Not Alone

Тоширо нервно озирался по сторонам, стоя у кабинета психотерапевта. Как он не любил это место. Нет, психотерапевт была хорошая, не давила и работала довольно мягко. Но факт того, что ему вообще нужна была такая помощь, ситуацию не скрашивал. Да и само ощущение, когда кто-то лез в его старые раны, специально ковырял их, чтобы он понял, где они вообще находятся, как они болят и почему, удовольствия ему не доставляло. Хитсугае не нравилось, когда его душу выворачивали наизнанку, а потом тыкали ему в лицо этой самой непримечательной, даже уродливой и пугающей стороной его личности, которую он так старательно ото всех прятал, особенно от себя. Потому что видеть ее было больно. И как ему показалось, из всех капитанов он ходил к ней чаще всех и дольше всех. Это заставляло его чувствовать себя не в своей тарелке. Заставляло чувствовать себя неправильным. Почему все так легко отошли от войны, а он словно застрял там и возвращался туда из раза в раз, из ночи в ночь? Но ничего не поделаешь. Что бы с ним ни происходило, само оно не пройдет. И если это правда рецидив, то ему нужны новые сессии. И лекарства. Опять. Тоширо сделал глубокий вдох и, уняв еле заметную дрожь в пальцах, схватился за ручку двери. Чем быстрее он зайдет, тем быстрее выйдет.

***

— Ну, как прошло? — допытывалась Карин, когда почти сразу после сеанса он пошел к ней на время обеда, а не в свой отряд. Они взяли еду и нашли себе уединенное местечко, где их хотя бы не будут подслушивать. — Так себе, — вздохнул он. — Это правда похоже на рецидив, хоть и в каком-то новом для меня, более агрессивном формате. Словно травмирующее событие произошло не десять лет назад, а неделю назад, и мой мозг только успел обработать случившееся и запоздало среагировал. Как будто все эти годы терапии просто взяли и слились в унитаз, — с силой в голосе негодовал Тоширо, — и все надо начинать заново. Мы пытались понять, что послужило триггером, но так ни к чему и не пришли. Домашнее задание мне, — с кривлянием продолжал он, ненавидя факт наличия домашки, словно он школьник, — самому пока подумать, что всковырнуло эту рану. Из хорошего — мне выписали таблетки, после работы зайду в аптеку, — он достал из кармана рецепт в качестве доказательства, словно она могла ему не поверить. — Можно? — Карин протянула руку за бумажкой, желая посмотреть, что именно ему выписали. Тоширо отдал ей листочек со скучающим лицом. Если бы она не знала его так хорошо, подумала бы, что ему все равно. Карин пробежалась глазами по корявому врачебному почерку, узнавая лекарства. Она не была уверена, зачем это сделала, она все равно не разбиралась, но так ей было спокойнее. — И сколько тебе надо их пить? — Пока не появятся улучшения. То есть минимум месяц. Потом корректировка и вывод на основной прием еще где-то минимум на полгода. Там уже остается только ждать стабильных положительных показателей. Короче минимум год я их пить буду, — с каким-то отрешенным выражением лица закончил Тоширо, смотря в сторону. Карин все не могла поймать его рассеянный взгляд. — Все нормально у тебя сейчас? — она взяла его за руку, обращая его внимание на себя. — А? — он как-то удивленно обернулся на нее, словно вообще забыл, что находился где-то с кем-то. — Ох, да-да, нормально, извини, — пробормотал Тоширо. — Я всегда как будто немного выпадаю из реальности после психотерапевта. Непривычно, когда меня вынуждают столько всего чувствовать за раз. Иногда этого просто слишком много, — он сжал ее пальцы в своих, задумчиво смотря на их ладони. — Хорошо все-таки, что у вас здесь есть целый штаб специалистов, — тихонько сказала Карин, тоже внимательно рассматривая их ладони, понимая, что ловить взгляд Тоширо сейчас бессмысленно. — Не представляю, как бы вам всем было тяжело без психотерапевтов здесь, особенно после всего случившегося. Не ходить же вам в Мир Живых и придумывать метафоры для всего произошедшего, чтобы психолог вас сразу в дурку не отправил. — Ну, они у нас относительно недавно. Почти сразу после окончания войны главнокомандующий быстро понял, что без психологической помощи мы не выкарабкаемся, чего уж говорить про восстановление Сейрейтея. Самим надо было восстановиться сначала, а это… было сложно. Вот он и приказал собрать группу из четвертого отряда и отправить их учиться в Генсей. И вот теперь у нас их целый штаб. Да. Это хорошо, — словно для самого себя утвердил Тоширо. Карин с некой тревогой еще какое-то время рассматривала его, а затем выдохнула и отпустила его руки. Ели они в тишине.

***

Дни плавно перетекали друг в друга. — Ну как ты? Тоширо закатил глаза. — Ты спрашиваешь это у меня почти каждый день. — Я надеюсь услышать, что тебе лучше! — Карин, это антидепрессанты, а не волшебные пилюли, они не действуют моментально, — огрызнулся он, но, увидев ее недовольство на лице вперемешку с волнением, сменил тон. Взял ее за руки. — Извини. Я тоже на нервах из-за этого. Но нужно время. Тебе ли, как врачу, не знать об этом. — Прости, — Карин посмотрела в сторону. — Когда дело доходит до близких мозг отключается, и все знания улетучиваются. Все-таки есть причина, по которой врачам нельзя лечить родственников. Тоширо обхватил ее предплечья и заставил посмотреть на него. Слабо улыбнулся. — Со мной все в порядке. Нужно просто немного подождать, пока начнут действовать таблетки. Все будет хорошо. Не переживай за меня. Но она переживала.

