Not Alone

Они вернулись домой в полной тишине. Только подарочные пакеты, которые ему вручали все, кому не лень, в честь дня рождения, немного шуршали. К ужину они немного пришли в себя. Поговорили о том, о сем… О чем угодно, но не о том, что было у них на уме на самом деле. К моменту, когда они собирались спать, запал разговаривать и делать вид, что все хорошо и ничего не изменилось, испарился вновь. — Я первый пойду умываться, ладно? — Тоширо спросил, уже стоя в проеме комнаты. Карин лишь молча посмотрела на него и кивнула. По ее глазам он видел, что она бы хотела сказать что-то еще, но не решилась. Или не нашла слов. Он часто видел у нее этот взгляд за прошедший день. Дверь чуть хлопнула за ним, когда он закрылся в ванной. Секунда колебаний, и он зачем-то заперся на замок. Шум крана, свет от зеркала. Холодная вода лишь слегка остудила горячую голову. Тоширо провел руками по лицу сверху вниз, посмотрев на свое отражение закрывающимися от усталости глазами. Он жутко хотел спать. Он нахмурился. Моргнул, вглядываясь внимательнее, даже приближаясь к зеркалу. Что-то в его отражении было не так. Вроде волосы, глаза те же, черты лица тоже. И все же… что-то было неправильно. Какая-то мелочь выбивалась из общей картины, словно он смотрелся в кривое зеркало, но никак не мог понять, что же изменилось. На затылке волосы встали дыбом. Тоширо проигнорировал это. Он продолжил умываться, стараясь теперь не поднимать глаз. Но взгляд снова зацепился за отражение, когда он откидывал волосы назад, проходясь по ним мокрыми ладонями, капли раздражающе стекали по рукам до локтей. Тоширо так и вздрогнул, зарывшись пальцами в волосы. Во рту вмиг скопилась слюна. Он нервно сглотнул, не моргая. Ему кажется. Ему точно кажется. Так не бывает. Он просто устал. Не выспался. Перенервничал. Вот и мерещится всякое. Сейчас он моргнет, и все пройдет. Но если ему все мерещится, то почему мерещится так долго? Разве весь смысл в «просто показалось» не был в том, что видение было мимолетным, настолько, что спустя минуту ты всерьез задумывался, а видел ли ты что-то вообще? Не так, не так, что-то не так. Так не должно быть. Тоширо не сводил глаз с зеркала, из которого он смотрел сам на себя, и видел в отраженных глазах только темноту. Он не был хорош в цветах, но на лазурь его глаз это было не похоже. А отражение должно быть точной копией, никаких отличий. Пять секунд, десять. Глаза уже высохли и наполнились слезами, он все не моргал, а отражение все было пугающе неестественным, как будто кто-то по ту сторону пытался выдать себя за него. Тоширо моргнул на свой страх и риск, тут же вспоминая, что ничем хорошим в его кошмарах это не кончалось. Всегда. Он не разомкнул глаз. Продолжил стоять, зажмурившись, пытаясь вернуть в норму сбившееся дыхание. Ему показалось. Просто показалось. Сейчас он откроет глаза, и увидит обычное отражение, просто свое изможденное отзеркаленное лицо, без эффекта зловещей долины, без ощущения, что его кожу сняли и пришили неопытными руками хирурга в попытках создать его близнеца. Ох, как он боялся открыть глаза. Он знал, что увидит, той частью себя, которая уже прожила это сотню раз различными способами в кошмарах, знал, но так надеялся, что ошибался. Тоширо медленно приоткрыл веки, так, что его взгляд все еще находился только на кромке зеркала. Смотреть выше было просто невыносимо. Он снова закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Он получил ответ раньше, чем надеялся, и теперь бежать было некуда. И бежать больше не было смысла. Тоширо резко посмотрел пустому в глаза и удержал дрожь внутри себя, в своих сжатых кулаках и стиснутой челюсти. Они сверлила друг друга взглядами пару секунд, а затем его губы начали изгибаться в отвратительном подобии улыбки. Широко, по-мертвому раскрытых глаз этот оскал не коснулся, а застыл, словно приклеившись к костям. Тоширо казалось, будто он смотрит, как его лицо натянули на труп, чьи мимические мышцы дергались по указу ниточек. Только не ясно было, кто за них дергал. С подбородка стекла капля, негромко упала на керамику раковины. В зеркале тоже капнуло. Тоширо ощутил поднимающуюся волну гнева, так быстро сменившую ужас. Эта тварь отравляла ему жизнь уже полгода, а то и больше, и сейчас имела наглость улыбаться ему, скалиться на него. Он с силой оттолкнулся от раковины, словно она была его единственной опорой, и повернулся к полотенцам, намереваясь игнорировать свои галлюцинации. Он не верил, что с его отражением правда что-то не так. Наверняка если он позовет Карин и попросит ее взглянуть, она не увидит ничего странного. Тем лучше. Он не хотел, чтобы она видела. А раз это все ему все-таки мерещится, то можно игнорировать. Все равно раз за дело взялся Маюри — как он надеялся, — то переживать больше не о чем. На крайний случай всегда можно было бы обратиться к Иноуэ с ее неподвластной логике способностью. Ему просто надо делать вид, что все нормально. Чтобы было легче. «Ну