Not Alone

Карин неуверенно переводила взгляд с листочка с направлением на надпись на двери штатного психотерапевта и обратно. Края тонкой бумажки уже смялись и приобрели рельеф ее влажных от волнения пальцев. Куросаки все еще не была уверена, стоит ли ей это делать, стоит ли идти. Нет, конечно, стоит, сто раз уже это обсуждали с Тоширо и сто раз приходили к одному выводу — нужно обсудить это с профессионалом. Карин было, о чем говорить. Но, может все-таки потом? Сейчас как-то не то время, с состоянием Тоширо еще не все понятно, то ему ужасно плохо, то ему чудовищно хорошо, что иногда, честно признаться, пугало даже больше. Как будто сейчас не до этого, не до нее. Но он ведь и сам настаивал, говорил, что забота о нем не должна быть выше заботы о себе… Да и сейчас с ним, кажется, все в порядке… До поры, до времени, конечно, но будет вполне естественно воспользоваться этой передышкой, верно? В конце концов, Карин не дура. Она понимает, что ей тоже нужна помощь. И понимает, что работа с психологом не поможет ей по щелчку пальцев. Но она должна начать, хотя бы начать, ради самой себя. Она больше не могла жить с липким ужасом того, что руки Асаямы или кого-то еще снова дотянутся до нее. Она больше не могла жить с чувством вины за смерть Такеши. Пусть они снова увиделись, пусть сейчас с ним все хорошо, но именно она перерезала нить его жизни. Его кровь была на ее руках. Много крови было на ее руках. Она больше не могла жить с нетускнеющей картинкой собственной разбитой головы на влажном от ее крови асфальте, которая, казалось, с каждым годом становилась только ярче и четче, обрастая новыми мелкими деталями, которые Карин либо не замечала раньше и сейчас вспоминала, либо которые ее мозг самостоятельно начал дорисовывать, добивая сам себя. И она больше не могла жить с несмолкающим чувством страха и приближающейся потери. Как бы Карин себя не успокаивала, как бы не списывала это на то, что паранойя Тоширо заразна, она не могла отделаться от ощущения приближающегося конца. Карин хотела понять, что ей с этим делать. Хотела понять, как помочь ему. Как помочь человеку, который не дает это сделать. И самой при этом не сойти с ума. Потому что она чувствовала — у нее опускались руки. Карин расправила бумажку, на сколько это было возможно, и постучалась в кабинет, отрезая себе возможность трусливого бегства.

***

Над Руконгаем темнели быстро набегающие тучи. Уже по-летнему теплый июньский ветерок набирался непонятно откуда взявшимся холодом и силой. Сдувал засохшие цветы с одинокой могилы на холме. Могилы, которая возвышалась над землей уже не первую неделю. Тоширо не мог пошевелиться. Он не верил. Он просто не мог поверить. Внутри него все задрожало. Как же так? Как так? Как все было так хорошо и в моменте стало так невероятно плохо? Ничего ведь не предвещало… Нет, нет, ну так не бывает, не бывает же, это, наверное, какая-то ошибка, он ошибся двором или домом, или вообще районом, точно, конечно, ошибся дорогой, которой ходил много лет подряд, не сбиваясь ни разу, ошибся, ошибся, это все ошибка… Противный скользкий голос пустого снова молчал, но Тоширо не мог порадоваться этому. Он окоченел. Замер вне времени и пространства. Не как перед обмороком. Не как жертва перед хищником. А в попытке остановить время не только в себе, но и вокруг себя. В попытке замедлить быстрый ход Земли вокруг своей оси, остановить мгновение и каким-то чудом выяснить, что, разумеется, ему все показалось. Что это недоразумение. Что угодно, только не правда перед глазами. Поэтому Тоширо замер. Все внутри него замерло в этом страшном моменте осознания, замерло, заледенело в жалкой надежде на то, что когда все отомрет, происходящее вдруг окажется неправдой. Он не мог пошевельнуться. Не мог отвести взгляд, хотя очень хотел. Не мог думать, хотя очень хотел. Думать о чем угодно, паниковать, горевать, негодовать — думать. Только бы не смотреть на серый камень могилы, только бы не видеть его. Но Тоширо продолжал стоять. Продолжал не думать. Продолжал смотреть. Видеть. Осознание ледяными волнами боли пока только осторожно, на пробу, лизало его ноги, но вскоре захлестнет его по пояс, а потом — унесет с головой на самое дно. И Тоширо не выберется. Не сможет. Один — не сможет. Его окаменевшее лицо треснуло, когда за спиной раздался до боли в груди знакомый голос, сначала попробовавший назвать его старым раздражающим прозвищем. — Ши… Тоширо? — быстро поправила себя Хинамори, пока осторожно приближалась к нему. Он уже не обращал внимания на это. Какая ему сейчас разница, как к нему обращаются? Тоширо обернулся и внутри ребер тяжело екнуло сердце. Лейтенант Хинамори? Какой еще лейтенант? Какие обиды, какие ссоры? Нет, нет, это же она, его добрая любящая сестренка Момо, единственная из их дружной и несуразной, смахивающей на семью, троицы, которая жила на этом холме много лет, оказалась рядом так вовремя. Плевать на обиды, плевать на ссоры. Над ними нависло общее горе, и Тоширо просто был рад, что ему было с кем это горе разделить прямо сейчас. Он хотел отозваться, но его губы непроизвольно сжались в тонкую дрогнувшую линию, боясь выпустить наружу лишь жалкий всхлип. Момо