***

Неделя за неделей. Тоширо все так же часто хватался за голову. Если не чаще. И не только. Карин все время обращала внимание: вот он замер на пару секунд, когда вставал с кровати, потому что у него потемнело в глазах, вот он глотает тошноту в местах с большим скоплением людей, вот он вновь сильнее обычного устает от простых тренировок. Вот он все чаще идет спать на диван. Чтобы не будить ее своими кошмарами.

***

Месяц. Подготовка к Рождеству и Новому Году шла полным ходом. Везде висели яркие украшения и гирлянды, отовсюду пахло сладким печеньем и согревающими напитками. Никого не волновали горящие дедлайны, генеральная годовая уборка, приближающиеся горы отчетов и зябкие холода на следующие пару месяцев. Каждый третий шинигами уже мысленно праздновал, послав работу к черту, и допивал бог знает какую бутылку сакэ. Все были охвачены предпраздничной эйфорией и были в приподнятом настроении духа, несмотря на то, что дни становились все короче, а ночи — длиннее. Темнее. Все, кроме Карин и Тоширо. Потому что таблетки все не помогали.

***

— Ханатаро, подай вон ту гирлянду, пожалуйста, — Карин махнула рукой в нужном направлении, отдавая приказ третьему офицеру, пока сама стояла на лестнице и заранее клеила скотч. Должно было быть наоборот, но никто не жаловался. Ямада послушно сбегал в угол комнаты и обратно, неся охапку гирлянд, дождиков и мишуры, не разобравшись, на что именно ему указывала Куросаки, и извиняясь за это. — Да фигня, че ты извиняешься-то, — пробормотала Карин, увлеченная украшением ординаторской. Она, конечно, не Юзу, но кое-что в этом все-таки смыслила. — Извините, — еще раз невнятно сказал Ханатаро, уже начиная ее этим подбешивать. Но он был слишком милым и добрым, чтобы Карин позволяла себе дать этому зародившемуся раздражению выход. — Что решили по поводу елки? — спросила она у всех остальных в комнате. — Я видела в интернете идею елки из медицинских перчаток, — послышалось предложение откуда-то сзади. — Для елки нормальных размеров придется штук сто на ветер пустить, — заметила Карин. — А почему как обычно нельзя? Срубить да поставить? — Потому что она простоит красивая ровно до момента как мы начнем ее украшать, а потом осыпется. А иголки из-под настоящей я лично убирать не собираюсь. Да и на санитарок это спихивать будет настоящим злодейством, — Карин закрепила гирлянду по периметру окна и обернулась на притихший персонал. Вздохнула. — Ладно. Сгоняю вам за искусственной елкой в Генсей, — а про себя пожаловалась, что Урахаре давно пора бы сделать доставку между мирами. — Ну что вы, Карин-сан, не стоит! Мы что-нибудь другое придумаем. Может, тогда из шариков? Красиво же? — И перчатки тратить не надо, — подхватил медбрат. — И тем, кто вынужден здесь Новый Год встречать, хоть не так грустно будет. — Да ёлка из шариков — это ж совсем детский сад, — удивленно возразила Карин. — Ну пусть. У нас тут и так не весело, так пусть хоть в праздник будет ярко, даже если и по-детски, — добавила зашедшая медсестра с коробкой новых (на самом деле очень старых) украшений. — Как хотите, — пожала плечами Карин и спустилась. — И когда займетесь этим? Чуть больше недели до праздников осталось, позже если делать, то смысла уже мало будет. — Вот завтра и сделаем! Как раз выходной! — возбужденно ответил Ямада. Но энтузиазм Ханатаро мало кто поддержал — никто не горел желанием выползать из уютной кроватки в зимний мороз в свой единственный выходной ради елки из шариков. Видя это и сразу поникшего в смущении Ямаду, Карин отчеканила своим самым властным голосом, какой успела выработать за жизнь до и после смерти: — Либо завтра все сделаем, либо еще неделю будем возиться с этим, оставаясь после работы, — понаблюдала за реакцией, которая все еще не удовлетворила ее, — Или будем приходить на час раньше, раз так не хотите долго тут засиживаться вечером. И тут все наперебой согласились, что прийти и доукрашать отделение завтра — отличная идея, какой Ямада молодец, что предложил. Карин хмыкнула, подмигнула Ханатаро и пошла собираться домой. Как только она покинула поле зрение коллег, дежурная улыбка на лице растаяла. Все же она от общения с людьми очень уставала. Нет, они все были очень хорошими и приятными, работать с ними было одно удовольствие, но иногда ее правда раздражало, что помимо чисто рабочих отношений нужно было развивать еще и дружеские, если ты не хотел отделиться от коллектива и стать белой вороной, хотя на самом деле просто не любишь делать вид, что тебе правда интересно общаться с ними всеми. С парочкой еще ладно, но со всеми… так сложно. Иногда ей и правда хотелось, чтобы хотя бы у некоторых людей слова были платными. Может быть именно поэтому у нее и нет круга общения здесь. Она шла напролом и искренне интересовалась человеком только близким, а чтобы он стал близким, надо было им интересоваться. Парадокс. Как же легко было в детстве, когда могла подойти к любому ребенку на улице и сказать «давай дружить!». И ребенок ведь обязательно соглашался, и дружба эта длилась бы вплоть до чьего-нибудь переезда или смерти, а до тех пор — крепчайшая связь на планете. А здесь, когда ты уже взрослый… Вроде хочется, а вроде и нахер надо. В университете к ней прилепился Такеши, и в итоге она была ему за это благодарна, потому что больше такого лучшего друга, как он, у нее никогда не будет. А в Сейрейтее к ней никто приклеиваться не спешил. И между коллегами поддерживался тот тип взаимоотношений, который Карин ненавидела — все делают вид, что друг другу друзья. А по факту? Кто знает. Зачем? Непонятно. Просто неясная ей доброжелательность, может, наигранная, может, нет. Карин раздражало, что ей нужно было прикладывать столько усилий, чтобы просто не казаться грубой, хотя она никому зла не желает, у нее просто лицо такое — недовольное. И вместе с этим ей было немного стыдно за это. Она даже имена своих коллег не запомнила. Нет, запомнила, конечно, но все еще путала кто есть кто. А работала ведь уже больше трех месяцев. Она вздохнула, отгоняя мысли, и задумчиво сложила халат в шкаф. Больше рефлекторно, чем осмысленно, пробежалась глазами по кабинету, в котором сейчас работала одна, пока другой травматолог был в отпуске, и выключила свет. Карин вежливо прощалась с другим медиками и пациентами, которых встречала на пути, на ходу запахиваясь в пальто. Она все никак не могла понять, как Тоширо умудрялся не мерзнуть в самый жуткий минус и обходился одним шарфиком. Тоширо… Куросаки