удачи тебе с этим.» Тоширо замер, прижав полотенце к лицу. Шершавый, неотесанный голос как слизь обволакивал его уши, забираясь по слуховому проходу внутрь черепа, звуча прямо в его голове. Он твердо решил игнорировать пустого. Игнорировать гадкое чувство копошения в собственном мозге, словно его перепрошивали, переворачивали и складывали вновь, игнорировать движение теней на периферии глаз, игнорировать немеющие конечности и расползающийся от солнечного сплетения холод. Игнорировать. Единственный верный выход. Игнорировать. Тоширо повесил полотенце и схватился за ручку. «Так ты не скажешь ей?» Он замер. Скажет что? «Странно. Мне казалось, твое чувство вины настолько сильное, что ты почти никогда не можешь сдержать его в себе, вечно лезешь оповестить всех о том, как тебе жаль.» Слова больно впились в разум. Тоширо игнорировал это. Старался. Не успел он задать в своих мыслях вопрос, о чем говорит пустой, как тот уже поспешил ответить: «А то ты не понимаешь.» Какого черта он вообще стоял и слушал все это? Тоширо сжал ручку еще сильнее, намереваясь наконец открыть дверь и уйти. Словно так он смог бы снова сбежать. Словно пустой не будет поджидать его в каждом темном уголке, в каждом зеркале, везде, стоит ему перестать быть начеку каждую секунду. «Это ведь твоя вина.» Неправда. Что бы не собирался сказать пустой, он собирался соврать. По крайней мере, так Тоширо продолжал утешать себя. И все еще не двигался с места. «Смерть вашего ребенка — твоя вина.» Слова пронзили собой покрывшуюся корочкой рану, о которой он даже не подозревал. Тоширо попробовал сглотнуть тут же вставший в горле ком. Неправда. Неправда. Это ложь. Это никак не могло быть правдой. Не могло. «Продолжай уверять себя в этом. Но ведь в глубине души ты знаешь, что я прав.» — Это неправда, — тихо сказал Тоширо, больше говоря с самим собой. — Никто не виноват. Ни я, ни Карин. Это случайность. Просто хромосомная несовместимость или… «А из-за кого, по-твоему, эта несовместимость?» Голос словно материализовался вне его мозга, мазнул по ушам липким языком болезненных слов и ехидства. Тоширо почувствовал, как у него задрожали руки. Он сам не заметил, как начал медленно оборачиваться к зеркалу, встречаясь взглядом с уродливо-ненастоящей версией себя. — Что? Его рот растянулся еще шире, уголки губ уже доходили до скул. «Бедняжка Карин так переживала из-за беременности. Так боялась стать плохой мамочкой. А ты ведь ее так сильно любишь. Так хочешь, чтобы она никогда не плакала, никогда ни о чем не переживала. Я решил помочь. Кто ж знал, что все так плачевно обернется. Упс.» У Тоширо ушла земля из-под ног, подкосились колени. Он устоял, только потому что вцепился в дверную ручку, кажется, уже погнув ее. По двери пополз иней. Ему вдруг стало трудно дышать. Неправда. Это неправда. Нет. — Что ты сделал? — он не мог не спросить на грани слышимости. Мог ограничиться лишь мыслями, но слова сами вырвались из него нервным вздохом. «Что я сделал?» Отражение замерло, будто сброшенная кожа, еще хранившая былую форму, которую уже покинул хозяин. Волосы Тоширо приподнялись у виска. По коже поползли мурашки. Его что-то касалось. «Что ты сделал, — продолжил шептать пустой ему на ухо, стекая по шее. — Это ведь ты настолько не заботишься о своем здоровье, настолько наплевал на себя, что из-за этого страдают другие. Как и всегда. Ведь если бы ты был хоть чуточку внимательнее к самому себе, то давным-давно бы заметил изменения. Заметил бы и обратился за помощью. Но не-ет, ты ведь у нас такой сильный и непоколебимый, капитан, настоящий кремень, а не человек, — голос противно впивался в его челюсть, в ухо, проползая вглубь. — И смотри, что из этого вышло. Ты подверг опасности любимую женщину. Ты недоглядел. Ты ошибся. И в результате то, что могло стать вашим ребенком, погибло. Слышишь? Ты убил вашего ребенка. Это твоя вина.» Тоширо показалось, что у него темнеет в глазах. Нижние веки отяжелели от слез, накативших то ли из-за ужасных мыслей, которые, как спираль, начали раскручиваться в его голове, то ли от того, что он не моргая продолжал следить за отражением и видеть, как бесформенная масса пустого обволакивает его, вжимаясь подобием губ в его висок. Рот склеило. Он либо задохнется, либо его вырвет. Что угодно, лишь бы услышанное оказалось неправдой. «Можешь не верить мне и дальше. Конечно, я ведь обманывал и раньше. Но вот увидишь, ты услышишь завтра от вашего гениального Куротсучи то же самое, что и от меня. Проверь.» Его стошнит, его точно вырвет. Ручка леденела в его руках. Он, как никогда громко взмолился в своих мыслях о помощи. Хьеринмару был нужен до невозможности, нужно было услышать его спокойный рычащий голос, услышать, что все слова пустого — бред и им нельзя верить, нужно было услышать что-то, что заземлит его. Но Хьеринмару не откликался. «Даже ему ты уже надоел. Даже твой собственный дзампакто отказывается от тебя. Уверен, он знает, что я прав. Что это все твоя