без лишних слов быстро подбежала к нему и крепко обняла, опуская его голову себе на плечо, стоя на одних цыпочках и еле дотягиваясь до него, но изо всех сил пытаясь самой стать маленькой, но опорой. Она никогда не обнимала его так раньше. Раньше это были надоедливые, удушающие объятья, интересные только ей, это было бесконечным влезанием в его личное пространство и игнорированием его отнекиваний, которые были притворными лишь наполовину. Сейчас же все было иначе. Объятья были не удушающими, а теплыми, обволакивающими, такими, которые словно одеяло в далеком детстве — спасали от грозы. Не надоедливыми, а остро необходимыми, нужными в момент такой сильной печали, что от нее подкашивались ноги. Он почти сам попросил об этом, почти сам уткнулся в знакомые маленькие плечи, почти сам упал в заботливые руки. Руки, одна из которых была занята… цветами? Взгляд Тоширо зацепился за букетик белых цветов. Вперился в нежные поникшие бутоны, они словно знали, что их несут не на праздник, не для чьей-то радости. А для горести. Мышцы во всем его теле в миг окаменели. Он как-то деревянно отстранился от лейтенанта Хинамори, медленно оттолкнул ее от себя на расстояние вытянутой руки, игнорируя ее вопросительный взгляд. Он неотрывно смотрел на белые цветы, висевшие в ее руке и ждавшие, пока их положат на могилу. Мысли скачкообразно перепрыгивали с одной его извилины на другую, приводя его из раз в раз к одному и тому же выводу. И с каждым разом этот вывод нравился ему все меньше, злил его все больше. Когда Тоширо наконец смог перевести глаза на Хинамори, они пылали яростью и разочарованием. Момо несколько секунд смотрела на него удивлено, не понимая такой резкой перемены настроения, но затем прочитала в его взгляде всю логическую цепочку его размышлений и стыдливо попробовала спрятать скромный, но красивый букет за спину. Опустила глаза в землю, снова медленно, но верно покрывающуюся инеем, как до ее прихода. Тоширо потребовались все его силы, что сохранить голос ровным, а не дребезжащим от гнева. Он еле разогнул сжатый кулак, чтобы указать пальцем на цветы. Неотрывно следил за каждой клеточкой на ее занавешенном челкой лице. — Ты знала? — прохрипел Хитсугая сжатым от эмоций горлом. Хинамори молчала. Он тяжело сглотнул, пытаясь протолкнуть ярость поглубже, чтоб она не мешала говорить. — Ты знала, — утверждение, а не вопрос. Снова молчание в ответ. Никаких возражений, оправданий. Да. Знала. Ветер усилился. — Ты знала, — Тоширо громко втянул воздух носом, — и ничего мне не сказала. Знала, что…, — он запнулся, не в силах сказать о смерти любимой бабушки вслух. Вместо этого повторил: — Знала, и не сказала мне. Они долго молчали. Он смотрел на нее, она — на землю под своими варадзи. — Как давно…? — Почти два месяца, — прошептала она, все еще не поднимая глаз. — Два месяца…, — неверяще повторил Тоширо. У него земля уходила из-под ног. Тучи стали гуще, темнее. Из-под ее волос донеслось тихое: — Прошу, прости меня, Тоширо, я… — Для тебя — капитан Хитсугая! — сдавленно гаркнул он, не пытаясь вести себя терпимо и вежливо. Не в этот раз. Только не в этот раз. Момо снова испуганно замолкла. Она могла быть остра на язык, но когда дело доходило до реальных ссор и разборок, прятала голову в песок, не в состоянии выдавить из себя хоть что-то стоящее. А он все смотрел и смотрел, выжидая ее следующей попытки оправдаться. Хинамори резко вскинула голову и со всей твердостью взглянула на него в ответ. — Это ради твоего же блага. Тоширо в шоке поперхнулся едкими словами, которыми собирался ей ответить, не веря своим ушам. Ему показалось, что он с ума сойдет. Всякие возражение, крики, обиды моментально застряли в горле от такого высказывания. — Ради моего же блага? — тупо повторил Хитсугая, отказываясь верить в то, что Момо правда могла сказать такую вопиюще наглую глупость. — Ты это сейчас серьезно? — уголок его губ дернулся в нервном смешке. Показались редкие снежинки. — Да, абсолютно! И не смотри на меня так, я понимаю, как это выглядит, но…, — видно было, как она разрывается, как пытается сказать что-то еще, но глотает слова, в итоге говоря лишь сухое: — но так было нужно! — Нет… нет, ты не можешь говорить это всерьез. Ты издеваешься… — Тоширо, молю, прости меня, но я правда считаю, что так было лучше… — Нет, ты точно издеваешься надо мной! — в конце закричал он, напугав ее. — Кому лучше? Кому от этого лучше, мне что ли? Похоже, что мне сейчас лучше, а?! — Я хотела найти подходящий момент и рассказать потом, когда… — Когда?! Какой, к черту, подходящий момент, Хинамори, у меня умерла…! — он прикусил язык, не желая говорить о смерти близкого человека. — Что, нашла идеальный момент? Вот сейчас, да? Сейчас прям идеально! Лучше не придумаешь! — яд сочился из каждого его слова. — Если бы я сказала сразу, кто знает, что бы с тобой случилось! — А что со мной могло случиться? Что ты несешь вообще! — Тоширо, пожалуйста, успокойся, не нервничай — она подняла руки в примирительном жесте, и от этого ему окончательно снесло башню. — Какое еще, блять, «успокойся»! Какое, нахуй, «не нервничай»! Я что, похож на невротика, на психа, чтобы зауськивать передо мной и просить