остановилась на улице, только выйдя из теплого помещения. Изо рта вырвался пар. Посмотрела на темное небо. Ни звездочки не видно. Одни густые тучи. Только падающий снег блестел в свете фонарей. Она снова выпустила клубочек теплого воздуха. Елка, праздничное меню для бедолаг, оставшихся в больнице на праздники, развлечения для них, — все это перестало ее заботить, как только она вышла за пределы отряда. Всегда есть активисты, которые все придумают, предложат и сделают. Она не была в их числе, но иногда была вынуждена возглавлять, потому что одновременно генератором идей и человеком, их воплощающим, быть было сложно, судя по всему. Поэтому за креативность Нового Года в отделении она не переживала. Там все придумают и без нее. А вот подарки для Тоширо за нее никто не выберет. Двойную сложность представляли близость его дня рождения и Нового года. На один-то праздник было сложно что-то придумать, учитывая, что у Хитсугаи либо все уже было, либо он ничего не хочет, а тут два подряд. Нет, есть, конечно, кое-что, чего он очень сильно хотел в последнее время. Но, к сожалению, как бы Карин не билась, избавить его от головных болей она не могла. От кошмаров тоже. Она вообще ничего не могла. Даже подарок выбрать. Ну что она за девушка такая, которая так плохо знает своего любимого? Напрямую его спрашивать тоже смысла не было — он сам не знает. Так любит говорить «у меня все есть», или «любой подарок от тебя меня порадует», или «ты — мой главный подарок в жизни, мне больше ничего не надо». Ей было приятно от последнего, безусловно, но как же это раздражало. Если он сегодня же не выкатит ей свой список желаний, она подарит ему набор «Лего» или носки с оленями, честное слово. Или еще лучше — какой-нибудь бульварный романчик или второсортную романтику, которую он так ненавидит, но все равно читает из раза в раз, потому что ни одна комедия не может его так рассмешить, как «нефритовые жезлы» и шоколадные батончики в каких-то отверстиях, помимо рта. Карин даже застонала в голос, возведя глаза к нему. Ну почему мужчинам так трудно выбирать подарки? И почему они никогда не знают, чего хотят? — И после этого еще женщины — загадки природы, ага, как же. Попробуйте выбрать подарок для мужика, у которого все есть, — вслух тихо пожаловалась Карин, скрипя утепленной обувью по еще неочищенным от снега дорожкам. Мысли о том, что рецидив все не проходит, она отметала в сторону. И то, что все праздники для них и вовсе накроются медным тазом, если ему вдруг станет хуже, — тоже. Она дошла до их с Тоширо развилки. Он уже шел ей навстречу. Обнялись, поцеловались, взялись за руки, пошли. Как-то механизировано. Снег скрипел теперь под двумя парами ног, а не под одной. Снежинки оседали на волосах и ресницах. Тихо. Только и слышно — «скрип-скрип, скрип-скрип». Налетел ветер. Карин поежилась. Рука в перчатке не чувствовала ладони Тоширо. Как-то неуютно. Скрип-скрип, скрип-скрип. «Мне неспокойно», — бормотала в сознании Рюсей-но-Икари. — «Что-то не так.» «Да, знаю. Но не могу понять, что именно», — задавалась вопросом Карин, зная, что если у нее хорошая интуиция, то только благодаря ее дзампакто. И если она не слышит чего-то, то это слышит, видит и чувствует другая ее половинка. «Не знаю, я тоже не понимаю», — расстроенно отвечала Рюсей-но-Икари. — «Но я все слабее ощущаю присутствие Хьеринмару. Я вообще очень слабо ощущаю Тоширо в целом. Словно ты и не с ним вовсе под ручку идешь.» Сразу после этих мыслей Карин вдруг фантомно померещилось, что что-то ползет по руке. Она чуть не выдернула кисть из хватки Хитсугаи, но он сжал ее пальцы. И тут к ее горлу подкатил страх. До боли знакомый, морозный ужас. Перед глазами пленкой пронеслись воспоминания. Ее разбитый на асфальте череп. Дымящийся труп Такеши на мокрой траве. Судороги, неистово бьющие бессознательное, застывшее в агонии и ужасе тело Тоширо. Карин чуть не закричала. — Карин? И все схлынуло. Она заторможенно повернулась к Тоширо. «Скрип-скрип» прекратился. — Все в порядке? — он нахмурился. — Я уже раза три спросил, как твой день, а ты все молчишь. Что-то случилось? Карин поморгала. Показалось. И что это на нее нашло? — Да… извини. Я что-то задумалась, — туманно ответила она, отводя взгляд. «Скрип-скрип» возобновился. — О чем, если не секрет? Она пожевал губу. — Возможно, мне тоже стоит пойти к психотерапевту. Они снова встали. Карин по инерции сделала еще шаг, но Тоширо притянул ее обратно. — А ты ни разу не ходила до сих пор? — он шокировано уставился на нее. Он не спросил, с чего она взяла, что ей надо. Он знал. — Мне казалось, что все умирают, и ничего страшного. Что вы вообще смерть каждый день видите. — Но не свою. — Ну вы же все равно почти все здесь умерли так или иначе. Я думала, что раз все справляются, то я тоже могу своими силами обойтись, — «но не смогла» Карин оставила невысказанным. — Да, но мы не помним своей смерти, Карин. И многие ее не видели. Многие вовсе не знают, как умерли. Есть даже редкие экземпляры, уверенные, что еще живы. Так что не надо равняться в этом вопросе на других. Вообще не надо свои проблемы с чужими сравнивать, — добавил он. — Ну да, я знаю… А сам когда перестанешь так делать? — Карин вдруг решил поддеть его, чтобы расслабить обстановку. Тоширо надулся и отвернулся, оставляя ее без ответа. Она посмеялась, радуясь, что смогла съехать с темы. Он это заметил, но проигнорировал, чувствуя, что она не готова пока об этом говорить. Ей нужно было время самой переварить эту мысль. Карин и сама не могла поверить, что две смерти, которые она видела, и третья, которую удалось предотвратить, так на нее повлияли. Хотя на что она вообще надеялась? Ей бы давно к специалисту обратиться, еще после домогательства Асаямы, но куда там. Она ж упрямая бараниха. Все сама, все сама… она начинает понимать, почему Тоширо это так бесит. Хотя он и сам хорош. Только и делает, что отмалчивается. После ее командировки, конечно, стал посговорчивее, но из него до сих пор многое вытягивать как из партизана надо. Упрямый баран. Ну они прям идеальная пара, конечно. Карин еще раз мельком взглянула на него. Вроде все тот же. Хмурится своим мыслям, жмурится на отраженный от снега электрический свет фонарей, специально замедляет шаг, чтобы идти с ней в ногу… Тогда что это было? Почему на нее вдруг накатило такое жуткое воспоминание? И почему ей показалось…? Карин заставила себя посмотреть на дорогу и думать о чем-то другом. Скрип-скрип, скрип-скрип.