вина. Наверняка, его от тебя тошнит.» — Тоширо, все нормально? — из-за двери донесся взволнованный голос Карин, и его наконец вернуло в реальность. Тоширо дернулся, резко вдохнув и закашлявшись. Он наконец отцепился от ручки, оставив вмятины. Из отражения снова смотрел лишь он. Уставший, напуганный, весь бледный, почти зеленый, но просто он. Просто Тоширо. Ничего необычного. Просто отражение. Самое нормальное. Как будто ничего и не было. Померещилось. Только из ушей все еще стекала черная жидкость, как знак того, что в какой-то из плоскостей реальности это было взаправду. Либо по ту сторону зеркала, либо здесь, либо и там, и там, но это было. Тоширо прижал ладонь ко рту, сдерживая рвотный позыв. Он снова склонился над раковиной, неровно дыша. Он не виноват, он знал. Но все равно ноги предательски подогнулись, и он медленно осел на пол, упершись коленями в плитку, холод которой ощущался даже сквозь ткань штанов. — Тоширо? — Да-да, все хорошо, — прохрипел он. Прокашлялся. — Все в порядке. — Просто ты там уже долго, я… — Извини. Дай мне еще минуту. — Ну… хорошо. Но если что-то… — Все нормально, — отчеканил Тоширо, судорожно смывая черные подтеки с шеи, вытирая черные капли с кафельного пола. Только футболка осталась испачканной. Не желая, чтобы Карин обнаружила, он скатал грязную вещь в комок и запихнул поглубже в бельевую корзину. — Извини, что так долго, — спустя пару минут долгих вдохов и выдохов, он нашел в себе силы открыть дверь. — Ничего… а где твоя футболка? — она нахмурилась, пробегаясь по нему взглядом, задерживая внимание на погнутой дверной ручке. — В стирку бросил. Испачкалась. Карин посмотрела ему прямо в глаза, и Тоширо понял — она видит, что он не договаривает. Что он лжет. — Тоширо, — осторожно начала она. — Ты же знаешь, что тебе не нужно мне врать. Я здесь, чтобы помочь. — Мгм. Да. Да, знаю. Поэтому и говорю… все в порядке, — он протиснулся между ней и проемом, пока она не уступила ему дорогу, и пошел в спальню. Тяжело опустился на кровать. Уставился в пол. Из коридора послышались звуки льющейся воды в ванной. Он наклонился к коленям, схватив себя за волосы у корней. И сидел так, следя за звуками воды. Это отвлекало. Наступила тишина, и он выпрямился. Словно все нормально. Он чувствовал себя предателем. Он обещал все рассказывать, но это… он не мог. Не хотел. И все еще теплил малейшую надежду на то, что это ложь. Просто ложь, чтобы вывести его из равновесия. Что он… он не виноват. Тоширо грубо утер снова подступившие слезы, не давая себе погрузиться в это. Они все узнают наверняка завтра. И если это окажется правдой, если он и правда… если это правда из-за него… О, он не знал, что он с собой сделает в таком случае.

***

— Ты уверен, что идти за результатами в середине рабочего дня — хорошая идея? Может все-таки лучше потом зайдем, перед тем, как домой пойти? — осторожно спросила его Карин, снова, как и вчера, стоя подле него у входа на территорию двенадцатого отряда. — Нет смысла оттягивать, — он рассматривал вывеску двенадцатого отряда, словно надеялся найти на ней знак не идти туда. — Просто если мы услышим плохие новости, то весь день…, — она положила руку ему на плечо. — Перестань, — Тоширо перебил ее, перехватывая ее ладонь и сжимая. — Мы оба уже знаем, что он нам скажет, — он отпустил ее руку и вошел, не в силах больше выносить ее взгляд. Он определял, что она идет за ним только по звуку шагов, так ни разу и не повернувшись. Белые коридоры слепили глаза. Тоширо был рад, что почти все ушли на обед, и в этих слепящих стенах никто не увидит, насколько он потерян, вымотан. И напуган. Он не мог позволить никому это увидеть. Вот кабинет Маюри приближался зияющим окном темноты. Вдох, выдох. Раскрыть плечи, поднять голову. Куротсучи итак знает, что в нем нуждаются. Нельзя дать ему понять, что его еще и остерегаются, боятся заячьим страхом — такой испытывает крыса, когда жмется к стенке резервуара в попытках избежать рук ученого. Нужно было приложить все усилия, чтобы Маюри не понял, что Тоширо ощущал себя этой крысой всякий раз, как оказывался рядом с безумным капитаном. Каждый раз у него даже горло начинало болеть. Как будто он снова и снова надрывал свои легкие, крича и вопя от боли, пока под его потемневшую от сил квинси кожу вводили препарат. Куротсучи тогда не улыбался. Словно ему было почти жаль. Но это не приносило много облегчения. Какими бы правильными и на самом деле хорошими ни были его намерения — вернуть сильных шинигами в строй — это все еще было больно. Это было страшно. И это въелось в память Тоширо раз и навсегда, ни на секунду не давая ему покоя, стоило только разукрашенным белым лицу появится в его поле зрения. Гений. Союзник. Можно сказать, спаситель. Но с тех пор для Тоширо Маюри раз и навсегда стал опасностью. Опасностью, которую он никогда не сможет избежать. — Ну наконец-то, я уж думал вы передумали, и результаты я могу выкидывать, — удивительно, Куротсучи соизволил