Что он напрягает ее. Хитсугая зажмурился и проморгался, прогоняя на время липкость с роговицы глаз. Он позвонил ей во время обеденного перерыва, закрывшись в своем кабинете ото всех. Что бы не творилось в его сне, с кем бы он там не разговаривал, одно было правильным — Тоширо не может скрывать от Карин, как он себя чувствует на самом деле вечно. Не может и не должен. Она доверяет ему. Он не может обмануть ее доверие. — Ты сам себя как чувствуешь? — она наконец перевела на него взгляд. — Голова до сих пор болит? — Нет, прошла утром. — Как болело? Обручем? Или мигрень была? — Мигрень, — вздохнул Хитсугая. Он узнавал этот тон. Карин всегда начинала говорить коротко и строго, задавать наводящие вопросы, когда входила в режим доктора. — Тоширо, меня не на шутку уже напрягают твои головные боли. Ты сходил к врачу? — Да, он как обычно выписал мне таблетки, которые мне уже не особо помогают, — он закатил глаза. — А в чем дело сказать не может, только руками разводит. Какой толк от врачей, если они сами не знают, что…, — Тоширо захлопнул рот, вспомнив, что, вообще-то, прямо сейчас жалуется на врачей врачу, и быстро глянул на Карин. Она недовольно подняла бровь, это было видно даже с шакальным качеством их связи. — Извини. Я не тебя имел в виду. Ты-то со своей работой хорошо справляешься…, — затараторил он, но Куросаки лишь сильнее и недовольнее выгнула бровь. — … да. Просто извини. Я просто сам уже устал от этого. Большую часть жизни меня мигрени не мучали, и я все еще привыкаю к ним. Но как я слышал, это невозможно, — пробормотал Тоширо. — Они у тебя начались после…? — Да, — он был рад, что она не договорила про войну с квинси. Лишние упоминания о ней все еще терзали старые раны. — Мне говорили, что эти боли могут быть на фоне ПТСР. Наверное, так и есть. — Кошмары к этому тоже ведь относятся? Он поморщился. Нехотя кивнул. — Это может означать рецидив? У ПТСР ведь есть рецидивы? — Давай потом об этом. Не по телефону же, — сглотнул Тоширо, избегая мысли о возвращении к тому состоянию, в котором он был. — Хорошо. Тогда сейчас разберем эти самые кошмары. Он негодующе застонал. — Совсем не жалеешь меня. — Жалела бы, если бы ты вовремя все рассказывал! — расстроенно воскликнула Карин. — А пока из тебя все надо щипцами вытягивать, я тебя жалеть не буду. Никакого милосердия в этот раз, — ее голос дрогнул, когда экран на секунду завис. — Отлично, — выдохнул он. — И что конкретно ты хочешь услышать? Это просто мерзкие сны, где все и вся давят мне на чувство вины. Всего-то… — Ты веришь в них? — она его перебила, из динамика донесся шипящий звук. — В кого? — Ну, в эти сны. В то, что они правдивы. Ты правда веришь, что ты… виноват во всем? Он предпочел промолчать. Ему показалось, что отведенных глаз будет достаточно для ответа. Тоширо не видел, но слышал, как она тяжело выдохнула. — Я знаю, что, наверное, бесполезно говорить, что ты не виноват, но все же… — Я это понимаю, — вклинился Тоширо. — Головой я понимаю, что не могу быть виноват во всех грехах человеческих, во всем, что происходит вокруг меня, но какая-то иррациональная часть меня… — Убеждена, что ты сделал недостаточно здесь, перестарался там и все окончательно испортил везде, — тихо закончила за него Карин, сняв слова с его языка. — Да. Я понимаю. Они замолчали на некоторое время. С непривычки. Непривычно было понимать, что кто-то другой может чувствовать то же самое, что и ты. После того вечера в больнице они больше не возвращались к теме выкидыша, больше не разговаривали о том, как беспричинно и в то же время убийственно было чувство вины Карин. Не говорили очевидных вещей, которые иногда хочется сказать и которые иногда хочется услышать: «Ты не виноват». «Ты ничего не смогла бы сделать, ничего не смогла бы предотвратить и изменить». «Ты не всесилен». И как бы болезненны не были эти слова, они странным образом лечили. Возможно, им стоит еще раз вернуться к этому разговору. А пока эти слова витали в воздухе между ними, выражаясь в их взглядах, в ненавязчивых, но крепких, заземляющих прикосновениях, в мелких поступках, которые служили им способом общения, не требующим лишнего открытия рта. Но Карин права. «Все же…» — Мне надо было чаще говорить, что ты не виновата, — осторожно начал Тоширо. — Не дать тебе отстраниться и замкнуться в себе. — Нет, — она покачала головой. — Ты все сделал правильно, поверь мне. Я не отстранилась, а ты не пустил меня в свободной плавание без подстраховки. Ты дал мне пространство, которое мне нужно было, чтобы… ну знаешь, переварить все. И сейчас, когда я думаю об этом… Наверное, хорошо, что так все в итоге вышло, — сдавленно проговорила она. — Мы не готовы еще стать родителями. Мы слишком молодые и неопытные. То ли это картинка дрогнула от плохого интернета в очередной раз, то ли лицо Карин и правда на долю секунды исказилось от пробежавшей по нему боли. В любом случае Тоширо показалось, что ее глаза намокли, и в любом случае его сердце больно стукнулось о ребра, заливая перикард кровью. — Думаю, ты права, — медленно сказал он. — Но как бы хорошо все не закончилось, это не отменяет того, как больно тебе было. Я просто хочу, чтобы ты знала, что ты не заслужила этого. Что это никак не твоя вина и что исход от тебя не зависел. Карин рвано захватила воздух ртом, и Тоширо понял, что тогда это все-таки был не глюк. Она отвернулась от камеры, пряча