***

Кровь оставляла на его языке металлический вкус. Кровь окрашивала его зубы в красный. Кровь стекала с его губ. Кровь капала с его подбородка. Его кровь. Кровь брызгами украшала его лицо. Кровь испачкала его одежду, заставила ее неприятно липнуть к его телу. Кровь залила его руки, впитавшись в его кожу и навсегда оставив в ней след. Чужая кровь. И пока Тоширо покрывался чужой кровью, его собственная заполняла горло, мешая ему закричать от пробирающего до костей животного ужаса. Откуда-то издали доносился голос, его кто-то звал… Кровь капала с пальцев. — … Тоширо… Тихо-тихо, голос еще совсем далеко. Кровь засыхала на его руках. — Тоширо… И тут же покрывалась свежей, только что брызнувшей из новой раны. Из раны, которую нанес он. — Тоширо! Кто-то схватил его за локоть, и первой его мыслью было: «Это она! Это опять она! Но я итак делаю все, что она хочет. Что еще этой квинси от меня надо?! Что еще она от меня хочет?!» Перед глазами уже застыл образ ее уродливой улыбки, от которой веяло смертью и извращением, с уголка губ капала слюна, вот-вот капнет на него вместе с ее отравленной кровью… Мерзко, мерзко, мерзко, страшно… «Не хочу, я не хочу убивать своих, не надо, ну пожалуйста, не заставляй меня, прошу, умоляю…» — Тоширо, посмотри на меня! Нет, это не Жизель. Жизель умерла. Или нет, это неважно. Война закончилась. Жизель здесь нет и быть не может. Он у себя дома. Здесь только он и Карин. Тоширо медленно моргнул. Наваждение постепенно рассеивалось с его глаз. Да, никакой Жизель нет. Или «никакого»? Он, честно говоря, так и не понял, девочка это была в итоге или мальчик. Неважно. Никаких слюней, перемешанных с кровью врага. Никакой крови на нем самом. Ну, чужой, по крайней мере. Он наконец увидел перед собой Карин, которая с тревогой глядела то на его лицо, то на его ладонь. Тоширо тоже посмотрел туда. Точно. Порезался. Видимо, пока он чистил овощи, нож соскользнул и полоснул по возвышенности большого пальца. Тоширо не знал, сколько он так просто простоял, погруженный в ужасы своего прошлого, но явно достаточно долго, чтобы кровь полностью залила ему руку и начала стекать по кисти и ножу и капать на пол. Кап-кап. Так же она капала с его рук, когда он резал своих людей. Одного за другим, три, пять, десять… кап-кап. — Тоширо! — голос Карин снова вернул его в реальность. — Извини, — прохрипел он. — Я как-то… неосторожен в последнее время. Тоширо больше не смотрел на нее. Он лишь положил нож и пошел смывать кровь в раковину. Это была одна из причин, почему он ненавидел нейролептики и антидепрессанты. Он становился неосторожным. Заторможенным. Бесчувственным. Даже сейчас он смотрел, как проточная вода попадала на его рану и смешивалась с кровью, и ничего не чувствовал. Ни боли, ни жжения, ни холода. Ничего. Как будто это не его рука вовсе. Не его кровь. Как будто он не здесь. Он все еще там. А кровь все не смывалась, ее наоборот словно становилось больше, вот она растеклась, теперь обе руки залиты красным, и Тоширо вновь видит этот мертвый серый цвет своей кожи, на которой единственной яркой краской было красное марево, вытекавшее из его товарищей на его меч, по мечу — на руки, по рукам — прямо в сердце. Холодное, серое, но так болезненно бьющееся в груди. Не отмывается. Кровь не отмывается! Он все тер и тер, мыл и мыл, а она все не смывалась, никак, ему никогда не отмыться от этого, никогда… Его руки накрыли теплые ладони. Тоширо резко вдохнул, задержав дыхание. До этого момента он и не осознавал, что начал дышать слишком быстро и поверхностно. Покрасневшие от трения ладони дрожали в холодной воде. Нежные руки Карин крепко держали его, сжимали, возвращая домой, на их кухню, к ней. Возвращая с войны. Тоширо думал, война закончилась. Но ему все больше казалось, что в его голове она все еще в самом разгаре. Это ненормально. Так не должно быть. Этот период давно прошел. Ему уже не должно быть так плохо. Он не должен стоять над раковиной с дрожащими руками и видеть в каплях крови отражения своих погибших подчиненных, снова проживать эти страшные мгновения раз за разом, пока Карин бессильно прижималась к нему со спины, сжимая его ладони, часто дыша от страха за него и изо всех сил пытаясь каким-то магическим образом вытянуть его из этого состояния обратно в реальность и удержать в ней. Ему должно быть лучше. Должно быть. Но не было. Карин потянулась другой рукой и выключила кран. Шум воды прекратился. Стало совсем тихо. Только и было слышно капанье с кончика крана. С его ладони. Кап-кап.