обернуться, когда они вошли. — И тебе добрый день, — Тоширо был единственным, кто поздоровался. Карин, кажется, твердо решила показывать свой недоброжелательный настрой по отношению к Маюри самым милым способом — игнорировать его, а Маюри просто не было никакого дела. Хитсугаю все устраивало в таком раскладе. Они подошли ближе, пока Куротсучи начал говорить: — Посмотрел я образцы, которые мне отправила Котецу. Я не думал, что это возможно, но ты умудрился заразиться пустым, будто это какой-то вирус. Ты не перестаешь удивлять, Хитсугая. Более прямолинейного, бестактного и не смягчающего оглашения результатов Тоширо еще не слышал. Но и представить, что Маюри сказал бы как-то иначе — тоже не мог. Он уловил напряжение в позе Карин краем глаза, но сам на удивление смог сохранить спокойствие. Словно все, что он мог пережить от этой новости, он уже пережил вчера, проживал на протяжении всего дня, медленно приходя к выводу, что у него проблемы. И сейчас это действительно не стало для него новостью. — Я бы, по-хорошему, тебя запер в каком-нибудь изоляторе, чтобы ты не ходил и не распространял заразу, но ты в этом состоянии явно не первый месяц, а мы все в порядке. Достаточно посмотреть на нее, — он переключил внимание на Карин. — Вы наверняка регулярно обмениваетесь слюной и прочими телесными жидкостями, раз дело дошло до беременности, — он явно получал удовольствие видеть, как их хмурые и сосредоточенные лица заливаются краской. Тоширо надеялся, что румянец коснулся лишь его ушей. — Возникает логичный вопрос «почему?». Ведь ты, насколько мне известно, именно так и «заразился», скажем так. Или я не прав? — Прав. Это было через кровь, если мне не изменяет память. — Тем не менее, ты…, — он повернулся к Карин, — напомни, как тебя там? — Куросаки Карин, — процедила она сквозь сжатые губы. — Тем не менее с Куросаки все в порядке. Чего нельзя было сказать об эмбрионе с вашими генами. Ее глаза расширились. А по телу Тоширо пошли мурашки, волосы на руках встали дыбом. Только не это. — Твои анализы после непроизвольного аборта были отправлены мне, и я сохранил их, потому что нашел интересными, — Маюри повернулся к Карин. — И хорошо, ведь было с чем сравнить то, что я получил вчера. И знаете, что любопытно? Образцы рейши Куросаки что тогда, что сейчас в полнейшей норме. В отличие от рейши плодного яйца, которое из тебя извлекли. Он был готов услышать, что в нем пустой, что он опасен, что угодно, но только не… — Я обнаружил остатки рейши пустого. Полагаю, именно это и стало причиной, по которой твое тело, — он указал пальцем на Карин, — отвергло плод, и случился выкидыш. Но если это слишком болезненная формулировка, то можешь считать, — его палец переключился на Тоширо, — что это из-за него. Слова, как удар под дых, — вышибли из него весь воздух. Стало больно дышать. В голове всплыл давний кошмар. Карин, меч, пустой, одурачивший его. Она была беременна, а он пронзил ей живот. Он убил их ребенка. И под его сердцем скалилась маска пустого. Он убил их ребенка. — Но как же так: эмбрион заражен, а ты нет? — Куротсучи продолжал, как ни в чем не бывало. — Честно говоря, я ожидал более интересного варианта, но ответ до смешного прост. Судя по хромосомному набору, эмбрион должен был развиваться по мужскому типу. А что отличает женщину и мужчину на генетическом уровне? — У-хромосома, — прошептала Карин. Тоширо молчал. По ушам, как по колоколам, била кровь. Он прилагал все усилия, чтобы не дать темноте полностью заволочь его глаза. Все было сказано ему еще тогда. Его подсознание, возможно, Хьеринмару, что-то пыталось предупредить его, а может, сам пустой лишь не упустил возможности поиздеваться над ним, прежде чем покажет ему и Карин, что такое настоящее отчаяние. Его предупреждали еще тогда, а он не понял. Проигнорировал. Это и правда была его вина. — Именно! Только взгляните, — Маюри вывел микроскопические изображения на один из экранов. — Вот рейши Хитсугаи, — курсор навелся на еле различимое изображение его ДНК, — а вот рейши плода, — там так же наблюдались совсем незаметные черные точки то тут, то там по ходу генетического кода. — Х-хромосома не тронута. Значит, пустой встраивается исключительно в У-хромосому. Капитан Хитсугая, — Тоширо чуть заметно вздрогнул, когда Маюри к нему обратился, — среди шинигами, которых вы отправляли в Наруки, были женщины? Он задумался на мгновение. — Нет. Как-то так вышло, что всегда были только мужчины. — Вот и догадка подтвердилась. Куросаки, как и все остальные женщины Общества Душ в безопасности, — Куротсучи окинул взглядом Тоширо. — Да и мужчины, я полагаю, тоже. Если только, конечно, наш дорогой капитан Хитсугая не решит вдруг, что ему интересен свой пол. Ну или если он не начнет ходить и плевать людям в лица, — просто пожал плечами Куротсучи, отворачиваясь и игнорируя быстро закипающего Тоширо. — Куротсучи, — предупреждающе прошипел он, — ближе к делу. — Какому делу? Я уже все сказал. Меня