лицо, а у него защемило сердце. — Если бы я сейчас был рядом с тобой, я бы так крепко обнял тебя, что кости бы захрустели. Она повернулась обратно, тихонько посмеиваясь и смаргивая слезы. — До хруста? Сломаешь мне их? Чтобы я плакала от физической боли вместо эмоциональной? Умно-умно. — Ладно, не до хруста, — он закатил глаза на ее язвительность. Правда, слегка улыбаясь, потому что если Карин язвит, значит она в порядке. — Я тоже жду не дождусь, когда у меня треснут ребра под твоим напором, — а Куросаки все продолжала, входя в раж. — О боже, зачем я только начал это, — Тоширо возвел глаза к небу. Под ее уже более громкий и четкий смех он тоже наконец смог улыбнуться. — Ничего, недолго осталось. Ты ведь уже завтра возвращаешься, верно? — Ох, нет, — ее смех медленно затух, — боюсь, мы тут еще на несколько дней. Сама не планировала задерживаться, но что поделаешь. — Ну ладно, пара деньков это еще ничего. Я, помню, как-то на неделю задержался на миссии. Ты главное аккуратнее там. Вдруг Карин посмотрела на него с напускной серьезностью. — Я знаю, что ты делаешь. — В каком смысле? — искренне удивился Тоширо. — Ловко ты перевернул стрелки, я даже не заметила. — О чем ты? — О том. Вечно ты так. Стоит начать говорить о тебе, как ты спешишь сместить фокус внимания на меня. Уж не знаю, специально ты это делаешь или у тебя такая привычка вредная откуда-то взялась, но ты как будто всеми силами избегаешь разговоров о себе. Вот к примеру сейчас предполагалось, что я буду утешать тебя, но опять вышло наоборот. — Я правда так делаю..? Карин кивнула. — Как видишь. — Я просто… наверное, я просто и правда не хочу говорить о себе. Не хочу зацикливать внимание на себе, — рассуждал он. — Но почему? — Ну как почему. Потому что по моим моральным принципам я должен заботиться о тебе и твоем здоровье в первую очередь… — Тоширо, мое здоровье — это мое здоровье, не твое. Я о нем позабочусь сама. — Господи, я твое «сама» тебе знаешь куда засуну, Куросаки…! — Собой займись лучше, понял меня? — настойчивее сказала Карин, перебивая его неуспевшую начаться гневную тираду. — О своем здоровье позаботься прежде чем к другим с помощью лезть. Я очень тебя понимаю, Тоширо, и я очень благодарна тебе за заботу, но какой от нее будет толк, если ты себя в могилу так сведешь когда-нибудь? За шесть лет учебы в медицинском я поняла одну простую вещь — помогать кому-то можно только тогда, когда у тебя для этого есть свободные ресурсы. Не впритык и уж точно не нехватка их для собственной жизни, а когда их чуть больше, чем достаточно, еще и сверху лежит горкой. А пока такого нет, о других людях и думать не смей. Иногда полезно побыть эгоистом, Тоширо. — Но я ведь в порядке. — Ты в порядке? — она скептично подняла брови. — По-моему, твои мигрени и кошмары говорят об обратном. Тоширо поджал губы, недовольствуя. — Ну, ничего такого, с чем я бы не мог справиться сам. — А, то есть мне «самой» нельзя, а тебе «самому» справляться можно? Что за двойные стандарты, м, капитан Хитсугая? Вы что, сексист? — пока Тоширо поперхнулся от такого вопиюще несправедливого и не соответствующего действительности заявления, Карин продолжила гнуть свою линию: — Еще раз — твои мигрени и кошмары говорят об обратном, — и только он заикнулся еще что-то сказать, как Карин угрожающе вскинула палец и помахала им из стороны в сторону. — Нет-нет-нет, капитан Хитсугая, даже не думайте, что так легко отделаетесь от меня. В этот раз вам повезло, что ваш обеденный перерыв подходит к концу и я не могу вас больше задерживать, но как только я вернусь, я все из вас вытрясу. И за ручку отведу тебя к психотерапевту, если понадобится. — К психиатру тогда уж, — буркнул Тоширо, поправляя ее. — Неважно, — с важным видом сказала Куросаки, не позволяя себе усомниться в собственной правоте. — И вообще, рано тебе к психиатру. Они уже последняя инстанция психотерапии, к ним попадают, когда уже совсем фляга свистит. Твоя пока только поперхивает, так что не хорони свою менталку раньше времени. — Спасибо, успокоила. — Тебя, параноика, бесполезно успокаивать, я это уже давно поняла, — она смешливо закатила глаза. — Проще тебя ткнуть в твои страхи и показать, какие они глупые, как кота мордочкой в обосанные тапки. — Ну ты сравнила! — он чуть не задохнулся от возмущения, пока его грудь распирало от подступавшего смеха. — А что? Бывают моменты, когда ты очень похож на наглого кота. Нет-нет, да замурлычешь, — хихикнула она. — Да ну тебя, — он шутливо отмахнулся от нее. — Ну все тогда, до вечера. Чтоб после нашего вечернего созвона как следует выспался, понял меня? — Да я только «за», — хмыкнул Тоширо. — И еще! — Что? Она зажевала губу, мгновение думая, что сказать. — Я рада, что ты наконец начал мне хоть что-то рассказывать. Не знаю, подстегнет тебя это и дальше открываться мне или сделает только хуже, но я чувствую себя виноватой перед тобой, когда ты всегда поддерживаешь меня, но не подпускаешь к себе, когда самому нужна помощь. Я… я хочу быть рядом с тобой, Тоширо. Всегда. — И я… я тоже хочу всегда быть рядом с тобой, — он вложил всю теплоту и нежность, какие только мог выдавить из себя после почти недели ужасного сна. — О, я знаю это, поверь, — мягко улыбнулась Карин. — Я просто хочу, чтобы ты знал и помнил, что твои стремления и желания полностью взаимны. В конце концов, для танго нужны двое, Тоширо.