***

Шестое чувство разбудило Карин среди ночи. Она разлепила глаза и посмотрела по сторонам, пока еще ничего толком не видя. Привыкнув к темноте, Куросаки наконец различила сидячий силуэт на их с Тоширо кровати. Сгорбленный, обхвативший голову руками и такой холодный. Простыни под ним покрылись наледью. Из ее рта вырвался пар. Карин подтянулась и села рядом с Тоширо. Медленно начала водить рукой по его спине. Он даже не убрал ладоней с лица, словно был там один. Она еще немного погладила его вдоль позвоночника, а затем молча обняла, положив голову ему на плечо и стиснув в кольце своих рук. Что-то ей подсказывало, что ей надо еще немного подождать. И он наконец расскажет. Еще хоть что-то. Приоткроет для нее эту завесу тайны его травмы. Того, что с ним произошло на войне с квинси. Потому что это было единственное, чем он наотрез отказывался делится с ней. Карин знала про предательство Айзена, знала про подставу с письмом, про ситуацию с Хинамори — про обе, — только ничего не знала о нападении Вандеррейха. Ничего — от Тоширо. Осколки информации от Ичиго, ошметки — от некоторых других, крупицы, которые она собирала еще там, в Мире Живых, когда подслушивала разговоры у них дома. Из всего этого она собрала общую картину событий, но конкретики в ней не было. А дьявол крылся в деталях, которые все друг от друга старательно прятали. Но Карин была уверена — сегодня она узнает правду. Хотя бы часть. Единственное в чем она не была уверена и от чего она, на самом деле, была в ужасе — так это в том, сможет ли с этой правдой справится. Но она должна. Ради него. Тоширо провел ладонями по лицу, прикрыв пальцами рот. Словно из последних сил пытался заставить себя молчать. Не смог. — Их первая атака превратила Сейрейтей в руины, — Тоширо наконец начал после очень глубокого и судорожного вдоха. — Это был ужас. Улицы были залиты кровью. И это не лирика, не метафора, погибших было правда так много, что…, — он замялся, а затем ударился в ненужные подробности: — Вот знаешь, на той улице, через две от моего отряда, плитку криво положили, там еще и холм, и я как сейчас помню, как между плитами текла кровь, ее было так много… Карин слушала, не перебивая. Она знала — это только начало. И это начало уже ее пугало. Он замолчал, снова собираясь с мыслями, сортируя их, чтобы не переходить на мелочи, такие успокаивающие, отвлекающие, но ненужные мелочи. — Я думал, я привык быть капитаном. Привык к этой ответственности на мне. Но это, наверное, невозможно. Я уже хоронил своих подчиненных и не раз. Что поделаешь — работа у нас такая. Я думал, мне не привыкать. Но стольких…, — он снова зажал рот ладонью, не давая вздохам превратится в всхлипы. — В тот день, наверное, треть Готея погибла. В одно мгновение. Тоширо не смотрел на нее. Ни разу еще не посмотрел. Карин была не уверена, рада она этому или нет. Не была уверена, что выдержала бы этот взгляд. — Еще я в тот день потерял банкай. Кто бы мог подумать, что они могут их красть, — из него все-таки вырвался нервный смешок. — Но ладно банкай, черт бы с ним. Подумаешь, годы тренировок и работы над собой просто в один момент — пуф и исчезли, перешли в руки врага. Фигня. Хуже всего было то, что я потерял связь с Хьеринмару. Потом, когда банкай мне вернули, все, конечно, вернулось в норму. Правда, мы и сейчас с ним не разговариваем, почему-то, — он нахмурился, снова инстинктивно уходя от неприятной темы. Карин не стала спрашивать, что случилось между ним и его дзампакто сейчас, что они не разговаривают в такой период. Не хотела уводить мысли Тоширо еще дальше от сути. А он явно старался уйти как можно дальше. — Но это ведь не то, что беспокоит тебя на самом деле, верно? — осторожно спросила она. — Верно, — шепнул Тоширо. — Не это. Дело в другом. Банкай мне вернули, Хьеринмару тоже. А люди, которых я…, — он нервно сглотнул, — тех шинигами уже ничто не вернет. Она дала ему еще время, чтобы собраться с мыслями. Они никуда не торопились. Зимой ночи длиннее. — Там была одна квинси…, — медленно начал говорить Тоширо, начиная издалека. — У нее...— или у него? — была прямо мерзкая способность… Это может прозвучать смешно, я бы и сам не поверил, скажи мне кто об этом заранее, как тупой анекдот, честное слово…, — он нервно посмеялся, но поймал себя на том, что опять уходит не туда. — В общем, она... он подчинял себе трупы. И шинигами. Типа… зомби создавал. Одной капли его крови хватало, чтобы превратить труп в ходячего мертвеца. Ты представляешь: час назад твой товарищ умер, а потом ты видишь его снова, но он уже борется не с тобой, а против тебя, и ты понимаешь, что он и правда умер, остался там, где ты с ним попрощался, а это лишь… лишь оболочка под чужим контролем. Пустая марионетка. Вот только шинигами не люди, не как квинси. Я, правда, в какой-то момент сомневался, а с людьми ли мы вообще сражались… Знаешь, я-то вообще думал, что квинси только из лука рейши стреляют, а они, оказывается, такое могли…, — он даже слегка пошевелился, будто хотел показать стрельбу из лука, но в последний момент передумал и снова надолго замолчал. Карин видела, как его глаза беспорядочно дергаются из