просили покопаться в твоих анализах и дать результат — что ж, я это сделал. Что еще ты от меня хочешь? — Ты можешь предложить какое-то решение? Чтобы избавиться от…, — Тоширо не рискнул произносить это вслух, боясь, что его задушит очередной приступ кашля, и тогда он точно потеряет лицо. Его голова уже начинала невыносимо сильно пульсировать. С каждым разом разгон от небольшого покалывания до железных тисков становился все короче. — Еще чего! Откуда мне знать! Сам по неосторожности вляпался, а мне теперь расхлебывать что ли? Его вина. — Капитан Куротсучи, при всем уважении…, — громко возразила Карин, приближаясь к нему. — Мне твое уважение, — Маюри бросил на нее высокомерный взгляд, — нужно примерно так же сильно, как пустым — гениталии. Я понятно выразился, или нужно перефразировать более простыми словами? Если бы его голова уже не раскалывалась, как будто по ней туда-сюда ездил поезд, его бы уже трясло от злости вместе с Карин, и Тоширо не был уверен, что смог бы удержаться. Но ему было плохо. — Мы не идиоты, — она опасно сощурилась. — Вот когда перестанете себя так вести, тогда и поговорим. О, как же ему было плохо. — Куротсучи, — Тоширо вздохнул, беря Карин за руку и отводя ее от кресла Маюри, — пожалуйста, помоги мне. Прошу. — Зачем? Хоть раз заплати за свои ошибки сам. Я тебе не волшебная фея, которая всегда поможет. — Затем, что этот пустой способен овладевать чужими телами. Кто знает, что может произойти, если я перестану контролировать свое тело. — Опять? Это ударило по нему сильнее, чем он ожидал. Гораздо сильнее. Карин дернулась, явно горя желанием врезать Маюри, но Тоширо удержал ее, для ее же безопасности. Этого капитана лучше даже не трогать — кто знает, чем пропитана его кожа. — И успокой ее уже, а то у нее такое лицо, будто она вот-вот разгромит мою лабораторию! — Куротсучи, пожалуйста, — он все не сводил глаз с маски Маюри, держа в руках вскипающую Карин, вокруг которой уже начинал искриться воздух и вставали дыбом волосы. Они смотрели друг на друга в тишине, нарушаемой перекликанием множества лампочек и кнопочек на компьютере Маюри. — Ладно! — визгливо крикнул Куротсучи, взмахивая руками и поворачиваясь к мониторам. — Приходи завтра, начнем ежедневный мониторинг твоего состояния, изучу стратегию этого пустого и его влияние на твой организм, а там посмотрим, что я могу сделать. Может даже дойдем до чего-то интересного. В конце концов, — он растянул губы в той улыбке, которая на всех наводила ужас, — мне всегда хотелось провести исследования на нашем вундеркинде, пусть и уже повзрослевшем. Не в силах больше находиться в одной комнате с Маюри, Карин выдернула руку из хватки Тоширо и гневно затопала к выходу. — Хорошо. Спасибо. — Проваливай. И Тоширо ушел вслед за Карин. — Ненавижу этого ублюдка, — бурчала она, пока они шли по извилистым коридорам. — Я понимаю, но нет смысла на него злиться, — устало ответил Тоширо. — Как ты можешь быть таким спокойным?! Он столько гадостей наговорил, — она все ускоряла шаг, а он все отставал. Поспевать было все сложнее. Он был виноват во всем. — Поверь мне, лучший вариант — игнорировать такие его высказывания. Чем сильнее ты реагируешь, тем больше подкармливаешь его эго. Для тебя это оскорбления, для него — игра. Не участвуй в игре, и он быстро отлепится. Ну, по крайней мере на более долгий срок. Ее голос все отдалялся, хотя они были не на таком большом расстоянии. Просто его уши снова начало закладывать. — Ну неужели нельзя никак поставить его на место? В этот раз Тоширо ей ничего не ответил. Он рвано вздохнул, и навалился на стену, поддерживая себя в вертикальном положении лишь с ее помощью. Карин заметила, что он отстал и затих и обернулась. Раздражение тут же исчезло с ее лица, нахмуренные брови дрогнули от беспокойства. Увидев его побледневшее лицо, она тут же поспешила обратно. — Снова оно? Он сглотнул и зажмурился. Дурацкие коридоры. Так ярко. Глаза слепит. Больно. — Наверное. Я что-то… «Я же говорил. Это твоя вина.» Тоширо застонал и прислонился горячим лбом к холодной белой стене. Какое счастье, что кроме них в коридоре никого больше не было. Под веками плясали звезды, глаза пульсировали. — Тоширо! — голос Карин отдавался звоном в ушах, ее лицо двоилось перед его глазами. Она что, не понимала? Это он виноват. Из-за него случился выкидыш. Как она могла и дальше держать его, после того, чему он послужил виной? — Пойдем на свежий воздух, — она обхватила его за плечи и попробовала отлепить от стены. — Нет, — громко прошептал он. — Там люди. Они увидят… — И что? Тоширо, тебе нужен воздух! — Нет. Все нормально, — он отмахнулся от ее рук и закрыл ладонями лицо. По пальцам пошел холод, перешел на голову, спустился к груди, к сердцу. — Все в порядке. Просто дай мне минуту, — он скатился по стене вниз, оседая на пол. — Минуту. Карин постояла над ним еще пару мгновений. А затем молча села рядом, положив голову ему на плечо. И дышать вдруг стало немного легче.