***

Возможно, Карин немного не договаривала. Возможно, слегка врала ему. Приукрашивала факты, когда говорила, что у нее все нормально. Она и сама была не уверена, насколько это правда, а насколько — нет. На физике ничего не болело, но душа… душа ныла. Ныла, стенала, тихо сжималась в комок при виде счастливо бегающих по району Руконгая детей. Карин лишь молча наблюдала за ними, бездумно вслушиваясь в радостный детский визг и невольно задумываясь, что у нее могло быть также. Как только она осознавала, куда забегают ее мысли, Куросаки себя останавливала. Еще все впереди. Она слишком молода для таких переживаний. Слишком молода для детей. А у них с Тоширо еще есть минимум пара столетий для того, чтобы завести хотя бы одного ребенка. Им некуда торопится, абсолютно. Ну не умрут же они завтра. Но мерзкое сосущее под ложечкой чувство все никак ее не отпускало. Оно образовалось за брюшной стенкой ее живота в тот злосчастный вечер и с тех пор не покидало ее, только, скользя, перебиралось из одной части тела в другую. Сейчас осело под сердцем. И сдавливало, сдавливало… Карин не была слепой, не была глупой. Она прекрасно видела, что Тоширо недоговаривает. Видела, злилась. Ну вот почему он ей не рассказывает о своих проблемах? Неужели она не заслужила его доверия после всего? Неужели не заслужила знать, что ее любимый чувствует? Карин понимала, что ни один из таких вопросов не имеет никакого отношения к правде, что, конечно, он ей доверяет, но почему, ну почему… Она не смогла сохранить одну жизнь. Она боялась, что может упустить еще одну. Да, кто бы что ни говорил, что бы она сама не говорила, но причиной этого незатухающего чувства тяжести в груди была вина. Как хорошо Тоширо сказал: «головой все понимаешь, но…». Но что-то все равно мешает, что-то болит. Карин быстро поняла, что ничего не может с этим сделать. Сколько себя словами не убеждай, все без толку. Только время поможет, затянет в свои зыбучие пески памяти это событие, притупит страх и боль. Только время. А пока Карин оставалось лишь не давать самой себе рассыпаться, обхватив себя руками, как склеенную вазу, и ждать, ждать, пока засохнет клей. Больше ничего она сделать не могла. Как не могла ничего сделать со слухами. Несмотря на то, что они с Тоширо работали в разных отрядах, редко виделись в рабочее время и вообще никак не выставляли свои отношения на всеобщее обозрение, все равно все всё знали, шептались, радовались и злились. Большинство злилось. Куросаки искренне не понимала этого стремления одних людей следить за личной жизнью других, более известных людей. Не понимала и не хотела сама становится объектом обсуждений, но этого явно было не избежать. Она говорила Тоширо, что ни с кем не конфликтует здесь? Это была чистейшая правда. Но не потому что она тут всем нравилась и со всеми хорошо общалась. А потому что не общалась вообще ни с кем. Это было бы похоже на нее, если бы практически полным отсутствием коммуникации являлась она сама, как обычно. Но здесь не Карин избегает. Ее избегают. И это ранило сильнее, чем она могла предположить, сильнее, чем она пыталась себя переубедить. Ситуация с тем мудозвоном из одиннадцатого отряда действительно вышла поучительной для всех остальных благодаря совместным стараниям Карин и Тоширо. Всем стало ясно, что плохое отношение в свою сторону она не потерпит, не потерпит этого и Хитсугая. И ее звездный брат, спаситель Общества Душ, и ее друзья капитаны и лейтенанты… и в итоге никто просто не рисковал соваться к ней. Совсем. Карин планировала разобраться с этим, как всегда делала, что в садике, что в школе, пока все вокруг тянулись к ее улыбчивой и милой сестре, а ее сторонились, как прокаженную — она собиралсь делать вид, что ей все равно до тех пор, пока ей действительно не станет все равно. Пройдет время, их отношения и она сама перестанут быть сенсацией, люди побегут за новыми слухами, а про нее забудут и начнут относиться как к обычному человеку, каким она всегда хотела быть. И снова время, снова нужно ждать. Еще Карин нужно было ждать, пока найдется Такеши. Она была уверена, что еще увидит его в рядах шинигами, ничуть не сомневалась, но не знала, когда это произойдет. И это незнание убивало. Снова оставалось только ждать, только полагаться на время. А ей хотелось друга рядом. Безусловно, Тоширо был и ее любимым мужчиной, и любовником, и в первую очередь — другом, были Матсумото и Рукия, Бьякуя и Ренджи и еще целый Готей, который, кажется, водил дружбу с ее братом и был в хороших отношениях с ее парнем. С ними, но не с ней. Как бы Карин ни любила Рангику с Кучики, у них был не тот уровень близости, которого ей хочется. Они не вскрывали с ней трупы на парах, не проводили бессонные ночи в попытках осилить биохимию и физиологию, не проклинали фармакологию, не пытались выжить на мизерную стипендию и не задавались по сто раз на дню вопросом «а не снять ли мне белый халат и не выкинуть его, забыв как страшный сон?». Но самой главной проблемой было то, что они были друзьями Тоширо. В первую очередь они его круг общения и круг общения ее брата. Не ее. И они не заменят ей Такеши. Она так скучала по его беззаботной болтовне… она так винила себя в том, что вовремя не заметила, что ему нужна помощь… Тоширо она об этом не рассказывала, потому что видела — ему и самому тяжело. Карин не представляла, что с ним происходило, но ее сердце каждый раз норовилось остановиться от боли, когда она слышала в очередной раз «кошмар» и «голова болит». Ей так хотелось окутать его заботой, прижать к груди, как котенка, и гладить по голове, зарываясь пальцами в непослушные волосы, пока ему не полегчает. Так хотелось, а он не давал. В этом был главный его минус — Карин действительно была за ним, как за каменной стеной, но когда дело касалось его самого, каменной стеной он был для всех. Даже для нее. И по сравнению с его проблемами, ее собственные казались такими незначительными, такими неважными, что лишний раз говорить о них было стыдно. Скучает по другу. Все еще чувствует себя виноватой в выкидыше, хотя ей сто раз сказали, что это не так. Не может найти свое место в обществе Сейрейтея. Подумаешь. И все-таки иногда она себя пересиливала, рассказывала и с таким облегчением встречала только одобрение и поддержку, что невольно задавалась вопросом: «Ну почему Тоширо так не может?». И в каждом их звонке, каждом разговоре она все надеялась услышать что-то про него, про настоящего него. Но раз за разом читала в его глазах, как в зеркале, аналогичные своим мысли: «Я не хочу грузить тебя своими проблемами. Они не так важны на фоне твоих». Они были так похожи, это было так смешно, это было так больно, что у нее сводило зубы от негодования. Но вот наступил вечер, а звонка от Тоширо все не было. Вечер близился к ночи. Карин звонила сама. — Спокойной ночи, Куросаки, — прозевала ей ее напарница из четвертого отряда, проходя в отведенную для них комнату. — Да, и тебе, — туманно ответила Карин, не совсем вникая, кому отвечает и на что. Она все звонила. Глаза слипались от наваливающегося на них сна. Соседкапо комнате уже видела десятый сон. А ответа все не было. У Карин свербило под ногтями. Рюсей-но-Икари беспокойно петляла в душе. А Тоширо все не отвечал.

***

Кто-то неприлично долго и очень настырно тряс его за плечо, так что Хитсугая с божьей помощью продербанил налитые свинцом веки. Размытое желтое пятно перед глазами со временем приобрело очертания Матсумото, с нахмуренными бровями пытавшейся разбудить его все это время. — Капитан! — негромко, но четко произнесла она. — У вас собрание через пятнадцать минут, почему вы все еще здесь? Тоширо моргнул пару раз с таким трудом, будто по его роговице кто-то размазал деготь. Извилины в мозге отказывались работать напрочь, и ему потребовались добрые пару минут, чтобы понять, что ему пытаются донести. Собрание. У него. Через пятнадцать минут. Нет, уже через тринадцать. Собрание… Собрание! Тоширо вскочил с дивана, заглотнув воздуха и чуть не подавившись им же. Он резко встал, но так же резко сел, когда голова пошла кругом. Вся комната завертелась в адской карусели, пока по периферии ползли тени. Он со стоном схватился за голову, впиваясь пальцами в корни волос. Мозг взорвался от боли, когда в него поступило больше информации, чем он мог обработать после бессонной ночи. Собрание, надо встать, умыться, привести себя в порядок, надо успеть, встать, встать, надо хотя бы встать, надо… Тоширо надавил основаниями ладоней на глаза, когда те начали пульсировать, вызывая у нерациональной части его разума страх, что они лопнут и вытекут. Вдох, выдох. «Соберись. По порядку.» Он медленно втянул воздух, чуть задержал дыхание и так же медленно выдохнул. Повторил пару раз, пока тиски на висках не отпустили чуть-чуть. Встал, постаравшись не пошатнуться. — Капитан, может, не пойдете? Вы на ногах еле стоите, лучше идите домой, — предложила Рангику, смотря на него со смесью серьезности и волнения. Ее голубые глаза быстро пробегались по его силуэту, как сканеры. — Займись отчетами. А мне пора, — и несмотря на раскалывающийся по швам череп, Тоширо ушел в шунпо, стиснув до скрежета зубы. Иначе ему никак не успеть вовремя. Сейрейтей проносился под ногами, пока Хитсугая бежал по крышам, задыхаясь от усталости. Будь он бодр и полон сил, путь занял бы у него не больше пары минут, но из-за своего состояния он пришел последним. Тоширо постоял перед массивными деревянными дверьми зала собраний, пытаясь успокоить дыхание и придать своему болезненному и невыспавшемуся лицу хоть сколько-то презентабельный вид. Хотя со становлением Кьераку главнокомандующим и после всех событий, через которые капитаны прошли вместе, они и стали слегка ближе и слаженнее, но лишь слегка. Тоширо никак не мог отделаться