стороны в сторону, словно все действия разворачивались заново прямо перед ним. — Да, шинигами необязательно было быть мертвым, — продолжил Тоширо, туманно смотря в никуда. — Мы же не имеем физической оболочки. У нас, по сути, душа наголо. Одна капля на нас попала и все. Чем сильнее шинигами, тем больше крови на него надо потратить. На капитанов особенно. Наверное, поэтому он вечно…, — Тоширо замолчал на полуслове. Карин уже поняла, к чему он ведет. И у нее уже наворачивались слезы и подкатывал ком тошноты к горлу от того, что она готовилась услышать. Он продолжил, так и не закончив прошлую мысль: — Ты знаешь, у меня был новенький, только-только офицерское звание получил, так радовался, — он опять отрывочно давал маловажные детали. — А потом напали квинси. Ему не повезло не умереть в первых рядах, это было бы быстро и безболезненно. Последний раз мы с ним пересеклись, когда я…, — Тоширо осекся, его губа задрожала. Он сглотнул. — Ты бы видела его лицо… Он ничего не понял. Он был так счастлив видеть меня. Кричал со слезами на глазах: «Смотрите, капитан здесь! Капитан поможет нам!», — он хрипло изобразил голос погибшего офицера, плохо передавая радость. Следующая его фраза, сказанная шепотом, полным до сих пор свежего ужаса и раскаяния, пробрала ее до мурашек. — А потом я отрубил ему голову. Всем им, — Тоширо прикрыл рот рукой, пытаясь заглушить рванный всхлип. — Я стольких убил. Я понимаю, что мое тело контролировали, что я этого не хотел, что если бы я мог, я бы ни за что… но мои руки стольких шинигами лишили жизни… Большая часть рядовых, которых я хоронил после войны были убиты мной…, — его голос дрогнул. Он снова закрыл лицо ладонями. — Я должен был защищать их, но в итоге… У нее все плыло перед глазами от слез. Она держала его так крепко, как могла, на самом деле совершенно не понимая, что ей делать. Ей было так больно за него. Нет ничего больнее, чем видеть, как твой любимый человек распадается на кусочки в твоих руках, а тебе остается только молча держать его, надеясь, что сможешь так собрать его, как разбитую вазу. Но осколки откалывались постепенно, со временем они терялись, всех уже не соберешь, и как раньше уже никогда не будет. — Я все понимал. Я все видел. Слышал. Осознавал. И ничего не мог сделать. Ничего, — шепот, больше похожий на надрывный вздох. — Я спрашивал у других, кто тоже попал под действие этой техники. Никто из них ничего не помнит. Может, потому что они были мертвы, а я жив, когда Жизель… Я был жив. Может, это как-то повлияло на…, — Тоширо пробовал начать объяснять, хотя бы себе, хоть как-то, но быстро бросил это. — Знаешь, что они мне отвечали? «Если бы я помнил, я бы сошел с ума», — его пробрал тихий истеричный смешок, превратившийся в беспомощный хрип: — А я все помню. Я все помню. Каждое предсмертное лицо, каждый крик, каждую отсеченную конечность, каждый вспоротый живот, рассеченную шею… Я все помню, — его плечи задрожали под ее руками. Карин не видела, но знала, что из его глаз градом катились слезы. — Никто не помнит, а я помню. Почему я все помню? — отчаяние сломало его голос, прежде такой спокойный и ровный, сейчас надломленный и хриплый. — Почему? Почему я единственный все помню? Почему я? Господи, ну почему я…? Карин обняла его сильнее, вжавшись щекой в его спину, когда рыдания судорогами начали бить его тело. Она жмурилась, давая слезам течь по щекам и впитываться в его футболку, словно надеялась, что так он поймет, что не один, что она разделила бы с ним эту боль и вину, если бы это было физически возможно. А пока ей оставалось только держать его. Держать и держать. Тоширо замолчал довольно быстро. Он устало выдохнул и опустил руки, сложив их на разведенных коленях. И больше не издал ни звука. Карин даже на секунду испугалась такой тишины. Она слегка отодвинулась, чтобы заглянуть ему в лицо. Выражение нечитаемое. Глаз почти не видно в темноте, смотрят, наверное, куда-нибудь в угол комнаты и ничего не видят. Как быстро разгорелось его пламя скорби, так же быстро и потухло. Он потух. Но Карин не была уверена, погас ли этот ядовитый огонь и внутри него тоже. Или Тоширо как всегда — все скрыл. Он моргнул и к нему вернулась мимика, наконец маска отстраненности треснула и разбилась. Тоширо поджал губы, побегал глазами, поежился. — Извини, что вот так вывалил все на тебя, — тихо пробормотал он. — Я… можешь ничего не говорить, я пойму. Я сам не знаю, что хотел бы услышать. Просто…, — он вздохнул, потер шею ладонью и наконец повернулся к ней. — Извини. — Не извиняйся, — Карин погладила его щеку, утирая еще не высохшие дорожки от слез. — Я наоборот рада, что ты рассказал мне. Хоть я и, честно признаюсь, понятия не имею, что мне тебе сказать. Не уверена, что ты хочешь слышать что-то вроде «это так ужасно, мне так жаль» и прочее. Потому что… ну… ты понимаешь. — Да, — он прикрыл глаза. — На самом деле, ты ничего не можешь здесь сказать. Думаю, я просто хотел… не знаю, сказать это вслух наконец? Кому-то родному, просто человеку, не психотерапевту или еще кому… Тебе. Я хотел рассказать тебе, — он нервозно заламывал ладони, выворачивая пальцы почти до отказа. — Раз