***

Карин долго провожала его взглядом на разминке, когда они возвращались в свои отряды. Тоширо ни разу не обернулся. Плечи расправлены, голова высоко поднята. Он поражал ее. Если бы десять минут назад она сама не сидела с ним бок о бок и не ждала, когда его отпустит приступ, она бы даже предположить не смогла, что с ним что-то не так. Что ему плохо. Но Карин знала. И это знание не приносило ей ничего, кроме боли. Потому что Тоширо не давал ей помочь. Опять. Он завернул за угол. Она поджала губы и пошла своим путем. Ее обеденный перерыв давно кончился, ей нужно быть на посту. К сожалению, четвертый отряд — это тот отряд, в котором всегда есть работа. Ни дня без пострадавших. Карин поняла, что что-то случилось за время ее отсутствия, как только вошла в отделение. Было спокойно, но в ее животе завертелось чувство надвигающейся проблемы. Она остановилась, прислушиваясь к ощущениям и осматриваясь. Возможно, кто-то из пациентов оказался в терминальном состоянии или скоро окажется. В голове зажглась красным мысль: «Кто-то сегодня умрет». Поэтому когда к ней подбежал Ханатаро с просьбой пойти помочь раненым, вернувшихся с миссии, она в глубине души знала, что не все они доберутся до больницы. И все равно сорвалась с места вместе с третьим офицером и еще несколькими медиками, чтобы помочь. Чтобы сделать все, что в ее силах. Они двигались в сторону лесов Руконгая, холодный зимний воздух резал щеки. Передвигаться в снегопад было тяжело, искать раненных в рано наступающей темноте еще тяжелее, но с другой стороны холод играл им на руку — из-за отрицательных температур метаболизм замедляется, свертываемость увеличивается. Кровь вытекает чуть медленнее. Холод мог подарить им драгоценные минуты, каждая и которых на счету, когда дело касается спасания жизни. — Пустых было много, им пришлось разделиться, — докладывала лейтенант Котецу, ведя их к месту происшествия. — Нам тоже придется. Найти пострадавших и привести в отряд, если не транспортабельны или находятся в критическом состоянии — помогать на месте и вызывать подмогу при необходимости. Всем ясно? — Да! — члены бригады крикнули в унисон, а затем разделились. Только ветер свистел в рукавах косоде. Карин не могла не перестать думать о том, чтобы найти более-менее здоровых шинигами. Конечно, она умела оказывать первую помощь, но не то чтобы ей часто приходилось это делать. Никогда, раз уж на то пошло. И помощь она умела оказывать людям. Живым людям. Шинигами — это все же другое. Она не могла быть уверена, что всех тех манипуляций, которым ее учили в университете, ей хватит, чтобы оказать помощь душе. В некоторых моментах они были прямо как люди. Но иногда — она не понимала, как к ним подступиться. Как и с собой. Как и с Тоширо. Карин нахмурилась и раздраженно выдохнула. Не время отвлекаться на него. Надо сосредоточиться. Она на максимум выкрутила свое чутье и способность отслеживать реацу — в этом она всегда была сильна. Еще в детстве, когда с небывалой легкостью определяла, что Тоширо в городе. Ну хватит. Направо. Карин приземлилась на небольшой полянке, и стала искать уже оттуда. — Есть тут кто? Это четвертый отряд, кому-то нужна помощь? В ответ только эхо. Она постояла немного, прислушиваясь. Если кому-то очень плохо, то сил на крик у него нет, любой хрип может затеряться в звуке хруста снега под ее ногами. Пара секунд. Только ветер. Она не может стоять там и дальше тратить время. И все же… — Эй! — Карин предприняла еще одну попытку. «Иди в ту сторону, — нашептала ей Рюсей-но-Икари. — Я чую знакомую реацу.» Она быстро пошла по указу своего дзампакто, уже готовясь к тому, что человеку очень плохо, раз он не смог откликнуться сразу. Есть. Чем ближе она подбиралась к месту, тем сильнее ощущался запах крови. Наконец ее глаза поймали красные пятна на белом снегу, еле различимые в темноте. А за ними еще более темное и объемное пятно. Тело. Карин надеялась, что пока еще живое. Она приблизилась и осмотрела шинигами, лежавшего лицом в снегу. На спине ран не было, значит, спереди. Карин перевернула его, ощупала и осмотрела, но никаких явных повреждений не нашла. Со рта его текла кровь. Внутреннее кровотечение. Плохо. Ее руки слегка дрожали то ли от холода, то ли от страха и напряжения. С такими руками она еле нащупала сонную артерию. Пульса не было. Дрожь усилилась. Достала фонарик, посветила на зрачки. Сузились. Жив. Надо было срочно приступать к реанимации, она ведь не знала, сколько он так пролежал. Но Карин замерла, когда узнала его лицо. Это был тот паренек, которого она спасла от пустого тогда, два месяца назад. Она спасла его один раз, теперь придется и второй. Теперь это не просто безликий шинигами, которого она видит первый раз в жизни. Карин его знала. Слегка, но знала. Этого было достаточно, чтобы ситуация стала личной. В свете фонарика, окруженное зимней тьмой и залитое предсмертной бледностью, его лицо почти невозможно было узнать. И именно его она запомнит надолго. Карин выпустила из руки сигнальный пучек рейши. Энергия цветной молнией сверкнула в небесах, призывая свободных медиков прийти к ней и помочь. Она сбросила поясную аптечку, чтобы не мешала, и попробовала взять себя в руки. Думай. Вспоминай алгоритм. Действуй. Внутреннее кровотечение. Здесь она бессильна. Ран видимых нет. Это неважно. Сердце не бьется — вот главная проблема. Карин распахнула его косоде, леденеющими пальцами нащупала мечевидный отросток. Ладони друг на друга, костяшки на грудину, локти прямые. Главное не паниковать. Первое нажатие словно первый вздох — болезненное и пугающее. Она никак не могла определить, достаточно ли сил прикладывает, достает ли до сердца, есть ли от ее действий толк. Но с каждым толчком сомнения уходили на задний план, не было времени, которое можно было бы тратить на них. Просто делай. Раз, два, вдыхание. Толчок, толчок, вдувание воздуха. Не думать, просто качать сердце, просто вдувать углекислый газ для стимуляции дыхательного центра шинигами, все еще совсем юнца. Просто делать, не думать, просто спасать жизнь. Раз, два, вдыхание. Сколько она так над ним сидела? Для реанимации есть всего пять, максимум шесть минут, но сколько он так лежал в снегу до того, как она пришла? Руки болели, мышцы плеч горели и уже еле сокращались. Послышался хруст ребер. Плевать. Бывает. Главное откачать. Главное — спасти. Это ее работа, ее долг. Если она не справиться, то на что были потрачены шесть лет ее жизни? Шесть лет тяжелого обучения, шесть лет бессонных ночей, шесть лет развороченных, убитых, разорванных безжалостной медициной нервов. Если не справится, то зачем она здесь? Нет смысла даже использовать кидо, если сердце не толкает кровь, наполненную рейши, по артериям. Раз, два, вдыхание. Карин уже запыхалась, морозный воздух колол легкие. Дышать становилось больно, а толку никакого. Давай же, давай… Шинигами не дергался. Не вздрагивал. Не начинал кашлять. Не подавал никаких признаков жизни. Его сердце не билось. Нельзя останавливаться, надо продолжать, сколько было случаев, когда врач был уже на грани, и тогда, тогда, еще чуть-чуть… За спиной послышался хруст снега. На ее плечо положили ладонь, сжали. Ее руки силой отвели от умершего. Карин невидящим взглядом посмотрела вверх, еле слыша со звоном в ушах. — Ты сделала все, что могла. Ты молодец, — прошептала лейтенант, и Карин затрясло.