успокоиться?! — Тебе нельзя слишком сильно переживать…! — С чего это нельзя?! У меня… она…, — Тоширо глотал воздух всякий раз, как пытался выговорить это и все равно не мог. — Я имею право сейчас злиться и психовать, имею полное право! И я не собираюсь успокаиваться! — Тоширо, прошу тебя! — она вскинула руки, отбросив букет в сторону, чтобы убрать его с глаз Хитсугаи. — Тебе нельзя нервничать, понимаешь?! — Да с чего ты взяла это! — Потому что я знаю! Он замер. Дернул головой, словно не расслышал. — Знаешь что? — медленно спросил он. Момо заметно прикусила щеки, ругая себя за оплошность. Хинамори замялась, все ее тело словно застыло, пока она искала ответ. — Неважно, — нашлась она. — Ничего конкретного, — тут же начала оправдываться. Она что-то скрывала. — Откуда…? Тоширо не успел спросить, не успел подумать как следует, как Хинамори уже перебила его и продолжила: — Я просто знаю, что тебе плохо! Что с тобой что-то происходит, что-то ужасное, а мне ты не рассказываешь! Я подумала, что будет лучше не тревожить тебя лишний раз, что у тебя итак много проблем… — Все со мной нормально! Их одежда громко хлопала тканью, колыхаясь на сильному ветру. — Если бы это было правдой, ты бы не ходил белый, как смерть, и такой потерянный, словно и правда из мертвых восстал! — Это в любом случае не твое собачье дело! Деревья вокруг уже загибались от ветра. Снежинки превратились в хлопья снега. Стоять на улице и дальше было просто невозможно, ветер сбивал с ног. — Так теперь ты признаешь, что у тебя не все хорошо?! Что тебе плохо, что ты скрывал это от меня?! — Момо закрывала голову руками от бушующего ветра и старалась яростно перекричать его свист. — Да! Да, я не в порядке! Да, у меня проблемы, большие проблемы, но знаешь что? Это тебя не касается! И это не давало тебе право скрывать… — он сжал зубы, но все-таки не смог удержать страшных слов, которым точно придется поверить, как только они вылетят из его рта: — скрывать от меня смерть бабушки! Налетела настоящая пурга. Колючие снежинки больно царапали щеки. Хинамори пыталась прикрыться от нахлынувшей метели неконтролируемых эмоций Тоширо. — Тоширо, пожалуйста, возьми себя в руки! — взмолилась она. — Я понимаю и разделяю твое горе, поверь мне, я очень….! — Если ты понимаешь, то какого хера ты скрыла это от меня! Какого хера скрыла от меня смерть бабушки, смерть женщины, которая воспитала меня, вырастила, которая заменила мне семью! Какого хера ты это сделала?! — он не следил за словами, уже не очень следил за смыслом, он вообще уже потерялся в разговоре. Логика исчезла, желание вернуть трезвость ума — тоже. Остались только гнев и печаль, самая жгучая и опасная смесь, разрушающая Хитсугаю по клеточкам. Хинамори что-то увидела на его лице, в нем самом, ее глаза широко раскрылись в ужасе. — Тоширо! — она хотела бы броситься к нему, но лишь усиливающаяся метель не подпускала ее, на каждый ее шаг вперед отбрасывала на два назад. Он не слышал, не слушал, никак не мог посмотреть на нее, он был как заведенная игрушка, которая должна была работать, пока не сломается. — Как ты могла?! — по его лицу что-то текло и тут же замерзало, но Тоширо не обращал внимания. Его разум был застелен пеленой горя, которое все это время кое-как умещалось в вазе его страданий, но сейчас полилось через край, через трещины и дыры. — Как ты могла так поступить со мной?! За что?! Почему ты не дала попрощаться с ней?! Почему не сказала?! Почему?! Почему?! В какой-то момент, Тоширо не заметил, в какой, он сорвался на безудержный крик, на вопль, в котором смещалось все: копившаяся в нем почти целый год высушивающая усталость, отсутствие каких-либо надежд, невысказанные слова и обиды, страхи и горести, которые он хранил в себе, изо всех сил не выпуская наружу, прятал, утешая себя лишь тем, что все это рано или поздно закончиться, лелеял глупую надежду на хороший конец, и все это по капле собиралось в нем уже год, нет, больше, уже десяток лет, еще с предательства Айзена, войны, еще одной войны, битва за битвой без передышки, одни лишь смерти вокруг, и вина, вина, страх и запрет показывать это, нельзя, надо ведь быть сильным, капля за каплей, капля за каплей… Смерть женщины, которая превратила его жалкое существование в Руконгае в жизнь, которая показала любовь и заботу, которой он обязан всем… Это стало последней каплей. Тоширо казалось, что он сейчас разорвется на куски. Этого было слишком много. Слишком много чувств, слишком много эмоций. А его тело слишком слабо, слишком несовершенно, чтобы все это в себе уместить. Он стоял в эпицентре вьюги и задыхался от множества чувств, выкрученных на максимум в панели управления его души, и вопил. Просто доставал вопль из самых недр своего существа и давал ему выход, не в силах остановиться, не в силах успокоиться, не в силах сделать что-либо кроме как кричать. И он кричал и кричал, содрогаясь от всего и сразу, кричал… Пока окрашенный снегом в белый мир вокруг не потемнел, не закружился, пока не пропало лицо Момо, пока не заболела грудь, а за ней и все тело, пока не подкосились ноги. Пока Тоширо не сделал короткий сиплый вдох и так и не смог выдохнуть, падая на промерзшую землю.