уж мы оба настроены серьезно касаемо друг друга, ты имеешь право знать, через что я прошел, учитывая то, как это… ну, сильно повлияло на меня. Я просто… ты… ты просто… оставайся рядом, хорошо? Пожалуйста…? — Тоширо, ну конечно я буду рядом, откуда мысли об обратном вообще? Он пожал плечами. — Мне кажется…, — Тоширо вздохнул и посмотрел на нее. — Мы оба знаем, как тебе тяжело положиться на кого-то, особенно на мужчину. Я боюсь, что если ты увидишь эту мою уязвленную сторону, то перестанешь видеть во мне опору, перестанешь доверять мне. Что снова начнешь конкурировать со мной и мериться, у кого достоинство больше, — он слабо улыбнулся уголком рта, явно вспоминая, какой упрямой и невыносимой со своим «я сама» она была вначале. Но улыбка быстро померкла, он снова отвел взгляд в сторону, — Я боюсь, что ты посчитаешь меня слабым после этого. Что перестанешь видеть во мне мужчину. Карин застыла, неверяще смотря на него. Это то, о чем он думал все это время? Не о выздоровлении, не о своей проблеме, а о том, как это повлияет на нее? О том, что он может упасть в ее глазах после этого? Карин знала о том, как мужчины носятся со своей «мужественностью», как они загибаются под несмъемным ярлыком о том, что надо быть сильным, хоть убейся, как сложно им позволить себе слабость, открыться кому-то, даже самому близкому. В конце концов, ее брат такой же. Но она даже близко не могла представить, насколько огромным этот страх быть отверженным, высмеянным и непринятым может стать. И к каким последствиям может привести. Ей было больно понимать, что Тоширо готов умереть молча, лишь бы не терять лицо. Даже перед ней. Как будто верил, что она может повернуться к нему спиной. И использовать его слабость против него. Ей потребовалось время, чтобы найти слова. Она обхватила его лицо ладонями, и твердо посмотрела ему в глаза. — Тоширо, — она знала, что незнакомцу ее жесткий тон покажется грубым, но была уверена, что Тоширо понимал: она заземляет его. — Я никогда не посчитаю тебя слабым. Ты буквально самый сильный человек из всех, кого я знаю. Человека, сильнее тебя, я никогда и нигде не встречала. Люди, с такой силой духа, как у тебя — редчайшее явление и я не позволю тебе считать, что это не так. Его губы чуть дернулись в намеке на уставшую улыбку. — Не такое уж и редчайшее, раз передо мной сейчас сидит такой человек, — он тоже положил руку на ее щеку и провел большим пальцем под ее глазом, собирая капельки еще не высохших слез. Карин улыбнулась и притянула его к себе. Прижалась губами к его лбу, а затем прислонилась собственным лбом. — Я хочу, чтобы ты еще кое-что понял, — продолжила она, не отпуская его взгляд, словно сознательно гипнотизируя его и заставляя смотреть ей в глаза, не давать ему уйти в свои разрушительные мысли. — То, через что ты прошел, — это настоящий ужас, Тоширо. Это страшно и тяжело. От этого нелегко оправится. И десять лет — это правда очень мало. Ты должен отстать от себя. Ты не идеальный человек. Ты не можешь оправится от таких кошмаров войны в мгновение ока. Я понимаю, как это для тебя выглядит со стороны, но я почти уверена, что люди, прошедшее через это, тоже нелегко с этим справляются. Возможно, кому-то и правда повезло больше, возможно — нет. Мы все разные. И ты не должен винить себя в том, что не можешь просто взять и забыть все, что с тобой случилось. Я понимаю, что иногда хочется. Но эта травмированная часть тебя тоже ты. А к себе надо нежно относится, — она смахнула пряди его волос со лба и придержала их а его ухом. — Ты не робот. Ты человек. Прими уже свои слабости, разреши их себе. А пока не можешь принять их в себе сам, знай, что их полностью принимаю я. Принимаю тебя всего. Со всеми твоими скелетами в шкафу. Ты можешь не бояться быть уязвимым со мной. Я говорила уже, помнишь? Для этого и нужна семья. Расслабься чуток и разреши себе чувствовать себя лучше. Ты не должен изводить себя чувством вины за то, за что не можешь нести ответственность. Смерть тех шинигами не на твоей совести. А на совести того квинси. Вбивай это себе в голову, пока не поверишь. Понял меня? — не получив ответа, она сместила руки на его виски и слегка прихватила волосы у корней, повторив смешным натужно-суровым голосом: — Понял? Из него вырвался смешок, не нервный и не истеричный. Обычный неловкий смех, от которого ее душа всегда пела романсы. — Понял я, понял, — Тоширо накрыл ее ладони своими и, секунду смотря в ее глаза, думая, что сказать, просто придвинулся ближе. Она поймала его губы на полпути к своим в мягком, нуждающемся и быстром поцелуе. — Спасибо, Карин. Мне это было нужно, — едва слышно сказал Тоширо, гладя ее по щекам и шее. — Всегда пожалуйста. Я всегда здесь для тебя. Считай меня своим якорем, — прошептала она в ответ. — Уже. Наверное, я все-таки что-то очень хорошее в этой жизни сделал, раз мне дали шанс еще раз встретить тебя и в этот раз не упустить, — он улыбнулся шире, но вдруг его глаза чуть раскрылись, а улыбка дрогнула. — Что такое? — Карин тут же нахмурилась, чувствуя поднимающееся по горлу шестое чувство в виде комка волнения. Тоширо отстранился, вдумчиво забегал глазами, словно