от скручивающегося в узел кишечника всякий раз, как он вставал рядом с Маюри или ловил на себе взгляды вайзардов. Доверял ли он им в бою? Безусловно. Но в обычные дни? Ни перед кем из них он не был готов упасть в грязь лицом. А с таким уставшим лицом, как сейчас, этого допустить тем более нельзя. Он еще глубоко вздохнул и открыл двери, специально замедляя свои движения в попытках сделать их уверенней. Конечно же все взгляды тут же обратились на него. — О, капитан Хитсугая, — улыбнулся Шунсуй, — а мы все гадали, где вы. Обычно самым первым приходите. Почему, ну почему нельзя просто проигнорировать его? Ну опоздал и опоздал, Господи, с кем не бывает. Зачем обязательно обращать на это внимание? Неужели нельзя просто молча начать, когда все наконец собрались? Тоширо сохранял серьезность с каплей недовольства на лице и прямо расправленные плечи с большим трудом. Ему больше хотелось шлепнуться на пол и уснуть недельки на две, свернувшись в три погибели. Хоть он и не спал нормально всего пару дней, было такое чувство, будто из него сосали энергию минимум месяц, и только сейчас это начало ощущаться. — Прошу прощения, что заставил ждать, — он коротко поклонился и прошел на свое место, встав рядом с Куротсучи. — Только один гений должен опаздывать, Хитсугая, и это явно не ты, — косо посмотрел на него как всегда странно разукрашенный Маюри. Тоширо прикрыл глаза, язвительно говоря про себя: «Ах, вот бедняжка, сегодня внимание направлено не на него. Такой удар по его самолюбию, не представляю, как он это переживет.» Но эти и другие едкие слова, какими он мог бы ответить, Тоширо проглотил, потому что помнил — как бы его не раздражал и не пугал временами Куротсучи, он обязан ему жизнью. Покалеченной, но жизнью. Да и словесная перепалка с ним привлекла бы к Хитсугае еще больше внимания, когда он больше всего на свете хотел провалиться куда-нибудь под нижние слои литосферы, желательно, поближе к ядру, там теплее. А то его что-то начинало немного потряхивать. Руки покрылись гусиной кожей. Бросало то в жар, то в холод. Не получив никакого ответа и не сумев раздуть сцену на пустом месте, проигнорированный Маюри хмыкнул и отвернулся, моментально уйдя в свои мысли, наверняка, думая над новым уродливым, но неоценимо полезным экспериментом. — Ну, раз все в сборе, то начнем, — хлопнул в ладони Кьераку, привлекая к себе взгляды капитанов, — пора подвести итоги месяца. Капитаны начали отчитываться один за другим, а Тоширо медленно, но верно уплывал куда-то явно не туда. Сил хватило только на то, чтобы произвести впечатление, что он в полном порядке и вообще прекрасно себя чувствует, но уже на третьем отряде его плечи устало поникли, а глаза замылились и опустились в пол. Он игнорировал взгляд Бьякуи на себе, который сейчас доходил прямо до Тоширо, пока место между ними пустовало из-за отсутствия Ядомару. — Пятый отряд в этом месяце…, — монотонно начал Шинджи, показывая своей интонацией крайнее недовольство тем, что должен отчитываться о всякой фигне. Хитсугая позволил себе прикрыть глаза на пару секунд. Просто особо долгое моргание. Моргание с задержкой. Ни разу не микросон. Кажется, стоило только векам закрыть его глаза, как что-то кольнуло его в плечо. Слабый выстрел рейши. Он слегка вздрогнул и одними глазами осторожно заозирался, вновь поймав взгляд Кучики на себе. Бьякуя показал глазами в сторону главнокомандующего — Кьераку внимательно наблюдал за ними. Хитсугая сглотнул и уставился перед собой. Уж Шунсуй точно все понял. Капитан девятого отряда как раз заканчивал свой отчет. Наступала очередь Тоширо и ему никак нельзя было показать, насколько он выпал из колеи. Бросив на Кучики благодарный за предупреждение взгляд, Хитсугая принялся рассказывать об итогах своего подразделения, искренне уверенный, что все вокруг заметили его состояние, пока неотрывно смотрели на него во время его отчета. Но как только он закончил, Кенпачи в своей манере начал про свой отряд и все повернулись в его сторону, забыв про Тоширо. Он позволил себе выдохнуть. Наконец-то все почти закончилось. С него сошли взгляды и не будут направлены уже ни разу этим днем, скоро очередь дойдет до тринадцатого отряда, Кьераку скажет пару наставлений, пошутит и все разойдутся по своим делам. Тоширо ждал окончания собрания как никогда в жизни, считая секунды в своей голове, потому что безошибочно распознал накатывающий волнами жар. Распознал следующий за жаром холод, обручем сковывавший череп в тиски. Узнал поднимавшийся из глубин живота ком тошноты, уже перекрывающий горло. Ему даже не нужно было закрывать глаза — он и так ничего не видел, словно черная тонировка закрыла зрачок. Последним, что он услышал, прежде чем полностью отключиться от окружающего мира, было начало очередной перепалки между Куротсучи и Зараки, к которым ради смеха присоединился Хирако и из чистейшего желания вставить