***

Они ничего не говорили. Не смотрели друг на друга. Очень долго. Снег быстро растаял, небо очистилось и снова сияло чистой голубизной и слепящим солнцем. Ничто не напоминало о внезапной снежной буре, словно ее и не было. Только земля над могилой бабушки была слегка влажной и из нее, покачиваясь, торчали белые цветы. У Тоширо не было сил ни на что. Он просто лежал за спиной у сидящей с краю веранды Момо и бездумно смотрел в потолок, на котором когда-то считал полоски, засечки, дырочки поздними ночами, чтобы уснуть. Обычно его бы снедал стыд. Вина. Неловкость. Все-таки, она дотащила его с земли в дом, видела его срыв, вытерла с лица, шеи и черт знает, откуда еще, чужую черную рейши, липкие следы которой он все еще ощущал то тут то там. Но сейчас ему было все равно. Плевать. Он был высушен, так же, как та сраная сушеная хурма, которую без конца ел Ичимару. Как люди едят такую гадость… Тоширо скосил глаза вбок. Хинамори все сидела, сгорбившись, спиной к нему и смотрела на могилу. А может, вдаль. А может, как и он, — никуда, в общем-то, не смотрела, точнее смотрела, но ничего не видела. Да и какая ему, в целом, разница. Он устал. Хинамори слегка подняла голову. Чуть повернула в его сторону, назад, совсем немного. Буквально пара миллиметров. Повернулась обратно. — Прости меня, Тоширо. Если сможешь, умоляю, — прости. Он тоже поднял глаза обратно к потолку, не уверенный, что вообще хочет ее видеть. — Ладно, — тихо сказал он, понятия не имея, правда ли собирался ее простить или нет, злился он на нее вообще или нет. Ему было плевать, и он хотел, чтобы этот разговор, этот день побыстрее закончился. Чтобы его оставили в покое. — Я правда думала, что так будет правильно. Правда хотела как лучше. Но, видимо, мы ошиблись. Тоширо лишь что-то бездумно промычал в ответ. Нахмурился. Ему не послышалось…? Он резко повернул всю голову к Момо. — «Мы»? — переспросил он. Она замерла, кажется, даже перестала дышать. — Кто «мы»? — отрывисто, по слогам глухо спросил Тоширо. Она старательно не смотрела на него. — Хинамори, — только когда в его голосе прозвучала необтесанная сталь, Момо обернулась в его сторону. — Давай-ка вернемся к вопросу о том, откуда ты вообще узнала о моей проблеме, — вкрадчиво начал Тоширо, тут же меняя тон: — Кто тебе рассказал?

***

Карин все-таки сбежала от психолога. Не сразу, конечно. Она нашла повод, вполне веский — терапевт говорила то, что Карин не хотела слышать и принимать, и она ушла. Да, по-детски вышло. Но Куросаки успокаивала себя тем, что это значило, что время еще не пришло. Не готова она еще была, чтобы кто-то рылся в ее грязном белье и пытался помочь понять, почему оно грязное и как его отмыть. Поэтому Карин слегка понуро вернулась домой. Что-то гнало ее туда быстрее, какое-то снедающее в груди чувство, которое она, как уже стало привычно за эти месяцы, выбирала игнорировать. Она со звоном повесила ключи в ключницу. Зашуршала пакетами из магазина. — Я дома! — крикнула она, ожидая прихода Тоширо и помощи донести тяжелые продукты до кухни. Ответом ей послужила тишина. Куросаки задумчиво хмыкнула, разуваясь и заодно прикидывая, где мог быть Тоширо. Сегодня у него был выходной, и она ожидала, что он останется дома, так как все равно не любил выходить лишний раз на улицу в такую жару. Но дома его явно не было. Карин проверила телефон. Вроде, он ей ничего не писал, не звонил. Она погасила на мгновение вспыхнувшее беспокойство, потому что, очевидно, не было для этого никаких, абсолютно никаких причин, и отложила телефон, вместо этого взявшись за сумки и самостоятельно дотащив их до кухонного стола. Как раз в этот момент в дверном замке застучала вторая пара ключей. Карин оставила покупки не разобранными и поспешила обратно в коридор, чтобы встретить Тоширо. И, никак не в состоянии отделаться от стягивающегося узла плохого предчувствия в глубине ее живота, встала в проеме. Тоширо почти беззвучно повесил ключи. Долго не поворачивался к ней, когда она стояла в проходе уже минуту. Не поздоровался, не повернулся. Куросаки обеспокоенно пробегалась по нему глазами. Он был весь какой-то помятый, уставший, напряженный. — Что-то случилось? — осторожно спросила Карин, чувствуя, как по воздуху расползается иней. — Я был в Руконгае, — как-то невинно начал он, поворачиваясь к ней. — И что там...? — Я решил навестить бабушку, — его губы дернулись в нервной улыбке против его воли, когда Карин переменилась в лице. — А оказалось, что навещать-то мне больше... некого. Она молчала, пытаясь придумать, что сказать, и пришла к выводу, что сказать ей нечего. То, что она совершила, непростительно, но она считала свои