пытался угнаться за какой-то мыслью, которая все продолжала ускользать от него. — Ничего, это просто… Я вдруг подумал… Помнишь, мне терапевт сказала, что надо найти, что вскрыло мою травму? Мы до сих пор этого не сделали, вот в чем проблема. Уже месяц прошел, а я так и не понял, что случилось. Она сказала, что мой мозг, — он скорчил недовольную рожу, — «поставил блок» на это событие. Аргх, знаешь, в такие моменты я просто ненавижу психику. Почему она такая сложная и нежная, портится от малейшего дуновения ветра! — Не знаю. Тоже часто думаю о том, какие люди хрупкие. Может, потому что мы рождены для любви, а не для войны. — Ха, я ожидал от тебя что-то вроде «вообще, с биологической и медицинской точки зрения…», — он закривлялся, пародируя ее. — Я никогда так не говорю! — посмеялась Карин и толкнула его в плечо, дав ему сполна насладиться передышкой и небольшой сменой темы. — И душнить — это твоя тема, а не моя. — А я думал, что у нас уже в порядке вещей тырить фишки друг у друга. — Ну не могу же я лишить тебя основы твоей личности, — отшутилась Карин. — Ты ранишь меня в самое сердце, — он драматично схватился за грудь и отвернулся, прикрывая рукой несуществующие слезы обиды. Ненадолго, совсем на миг, темнота зимней ночи в комнате немного разбавилась их смехом, хотя бы слегка освобождающем их грудные клетки от скопившегося напряжения. Жаль, ненадолго. Отсмеявшись, Тоширо вновь задумчиво нахмурился. — Так вот насчет этого блока… Это же, по факту, воспоминание, которое я забыл и никак не могу вспомнить. И сейчас, когда я сказал про второй шанс, который нам дала судьба, я вдруг понял, что я… я не помню, как это было. В смысле я помню, как мы встретились, помню битву с пустым, помню, как провожали Такеши, даже помню поехавшего крышей Асаяму. Но как будто бы… не знаю, чего-то не хватает. А чего — хоть убей, не могу вспомнить. Что-то я забыл, и теперь я почему-то уверен, что в этом все дело. — Хм, давай посмотрим… Ты в каком промежутке времени чувствуешь, что недостает отрывка? — Не знаю, — он потер висок, жмурясь. — Может быть…Я на самом деле не помню, как мы избавились от того пустого. — Ну, это логично, ты же тогда в отрубе был. Он повернулся к ней с таким взглядом, словно впервые это услышал. — Я… да? Я был без сознания? Как долго? — Ты… этого не помнишь? — осторожно уточнила Карин, и, получив его отрицательный кивок головой, нахмурилась и ответила на следующие его вопросы. — Я не могу сказать, как долго ты был в отключке, но достаточно, чтобы все… ну, разрешилось. — А как именно… почему я вообще потерял сознание? — Мы… ну… я думала, что пустой уже того… все, и рванулась к Такеши, а потом оттуда сгусток и вжих, — она хаотично пыталась изобразить руками картину событий, по сосредоточенным глазам Тоширо понимая, что он ничего не понимает. — Короче, частичка того пустого тебе в глаз впилась. И тебя потом всего затрясло, ты как будто кошмар наяву видел. Жуткое зрелище было, честно говоря. Я тогда не на шутку испугалась за тебя. Тоширо все смотрел на нее, выпучив глаза. Медленно покачал головой, словно не верил ей. — Я этого вообще не помню…, — он задумался на мгновение, а затем резко вскинул голову, явно что-то поняв. — Вот почему таблетки не помогают. — Почему? — Что если я на самом деле до сих пор в ремиссии и таблетки мне вовсе не нужны? Что если у меня не рецидив, а…, — Тоширо заглох, проглотив последнее слово. В его глазах она прочитала непонимание и нарастающий страх. А потом его разодрал непонятно откуда взявшийся кашель. Сильный, хриплый, мокрый. Тоширо вскинул руку к лицу, прикрыв рот и согнулся пополам, пытаясь откашлять что-то. Наконец он свободно задышал, восстанавливая дыхание и смотря на свою руку. в темноте было непонятно, но на его ладони блестело что-то темное и жидкое. Карин почувствовала, как в ее жилах стынет кровь. Рюсей-но-Икари била в колокол тревоги в ее подсознании. Она не могла отвести взгляда от того, что Тоширо только что выкашлял. Она была уверена, что это не кровь. И была уверена, что это хуже. Он посмотрел на нее глазами, в которых читался ужас. Он понял что-то, чего еще не поняла она, и ее это пугало. — Я не могу сказать, — прохрипел Тоширо. И после этих слов ей показалось, что мир вокруг сплющился и схлопнулся. Такеши тоже не мог рассказать им. Это означает только одно… Ее мысль прервал звон будильника. Они оба дернулись за своими телефонами. Шесть утра. На улице все еще темно. Зима ведь. Но пора вставать. Карин посмотрела на дату и ей захотелось смеяться от такого ужасно неудачного стечения обстоятельств. Не так она планировала начать это день. — Как же мы забыли…, — пробормотала она. — Что? — он заторможенно ответил, все еще не сводя глаз со своей ладони. — Сегодня двадцатое декабря. — И что? Карин посмотрела на него, думая, напомнить ему или нет. А почему нет? День все равно был испорчен еще с ночи, ничто уже его не спасет. И этот день принес ему, наверное, самый ужасный подарок из всех возможных. Она надрывно улыбнулась, еле сдерживая новые слезы. — С днем рождения, Тоширо. Черная жидкость все-таки просочилась сквозь его пальцы и капнула на одеяло. Кап.