свои пять копеек — Сой Фонг. Ну почему они хоть раз не могут закончить вовремя? Еще чуть-чуть и он не выдержит. А затем все вокруг исчезло. Тоширо ничего не видел и не слышал, не чувствовал своего тела и только беспорядочные мысли давали ему понять, что он все еще здесь и он все еще существует. Ничто поглотило его вмиг, и он понял — если сейчас же не уйдет отсюда, он упадет в обморок прямо при всех. «Потерпи, потерпи немного, вдох-выдох, сейчас пройдет.» Живот скрутило. «Боже, меня сейчас стошнит.» На висках выступили капли пота, стекли по шее. «Главное — держи лицо.» Не до конца уверенный, что у него получается, Тоширо старался не шевелить ни единым мускулом на лице, чтобы сохранить то же нормальное выражение, какое было у него до волны темноты, залившей его с головы до ног. Чья-то рука легла ему на плечо. Хитсугая скорее рефлекторно, чем осознанно повернул голову в нужную сторону, медленно фокусируя зрение на знакомом розовом всполохе. — Капитан Хитсугая, если вам нехорошо, идите домой, — тихо и неожиданно серьезно сказал Кьераку, пока большинство капитанов были увлечены очередной склокой двенадцатого и одиннадцатого. — Не похоже, что мы скоро закончим здесь. Для вас полезной информации сегодня нет. Идите проспитесь. Тоширо долго молча смотрел на него, ожидая, когда к нему окончательно вернется зрение и возможность здраво анализировать вещи. Он хотел поклониться в знак благодарности и на прощание, но сил хватило только на слабый кивок. А затем он тихо выскользнул из зала, никем не замеченный. И как только двери за его спиной закрылись, у него подкосились ноги.

***

Секундный обморок показался целой вечностью. Тоширо пришел в себя еще даже не успев осесть на пол. Он вцепился скользкими от пота пальцами в дерево двери и чудом удержал себя на ногах. Доля секунды, пока он был без сознания, ощущались настоящим сном, словно он вздремнул минимум часа два. Только вот вместо приятной бодрости по телу растекалась лишь еще большая усталость, а сон скорее напоминал кошмар. Медленно направляясь домой, Тоширо пытался объяснить себе свое состояние с точки зрения медицины и не мог. Спазм сосудов? Похоже. У него такое бывало, точь-в-точь. Но обычно когда спазм достигал своего апогея — обморока — становилось легче, темнота откатывала, оставляя после себя только липкое ощущение страха и стыда. Но в этот раз легче не стало. Как будто вены и артерии головы спазмировались и не собирались расслабляться больше никогда, только наоборот — еще сильнее суживались, быстро лишая его мозг живительного кислорода. Огонь словно облизывал его изнутри. Лихорадочный жар вновь начал расходиться по телу, как круги на воде. Легкие будто кто-то зажал в тисках. Тоширо сделал глубокий вдох, чувствуя, что начинает задыхаться. Он зажмурился, сглотнул и бросил последние силы на мгновенную поступь до дома. Хитсугая вдруг осознал — либо он успеет попасть домой, в безопасное место, либо его накроет что-то новое и абсолютно точно неприятное на улице, посреди всех тех шинигами, для которых он всегда должен выглядеть непобедимой статуей, как любой другой капитан. Он врезался в собственный забор со стороны двора плечом, останавливаясь. Шаркающе побрел до дома. Руки дрожали, ключи никак не могли попасть в замок. Тоширо утробно застонал от бессилия, пару раз хлопнув по входной двери, словно она была виновата во всем. От жара, стискивающего голову по шву, в разгоряченных глазах стояли слезы. Со стороны послышалось жалобное мяуканье, резавшее уши. Тоширо даже не посмотрел в сторону истошно орущей Куро, вставшей на дыбы, она пыталась подойти к нему и одновременно с этим старалась держаться подальше. Ее шипящий вопль наждачкой проходился по его воспаленному мозгу, ему казалось, что вот-вот из его ушей потечет кровь. Как будто мало ему было за сегодня. — Заткнись, заткнись, заткнись, — еле слышно всхлипывал Тоширо, чувствуя себя на пределе. Каждый звук отдавался болезненным эхом в его голове, а Куро все мяукала, громко и без остановки, словно специально хотела довести его до ручки, осмелела и приблизилась к нему, чтобы цепляться коготками за его штаны. Откуда она вообще взялась здесь так не вовремя?! Наконец совладав с пальцами и открыв дверь, Тоширо ввалился в коридор, уже еле стоя на ногах и не обращая внимания на кошку. Оттолкнул он ее или она ввалилась в дом вместе с ним, ему было уже плевать, так невыносимо наплевать, он уже даже не слышал ее. Ничего не слышал. Он задыхался от боли. В ушах стреляло от малейшего движения, глаза словно вдавились в глазницы. Шихакушо прилипло к взмокшей спине. Он привалился к стене, заглатывая вдруг ставший колючим воздух. Никакие попытки определить причину всего происходящего не обвенчались успехом, они были бесполезны. Он просто не мог думать. Мозг отказывался работать в направлении, отличном от мигающей красными лампочками мысли «больно». Но