действия правильными. — Что, ничего не скажешь? — Тоширо все еще звучал надломлено, в голосе слышалась влага слез. — Даже оправдываться не будешь? — Не буду, — сглотнула она. — Мне нет оправдания, и я это понимаю. И я не имею права просить у тебя прощения. Он хмыкнул, не сводя с нее взгляда, в котором теперь, помимо гнева и горя, тускло светилось разочарование. — Вот как? — только и выдавил он. Карин нервно сжала пальцами края рукавов косоде, чувствуя себя сидящей на пороховой бочке и готовясь выдать все как на духу. — Я очень сожалею, Тоширо, — шепотом начала она. — Правда, очень сожалею твоей утрате. И мне жаль, что мы с Хинамори это от тебя скрыли. Это было несправедливо по отношению к тебе. — Да, было. — Но я, — она нервно набрала полную грудь воздуха, — все еще считаю, что мы поступили правильно. — Ну ничего себе, — его ответ был максимально безэмоциональным и уставшим. — Это ведь ты передал мне слова Маюри! — продолжила она уже активнее, менее уверено, поэтому более громко, как бы нападая первой. — Что твое состояние напрямую зависит от твоего спокойствия, что каждая нервотрепка может буквально убить тебя! Ты тогда был на грани, я не могла...! Узнай ты тогда, ты же мог..., — она помотала головой, отметая прочь все неподходящие формулировки. Вот только подходящей для такого случая не существовало. Карин выдохнула, пытаясь вернуть спокойствие: — Я хотела как лучше. — Вау. Прям слово в слово вы говорите. Репетировали? Как лучше вы хотели, да? Ну что, сильно лучше вышло?! — он наконец повысил голос. — Да, потому что иначе ты бы просто убил ее! — закричала в ответ Карин, больше не сдерживаясь. — И тогда было бы еще хуже! Ты понимаешь, Тоширо, что даже мне иногда физически тяжело находится рядом с тобой?! Что уж говорить про старую больную женщину! Ты бы переволновался, твоя реацу вышла бы из-под контроля, и она бы просто замерзла насмерть прямо у тебя на глазах! Тогда ты винил бы себя еще больше, чем сейчас! Ты бы сгрыз сам себя с потрохами. Мы лишь выбрали меньшее из зол, — устало выдохнула она. — Да. Выбрали, — процедил сквозь сжатые зубы Тоширо. — Спасибо, что выбрали за меня. — Ты тогда был еще нестабильнее, чем сейчас! Кошмары, головные боли, галлюцинации, бессонница! Хочешь сказать, все это никак не отразилось на тебе тогда, что ты бы нормально воспринял ее болезнь, а потом и уход?! — Конечно нет, так, как сейчас ведь гораздо лучше! Лучше, когда от меня все скрыли, когда я узнал все сам, случайно, когда все уже слишком поздно! По мне ведь видно, что сейчас я воспринял все лучше, чем мог тогда, да?! — А что еще мне нужно было делать, когда я узнала о болезни твоей бабушки? Рассказать тебе? Чтобы ты в кому впал или вовсе скопытился?! — Как минимум сохранить мою проблему в тайне, как я и просил, а не трепаться об этом со всеми подряд! Ты с таким же успехом могла бы пойти и написать статью об этом в Вестник Сейрейтея, чего мелочиться-то?! — Хинамори не кто-то чужой, она тебе как сестра, ты сам говорил об этом! Она так же, как и все мы, хочет тебе помочь! Она пришла сюда вся зареванная, потому что хотела рассказать тебе о беде! А я-я… да, признаю, совершила ошибку, разболтала обо всем, и мне стыдно, поверь, очень, но и ты меня пойми…! — Да какая разница, кто она мне! Я не хотел, чтобы она знала! Я вообще не хотел, чтобы кто-либо знал! Вот скажи мне зачем, нахрена ты ей все рассказала?! — Да потому что я не могу так больше! — сорвалась Карин. — Мне даже поговорить здесь не с кем! Ты можешь выговориться кому угодно, но сам выбираешь молчать в тряпочку и ждать, пока эмоции выплеснутся из тебя, как из сломанного крана. А я хочу поговорить с кем-то, хочу, но не могу! Ты не думал, что мне одиноко? С тобой все вокруг возятся, в том числе и я, все хотят тебе помочь, а как же я?! Я тут, можно сказать, совсем одна! Тебя, считай, и вовсе нет рядом! Я здесь никого не знаю, ни с кем не близка, а единственный мой по-настоящему дорогой человек здесь хочет умереть, отвергает всякую попытку помочь, словно не хочет жить! — Потому что я правда не хочу так жить! — И что прикажешь мне с этим сделать?! — она завопила, переходя на визг в конце, надорвав легкие. — Ничего! Сколько раз мне повторять тебе, чтобы ты ничего не делала?! Но не-ет, у тебя же шило в жопе, ты продолжаешь лезть, куда не просят! Со мной все возятся? А я разве просил об этом?! Не помню, чтобы я где-то кого-то умолял о таком внимании к моей персоне, наоборот, я хочу, просто мечтаю, чтобы все от меня отстали! Я не нуждаюсь в помощи каждого встречного-поперечного, не нуждаюсь в жалости! И я не нуждаюсь в том, чтобы за меня принимали решения! Я сам в состоянии