***

— Как дела в отряде? — тихо спросил Тоширо, когда они шли домой после рабочего дня. Карин посмотрела на него. Бледный, мешки под глазами залегли еще глубже. Они наедине вдвоем, он позволил себе ссутулиться от усталости и чуть поникнуть головой. Слезы моментально подкатили к горлу, но Карин прикусила язык. Она вообще имела право грузить его своими переживаниями, когда ему самому так плохо? Да и что бы он ей сказал? Что она не виновата, что так бывает, что никто не застрахован? Так она это уже слышала, сто раз за один только этот день. И все же рассказать хотелось, хотелось услышать от него, потому что его голос имел вес для нее, его мнение было важно. — Все нормально. Ничего интересного. А у тебя? И все же она не стала. Это подождет. Она справится с этим сама. Переживет. — Тоже ничего такого. Как обычно, чуть не утонул в бумажках. Фонари становились все реже, пока они подходили к району с частными домами. Тоширо возился с ключами, а Карин разглядывала небо, запрокинув голову. Он был прав тогда, еще лет десять назад, на крыше. Здесь звезды и правда лучше видно. И не страшно, что фонарей мало. Так даже лучше. Скрипнула дверь, и тепло дома окутало их приятной духотой. Они молча разделись, помыли руки и пошли каждый по разным комнатам: Карин — готовить ужин, Тоширо — открывать окна, чтобы впустить свежий воздух. — Ты что хочешь? — крикнула она, натягивая фартук, как мама из старых семейных комедий. — Карри? — Будет сделано. Вот так. Быт. Скучный, каждый день одинаковый, не меняющийся быт. Успокаивает. Отвлекает. — Включи мне тот сериал на фон, пожалуйста. — Сейчас. Карин умиротворенно возилась за плитой, ощущая присутствие Тоширо спиной. Шипела сковорода, кипела вода, из слабых динамиков ноутбука лились разговоры, изредка получавшие едкие комментарии Тоширо, которые ее всегда смешили. Они перебрались в гостиную с дымящимися тарелками и ноутбуком наперевес. На диване Карин поудобнее устроилась подле Тоширо. Все как обычно. Как и должно быть. Никаких разговоров о пустом. Никаких приступов. Никаких неожиданных смертей, смертей по ее вине. Все хорошо. Только комфорт и умиротворение. Пока на экране детективный сериал вдруг не решил, что кому-то срочно понадобилась первая помощь. — Ну кто так сердечно-легочную делает, они издеваются что ли?! — возмущению Карин не было конца. Как будто назло ей, эта серия выпала им именно сегодня, вот именно сейчас. — Да они с такой силой нажатий даже младенца не откачают! И куда она руки так высоко поставила, сердце ниже находится! О боже мой, ну что это! — она со злостью изобразила потуги актрисы откачать умирающего. — Локти прямые должны быть, прямые! Тоширо смеялся поначалу, и ей бы обязательно стало от этого весело, легко и спокойно, но она лишь вспоминала, как пару часов назад сама также пыталась спасти жизнь и не смогла. Белое лицо шинигами так и застыло перед ее глазами и обещало сниться ей по ночам. Белое, как снег под ним, с закатившимися высохшими глазами, которые потеряли живой блеск, со слегка раскрытым ртом и виднеющимся оттуда запавшим вглубь глотки языком. Как бы Карин не уговаривала себя, она всегда будет считать, что его смерть на ее руках. Что она не справилась со своей задачей. Что она плохой врач. Что она убийца. Многие преподаватели говорили им, еще совсем зеленым студентам, вчерашним детям, что все они — будущие убийцы и что у каждого из них будет свое персональное кладбище. Возможно, они так говорили, потому что искренне ненавидели всех студентов и не считали их умнее амебы. Возможно, они так пытались подготовить будущих докторов к неизбежному, к тому, с чем каждый медик так или иначе сталкивался, пытались предупредить. Но смерть на то и смерть — она неожиданна. Приходит, когда не ждешь. Она неизбежна. Ничто от нее спасет. Ничто к ней не подготовит. В ее кладбище стало на одну могилу больше. Поэтому вместо смеха из нее вырвались только всхлипы, накатившие быстро и сильно. Серия тут же была поставлена на паузу, Тоширо наклонился к ней, убирая волосы с лица, за которыми она пыталась скрыть мокрые глаза. — Что случилось? — мягко спросил он, и это даже начинало раздражать. Почему он вытягивает это из нее, а сам молчит о себе? Всегда молчит, всегда терпит, скрывает, молчит, молчит, молчит! — Ничего. Ничего, просто…, — она утерла нос и щеки. — Ты, конечно, любишь поругаться на медицинскую составляющую в сериалах, но здесь что-то другое, да? Карин вздохнула. Какого черта, в конце концов? Да, он всегда замалчивает. Пусть. Она не раз просила его перестать, а он продолжал. Отлично. Это его проблемы, раз не хочет ими делиться. Отлично. Пусть делает, как хочет. Ей это надоело. А