все же среди урагана мольбы о том, чтобы это поскорее прекратилось, и проклятиями всего вокруг Тоширо вернул себе сознание на миллисекунду. Холод. Душ. Ему нужен холодный душ. Ему нужно попасть в свою стихию. Цепляясь подушечками пальцев и царапая стены ногтями, он медленно побрел наверх, в ванную, приваливаясь то к одной стене, то к другой. Большую часть короткого пути пришлось пройти наощупь, потому что зрение снова начало размываться, вместо коридора собственного дома лишь черные круги быстро и стремительно заполняли его глаза. Он чуть не повис на двери, пока открывал ее. Не снимая одежды, Тоширо забрался в ванну и ненадолго прислонился к холодной плитке горящим от боли и прилившей к голове крови лбом. Сверху полилась вода, сначала теплая, но он выкрутил кран до отказа, до тех пор, пока обжигающе холодные струи не ударили по потным пульсирующим вискам. Тоширо подставил лицо потоку ледяной воды, жмурясь в ожидании облегчения… которое все не наступало. По телу все так же табуном бежали мурашки, вихри жара сменялись волнами холода, то тут, то там что-то дергалось под действием возбужденных, словно оголенных нервов, а голова раскалывалась во всех мыслимых и немыслимых местах. Тоширо зажмурился сильнее, силой заставил себя задышать глубже, даже если хотелось удариться в панику и быстро пытаться восполнить недостаток кислорода в организме. Темно, влажно, жарко и одновременно холодно, он весь вспотел, но весь дрожал, и даже не замечал этого. Зубы стучали друг о друга то ли от холода, то ли от боли. Еще пара глубоких вздохов, и Тоширо сдался. На лице треснуло то выражение, с которым он пришел домой, которое приросло к нему как вторая кожа, настолько часто он не позволяет себе лишних эмоций. Треснуло, и под ним вскрылись дрожащие от боли губы, сжатые чтобы сдержать всхлипы, и с силой слипшиеся веки, все еще не позволяющие слезам течь вместе с водопроводной водой по его лицу. Тоширо осел на дно ванны без сил и схватился за волосы. Сжал у корней, потянул, даже вырвал несколько, пытаясь отвлечь себя одной болью от другой. Все без толку. Его все накрывало и накрывало, как будто с каждой секундой железные тиски сдавливали его голову все сильнее, уже деформировали череп под таким давлением, что он скоро лопнет, а на осколках будут висеть розоватые извилины, похожие на уродливую сдохшую медузу. Жарко, холодно, знобит, стучит, колет и режет, все вместе и сразу и одновременно ничто из этого даже близко не подходило для описания того, что он сейчас чувствовал. Впившись ногтями в кожу, расцарапав ее до крови, Хитсугая перестал сдерживать крик. Влажный хрип бурлил в его горле и срывался с губ тихим скулящим воплем. Ему не казалось, что он умрет от этой боли. Но она была настолько невыносима, что ему бы хотелось. Умереть, исчезнуть, что угодно, лишь бы это прекратилось. Потому что так не должно быть. Это не должно быть так сильно, это не должно быть так долго. Все уже должно было закончиться, но кажется, все только начиналось. В ушах появился звук. Не журчание воды, не биение крови по стенкам сосудов, а что-то сходное с электрическими шумами, помехами. Белый шум заполонил его уши и прошелся по слуховым косточкам, резонируя с его нервами. Ему было настолько больно, что он готов был биться головой об стену. Внезапно эта мысль зажглась алым пламенем. Биться головой об стену. Тоширо ненадолго отвлекся на это, пробуя идею на вкус. Потом словно дьявол шепнул где-то в глубине его сознания: «Давай.» Как в тумане, в полудреме Тоширо прислонил голову к стене. Холодная плитка приятно охладила свербящий затылок. Первый удар, больше легонький стук, на пробу. Миг, когда затылок с хоть и небольшой, но силой соприкоснулся со стеной, ознаменовался тишиной. Всего неуловимое мгновение долгожданного облегчения, которое можно поймать лишь в момент удара. «Клин клином, верно?» Чуть сильнее. Уже ощутимее. «Всего лишь миг облегчения, но оно того стоит, правда?» Еще. «Давай сильнее.» Еще. Зубы клацали при каждом стуке. Кровь начала отливать от лица, жар сходил с щек. В затылке потеплело. У Тоширо перехватывало дыхание. Безумие собственных действий нисколько его не волновало, он даже не осознавал, что делает. Только как заведенный бился головой о мокрую плитку в попытках хотя бы на секунду избавиться от нестерпимой боли, скрежущей внутренности его черепа. Какая-то вкрадчивая мысль все подстегивала его, добавляя уверенности. «Да, отлично же помогает. Давай еще.» Быстрее, сильнее. «Перестань! Остановись!» И Тоширо замер в ту же секунду. «Хьеринмару?» Ответ он так и не получил — все стихло так же резко, как и накатило. Он даже опомнится не успел. И Тоширо провалился в темноту. И там его ждал знакомый силуэт. Знакомый мертвый взгляд. Знакомая безрадостная улыбка. Только в этот раз, он двигался. И его пальцы становились аномально длинными. Способными достать Тоширо где угодно.