держать себя в руках! А теперь оказывается, что я без пяти минут либо агрессивный убийца, который бы задавил духовным давлением собственную бабушку, либо больной псих, который начнет сдирать с себя кожу ногтями при малейшем волнении! — Ты просто даже не понимаешь, как это все есть со стороны! Не понимаешь, что когда я говорю, что с тобой тяжело было быть рядом, это было правда тяжело. — О да, давай, объясни мне, как тебе тяжко пришлось! Тяжело не просыпаться каждую ночь от кошмаров или мигреней, тяжело не радоваться, что вообще проснулся, но потом понимать, что и не спал толком, и так изо дня в день, из недели в неделю, месяцы тянутся, а ты потихоньку сходишь с ума! Давай, расскажи мне, как тяжко тебе жить и не знать о бессоннице, а потом о нескольких сутках беспрерывного сна, после которого ты все равно как раздавленный олень на дороге! Как тяжело тебе, наверное, не подвергать сомнению каждую свою мысль, задаваться вопросом, точно ли это ты подумал, а не за тебя какая-то хрень, разъедающая твой внутренний мир, твой дзампакто, твою душу! Объясни же мне, как тебе тяжело жить и знать, что этот день точно не станет твоим последним! — А я объясню! Я объясню тебе! — отчеканила Карин. — Конечно, это ты у нас умирающий лебедь, весь такой бедный и несчастный, и я, вероятно, не могу так говорить, но знаешь, как сложно жить с этой подыхающей птицей, ухаживать за ней, когда она слишком гордая для помощи? — ее голос повышался с каждым словом все больше и больше, пока она полностью не перешла на крик. — Знаешь, как тяжело просыпаться по ночам от твоих воплей, когда сердце кровью обливается, а ты говоришь, что все в порядке? Знаешь, как тяжело каждый чертов раз вытягивать из тебя хоть капельку информации о том, как ты себя чувствуешь, для тебя же, чтобы тебе же хоть как-то помочь, а ты в ответ постоянно врешь? А если и говоришь правду, то как будто делаешь одолжение мне, будто мне больше всех надо! Знаешь, как сложно стоять рядом с тобой, когда на тебя накатывает злость ни с того ни с сего? Как страшно рядом с тобой в эти моменты? Как я действительно какой-то частью себя боюсь, что попадусь под горячую руку, пусть и не тобой ведомую? Я уже молчу про быт, который полностью лег на меня, притом что я также работаю, как и ты, и теперь даже больше! Ты думаешь, ты один в этом доме потерял сон, потерял покой? Думаешь, я сладко сплю по ночам, зная, что ты где-то ворочаешься и мучаешься, а меня утром ждет настоящий ад? Думаешь, я не устаю от этого? Я совсем одна все на себе тащу! Из кожи вон лезу ради тебя, чтобы помочь тебе, и все это ради того, чтобы все мои старания либо отвергли, либо смыли в унитаз со словами, что ты не хочешь так жить?! А я, думаешь, хочу?! Думаешь, я об этом мечтала всю свою жизнь?! Я устала, Тоширо, не меньше твоего — устала! — Так уходи, раз со мной так плохо! — это были его последние слова, страшные слова, ревом разнесшиеся по вмиг затихшему и темному дому. Слова сорвались с его языка, и все тут же кончилось. Их эхо все еще гулко ходило вдоль стен. Тоширо моментально переменился в лице, когда понял, что он сказал, словно сам услышал это впервые, словно он не хотел этого говорить, даже не думал. Карин видела, как по нему пробежалось сомнение, страх, сожаление, желание взять эти слова назад в ту же секунду, но слово не воробей. Он все сказал. Она все услышала. Карин поджала губы, чтобы не разреветься. — Нет…, — неуверенно прошептал он, пробуя сказать что-то еще, что-то, что спасет ситуацию, вернет все как было, но таких слов просто не существовало. — Хорошо, — хрипло пресекла она его попытки. — Я уйду. Она развернулась на пятках и быстро поднялась на второй этаж. Влетела в их спальню, судорожно переворачивая все дрожащими руками в поисках Рюсей-но-Икари. Сдержать слезы все же не вышло, они градом покатились по щекам, стояли комом в горле. Тяжелые всхлипы пару раз все же вырвались из ее груди. Карин пришлось прижать руку к губам, чтобы не допустить больше этих позорных жалких звуков. Позорных и жалких теперь. Раньше перед Тоширо можно было плакать. Теперь — нельзя. Нельзя показать, как ее это задело, как обидело, как больно он ей сделал. Нельзя показать, что он нашел слабое, болезненное и ничем незащищенное место в ее броне, которую она сознательно снимает перед ним. Время надеть ее обратно. Потому что теперь, раз он ударил в одну прореху, то ударит и по остальным, а он знает их все. Она рассказала. И теперь жалела об этом. Она предала его доверие. И он сделал то же самое. Карин проглотила слезы, вытерла все еще мокрые глаза и лицо. Нашла наконец дзампакто, схватила и пошла обратно, ничего больше не