ей нужна поддержка, и она готова была это признать. К тому же раз он сам настаивал? Карин потребовалось время, чтобы рыдания отпустили ее настолько, что она могла начать говорить. — Мы сегодня искали группу шинигами, нужна была первая помощь. Я нашла одного, откачивала его долго... Он так и не очнулся… Умер, — ее голос дрогнул на последних словах, она словно снова оказалась там, в снегу, в темноте, наедине с безвозвратно мертвым телом еще совсем молодого шинигами, у которого все должно было быть впереди, под руками. Тоширо притянул ее к себе, нежно гладя по голове и прижимаясь теплым дыханием к макушке. — Почему ты сразу не рассказала? Внутри нее все взбрыкнулось, встало на дыбы. Хотелось накричать на него, язвительно напомнить, кто из них двоих особенно любит замалчивать свои проблемы, что не ему ее об этом спрашивать, но она сдержалась. Такой уж Тоширо. И он это точно не со зла. Точно не заслужил зло в ответ. Карин проглотила гнев и раздражение, выпуская более безопасную эмоцию — печаль. Она уткнулась носом в его футболку. — Я не хотела… мне казалось, что тебе и без того забот хватает. А теперь ты опять вынужден сидеть и успокаивать меня. — Карин, ну что значит «вынужден»? Тебе плохо, ты сегодня столкнулась со смертью, и я хочу облегчить для тебя эти эмоции. Если есть что-то, что я могу сделать для тебя сейчас — скажи, я все сделаю. И не потому что я «вынужден», а потому что хочу. Она немного помолчала, думая над тем, какую поддержку она вообще хотела получить. Было так сложно понять это. — Я же… я же не виновата? — ее губы против воли снова задрожали, голос стал слишком высоким, и Карин ненавидела это. — Конечно нет, — Тоширо поспешил уверить ее в этом. — Меня там не было, но я уверен, что ты сделала все возможное, чтобы помочь. Поверь мне, я знаю, как это тяжело, — он сжал ее плечо и погладил. — Но мы не всегда можем что-то сделать. Иногда есть вещи, с которыми уже ничего не поделаешь. Но ты никогда не сдаешься, все равно всегда стремишься опровергнуть это во что бы то ни стало, и поэтому ты такая удивительная. Слышишь? — он наклонил голову к ней, ловя ее взгляд. — Ты удивительная. Сильная, добрая и упрямая. Я уверен, в следующий раз ты переупрямишь даже смерть, — Тоширо чуть улыбнулся ей, и от его слов ее всхлипы смазались из-за смеха. — Не такая уж я и упрямая! — О, еще как упрямая! Барана перебадаешь, бьюсь об заклад. — Да ну тебя, — она шутливо толкнула его в плечо, отчего он заулыбался чуть шире. О, как бы Карин хотела остаться в этом моменте навечно. В этом чувстве безопасности, пока она в его руках, в этом спокойствии, в этом веселье, ненадолго сменившем печаль и затяжное напряжение, в этой любви. Но в следующее мгновение его взгляд скользнул ей за спину, и в его глазах застыл страх. И ей снова стало неуютно рядом с ним, почти страшно. Захотелось отодвинуться, снять его руки с себя, потому что казалось, что по ним к ней что-то ползет, тянется и никак не может достать. Словно там был кто-то другой, кто-то еще. Вероятно, да. Был. Карин сдержала в себе рефлекс вздрагивания от отвращения и проследила за взглядом Тоширо, наткнувшись на зеркало. — Что такое? Он перебегал глазами между ней и их отражением. — Ты… не видишь, да? — он так тихо задал вопрос, что ей пришлось напрячь слух. Карин оглядела зеркало внимательнее и снова вернулась к изучению выражения его лица. — Что конкретно я должна увидеть? — потому что она не видела ничего необычного. Тоширо только открыл рот, но тут же закашлялся. На его губах запузырилось что-то черное и вязкое. Карин обхватила его за спину, поглаживая, облегчая кашель использованием кидо между его лопаток. Ее взгляд вновь метнулся к зеркалу. Периферией она увидела… меньше секунды, только краем глаза… Когда она полностью повернулась, то увидела вновь обычное отражение, ничего примечательного. Но на углу своего поля зрения она видела это. Карин могла поклясться, что видела черный силуэт, нависший над Тоширо. Видела черные следы на его шее, следы от впившихся в его горло пальцев. Видела пустого, тянувшего множество своих рук к ней и неспособного ее достать. С одной стороны Карин с облегчением удостоверилась, что опасность она чувствовала не от Тоширо. Не от ее до смешного серьезного, милого, иногда такого неловкого от собственного ума Тоширо. А от пустого, который отравлял его душу. С другой стороны, угроза все еще была, совсем близко, висела над Тоширо, как лезвие гильотины. Пустой все еще был там. Здесь. Совсем рядом. Карин сглотнула, смотря на корчившегося от боли Тоширо. Она все еще не знала, как ей реагировать на то, что в теле ее любимого человека паразитировал ее убийца.