***

Куро все-таки пролезла в дом за ним. Он мог чувствовать ее присутствие, их разделяла лишь стенка ванны. Хитсугая не знал, сколько он пробыл в бреду. Не знал, сколько просидел под ледяным душем. Лишь онемевшие ноги и дрожащие губы говорили, что долго. Руки безвольно лежали по бокам. Взгляд отрешенно следил за воронкой воды возле слива. По шее из ушей текло что-то теплое, терялось в вороте насквозь мокрого и уже слегка задубевшего косоде. Кровь ключом била во внутреннюю сторону затылочной кости после ударов. Остатки боли пульсовыми волнами отступали, сначала с лицевого отдела черепа на мозговой, со лба на темя, затем на затылок. Дошли до шеи и на уровне третьего позвонка утихли насовсем. А Тоширо все никак не мог прийти в себя. И все сидел под жидким льдом и сидел. В какой-то момент он скатился на спину. Пнул ногой кран, закрыв его. Вода остановилась. Ее остатки стекали по дну и промораживали Тоширо до костей. Ванная заиндевела. Он бы так и провалился в полудрему до утра там, если бы в голове не вспыхнула мысль. Он хотел рассказать об этом Карин. Не «должен», не «так будет правильно», а именно «хочу». Эгоистичное «хочу». Тоширо хотел, чтобы его пожалели. Чтобы ему сказали, какой он бедный и несчастный, сколько всего он вытерпел. Чтобы сказали, что он не заслужил такого, даже если он думал обратное. Да, хотел все это услышать, да, эгоистично и глупо, но и черт с ним. Ему нужна была помощь, ему нужна была поддержка и он больше не находил в себе сил оказать ее самому себе. Хьеринмару снова молчал. Куро подала голос. Тоширо вздрогнул, когда ее тихое мяуканье резануло уши. Он кое-как снова сел и поискал ее взглядом. Куро сидела рядом с ванной, обмахивая хвостом свои аккуратно сложенные лапки. Перед ней лежал его выпавший из кармана телефон. Он уже ничему не удивлялся. Дотянулся до мобильного и снова без сил скатился на дно ванны. Куро запрыгнула на бортики и оттуда приземлилась на его грудь. Потопталась, больно давя ему между ребер, и недовольно мурча от того, какой он холодный, но Тоширо терпел. Он слышал, что кошки вот так вот садятся туда, где болит больше всего. Ложатся и лечат. И Куро легла на его грудь. Свернулась калачиком прямо над его сердцем. Несмотря на то, что это его голова чуть не разошлась по швам, больше всего у него болело именно там. Тоширо прикрыл опухшие глаза. Осторожно положил ледяную ладонь на теплую шерстку. И стал наконец дрожащими руками набирать номер Карин. Сенсорный экран считал прикосновения его замороженных, покрытых инеем от выброса реацу пальцев только с пятого раза. Пошли гудки. Он с замершим сердцем ждал, когда она поднимет трубку. Он так хотел услышать ее голос. Ему нужно было ее услышать.

***

Карин чуть не подпрыгнула на матрасе, когда рядом с головой зазвонил телефон. Бурча проклятия и маты себе под нос, она поднесла мобильный к лицу, быстро убавляя звук, чтобы не разбудить напарницу. При виде имени звонившего сон у нее как ветром сдуло. Она резко села, рвано вздыхая. Карин и предположить не могла, что настолько сильно волновалась за него. «Твое чутье тебя никогда не обманывает, Карин», — осторожно подмечала Рюсей-но-Икари, стараясь не переходить грань в общении со взвинченной хозякой. «Надеюсь, в этот раз обмануло.» — Тоширо, ты чего на звонки не отвечал? У тебя там все хорошо? — в немного сиплом после короткого сна голосе смешались дребезжащие волнение и негодование. Какого черта, в конце концов? Сам настоял на ежедневных звонках, а теперь еще и трубки не берет. Как будто ей это больше всех надо. — Карин, — ее имя было произнесено как молитва, как последняя надежда. — Нет, мне не хорошо, — из динамика донесился настолько чужой и тяжелый голос, что она не сразу узнала в нем голос Тоширо. Что-то внутри нее оборвалось. Все же, интуиция ее не подвела и в этот раз. — Мне плохо, Карин. Она ждала его звонка, хотела его услышать, но точно не хотела услышать от него подобное. — Мне так плохо, Карин, — тихо всхлипнул Тоширо. — Я не знаю, что со мной происходит. Карин не сразу поняла, что от одних этих слов по ее щекам потекли слезы. От страха. Она тем более не знала, что с Тоширо, но ее треклятое шестое чувство зудело под ее кожей и не предсказывало ничего хорошего.