взяв. Она спускалась по лестнице с бесшумной яростью и обидой, где-то на задворках своего сознания допуская маленькую, тихую мысль… а может, она погорячилась? Они оба на взводе, и не стоит принимать его слова близко к сердцу, а нужно просто переждать бурю и спокойно все решить? Может, стоит остаться? Она ведь и правда виновата. Она скрыла от него болезнь его бабушки, ее смерть. Из-за нее он не попрощался с человеком, который его вырастил, из-за нее у него больше никогда не будет возможности поговорить с бабушкой в последний раз, из-за нее конец жизни этой женщины навсегда останется висеть оборванным, так и не опущенным в воду концом перед Тоширо. Может, он прав, и она просто демонизирует его состояние. Может, демонизирует его самого. Может, он бы справился. Может, ничего страшного бы не случилось. Может, это было не для его блага, а для оправдания ее самой. Может, Карин сделала это, чтобы дать ему повод. Повод разочароваться в ней, прогнать ее, отпустить ее. Потому что сама она никогда не ушла бы. Ее шаги замедлились. Она ведь не хотела уходить. Не хотела оставлять его. Она любила его. Но как же сложно было любить его сейчас. К концу лестницы Карин уже почти остановилась, оттягивая момент принятия решения до последнего. Но вот показался его силуэт в темнеющем коридоре и времени на размышления не осталось. Она подняла на него глаза, ожидая увидеть сожаление, услышать извинения, мольбу остаться, потому что он был готов на все это еще до того, как она убежала наверх. Она и сама была готова разрыдаться мольбой о прощении перед ним. Но увидела лишь искаженное страхом лицо, направленное на его дрожащие руки. Карин проследила за его взглядом и потеряла дар речи. Возглас застрял в ее горле. Одна из его рук была неестественно искривлена и исчерчена черным ниточками нервов и такими же черными точками и звездочками рецепторов, которыми они оканчивались в коже. Рука вся дергалась, словно пыталась действовать сама, со своим разумом, не слушаясь Тоширо. Иначе он бы не стискивал свое запястье до побелевших костяшек, пытаясь удержать чужую силу. Он заметил Карин и прижал руки к груди, пряча от нее темные метки. Куросаки сбросила меч и быстро приблизилась, надеясь рассмотреть проблему поближе. Вся ссора, все сомнения тут же вылетели из ее головы — потом, все потом. Только страх за любимого остался занимать ее мысли. — Дай посмотрю, — попросила она дрогнувшим голосом. — Нет, — он замотал головой. — Тоширо, дай я взгляну! — Нет. Не надо, лучше не надо. Знаешь, что? — тихо сказал он. — Тебе и правда лучше уйти. — Тоширо... — Уходи! Ради своей же безопасности, прошу, уходи! — Ты знаешь, что я никуда не уйду, я не брошу тебя в таком виде! — Ты права. Ты не уйдешь, — в его глазах зажглась решимость. — Я сам. Он резко развернулся к двери, намереваясь открыть ее и исчезнуть в вечере, быстро сменяющимся ночью, но Карин впечаталась в его спину, удерживая, пытаясь остановить. — Нет, не уйдешь, никуда ты не пойдешь в таком состоянии, не пущу! — ее руки сплелись с его ладонями и прижали их к его телу в попытках не дать ему коснуться ручки двери. Он вырывался, но с большим трудом и слабо, чтобы его резкое движение не задело ее. — С ума сошла?! Отойди от меня, Карин, отойди! — он наконец смог высвободиться из ее хватки, но она обогнала его и прижалась спиной к двери, отсекая ему путь. Их громкое восстанавливающееся дыхание рубило тишину. Они сверлили друг друга злыми, горькими взглядами. И уставшими. — Дай мне уйти, Карин, — прохрипел Тоширо. — Ага, щас, разбежался. Еще че сделать? — рявкнула она в ответ. — Может мне еще любезно дать тебе умереть где-нибудь там?! — Карин, ты не понимаешь... — Все я понимаю! Ты боишься, что пустой причинит мне вред. Но мы уже знаем, что он не может мне ничего сделать, я в безопасности! — Он не может, но я могу! — отчаянно прокричал Тоширо. Она уставилась на него. — Ты была права, когда сказала, что я невменяем… Во всем права, я действительно… Я могу..., — он схватился нормальной рукой за голову, уводя испуганный взгляд в сторону. — Он может заставить меня сказать то, что я не хочу говорить. Кто знает, как далеко это сможет зайти? Что еще он сможет заставить меня сделать? Я не хочу, чтобы снова моими руками..., — он закачал головой, зажмурившись, но вдруг замер. — Моими руками..., — шокировано и тихо повторил Тоширо, смотря на свои ладони, словно они были чужими. Карин поняла, что происходит, за секунду до. — Моими руками... опять... опять..., — он начал беспорядочно шептать, не отрывая глаз от своих рук, боясь, что прямо сейчас они вновь перестанут слушаться его. — Я не хочу... не хочу... Его взгляд метнулся в сторону. Слишком быстро, чтобы Карин поймала в этом взгляде мысль. В следующий миг Тоширо заносил сверкающее лезвие Хьеринмару над своей рукой. Карин с глухим криком бросилась к нему, хватая его за руки и удерживая их на месте, прекрасно понимая, что ее физических сил никогда не хватит против него, даже сейчас. — Что ты делаешь?! Перестань, остановись сейчас же, прошу тебя! — в ужасе завизжала она, боясь, что он правда что-то с собой сделает. — Я не хочу..., — все повторял Тоширо. — Я не хочу, чтобы моими руками снова причинили кому-то боль. Я не хочу, чтобы моими руками причинили боль тебе и всем, кого я люблю. Я уже лишился шанса в последний раз поговорить с бабушкой из-за возможности такого исхода. И я не хочу оставлять даже малейшей вероятности этого, — он посмотрел ей в глаза, и осмысленность и железная решимость в его взгляде напугали ее гораздо больше, чем могла бы истерика и паника. Тоширо с силой зашептал: — Да я лучше руки себе отрежу, чем оставлю хотя бы шанс того, что этими руками тебе или еще кому угодно сделают больно. Карин еще мгновение смотрела на него, потом зажмурилась, пытаясь остановить накатившие слезы, вывернула его руку с мечом, заставив его пальцы выронить рукоять, и наклонила его, прижала его голову к своему плечу, обнимая. Вокруг его головы засветился зеленый обруч кидо — Карин пыталась охладить его разум, чтобы хоть немного облегчить боль, которая наверняка пульсировала под сводом его черепа. Наверняка, это были навязчивые мысли, чужие мысли, не его мысли, наверняка, не мог Тоширо сам… не мог же...? Она долго не могла найти слов. — Тоширо, ты гораздо сильнее, чем ты думаешь, ты себя недооцениваешь. Даже без обеих рук ты все еще сможешь очень многое, — Карин не была уверена, что говорит правильные вещи, но больше ничего в голову ей не приходило. — Даже если... — только «если»! — тобой и правда овладеет воля пустого, то отрезанные руки ничем не помогут. Он заторможенно отстранился. — Ты права. Если я хочу обезопасить тебя и окружающих, то этого будет мало. Тоширо рефлекторно посмотрел в сторону, но тут же уставился под собой, не желая, чтобы Карин поняла его мысли. Но она увидела этот взгляд. Увидела, куда он был направлен. И она все поняла. Ей потребовались вся ее воля и любовь к Тоширо, чтобы не ударить его прямо там. Чтобы самостоятельно не переломать ему руки, лишь бы он этими руками уже ничего не сделал себе. Потому что он смотрел на свой меч, лежащий на полу между ними. И Карин знала, о чем он думал. — Ты совсем с ума сошел что ли?! — ее голос звенел у нее самой в ушах, так истошно она кричала. — Умереть хочешь, да?! И по-твоему это как-то решит проблему?! По-твоему, так кому-то будет лучше, так будет лучше мне и вообще всем вокруг?! — она пыталась поймать его взгляд, но ей это не нужно было, чтобы понять, что она попадает в самую точку, и она ненавидела Тоширо за это. Он не смотрел на нее, лишь слегка повернул голову еще в сторону. Подставляя щеку. Она уже собиралась разразиться тирадой, кричать, плакать, пока голосовые связки не откажут, но Тоширо наконец поднял на нее глаза. У нее сперло дыхание. Она узнала этот взгляд. Такой же был у Такеши в тот день. Нет. — Карин…, — начал он. «Карин...», — точно так же начал Такеши. Нет. Нет, нет, нет, пожалуйста, нет. Его губы зашевелились, но она ничего не услышала из-за зашумевшей в ушах крови. Ей и не нужно было его слышать. Она знала, что он хотел сказать. То же самое, что и Такеши в тот треклятый день. «Я так больше не могу.» Вот только когда она потеряла Такеши после этих слов, то в глубине души понимала, что еще сможет увидеть его здесь, в Обществе Душ. Если она потеряет Тоширо, то потеряет его навсегда. Он молча смотрел на нее. Карин больше не могла смотреть на него. Она лишь окинула невидящим взором их прихожую, пытаясь зацепиться за что-то глазами, а потом и мыслями, но безуспешно. Без сил упала на небольшой диванчик рядом с генканом. Надо же, они купили его всего полгода назад, а прошла как будто целая жизнь. Они даже предположить ведь не могли… Тоширо немного постоял над ней. Она больше чувствовала, нежели видела, как он пытался положить руку на ее плечо, сказать что-то, но всякий раз одергивал себя, и в итоге просто тихо сел рядом с ней. Они оба смотрели на Хьеринмару. — Обещай мне..., — хрипло сказала Карин. — Обещай, что не сделаешь этого. — Карин... — Обещай! Тоширо молчал. — Блять, — с дрожью прошипела она, все еще не смотря на него, как и он — на нее, — обещай мне. Тоширо молчал. Долго. Слишком долго, чтобы его еле слышные слова в итоге что-то значили. — Хорошо. Я обещаю. Карин закрыла лицо руками и зарыдала.