Not Alone

Она ушла. Она все-таки ушла. Тоширо не знал, куда и как надолго, но Карин ушла. Ушла. Ничего с собой не взяв. Ушла в чем была, с красными опухшими от слез глазами, только дзампакто свой подобрала с пола. И отключила телефон. Он все равно не собирался звонить. Так будет лучше всем. Ей так будет лучше. Без него.

***

Затхлые седзи никогда не использовавшейся комнаты казармы с трудом отъехали в сторону. Карин тупо уставилась в темноту помещения, которое является ее официальным домом, раз она шинигами четвертого отряда. Здесь она должна была жить с самого начала. Жила бы, если бы была одна. Если бы не было Тоширо. Если бы не было их. То есть, как сейчас. Ее теперь сухие до скрипоты глаза болезненно зажмурились в попытке предотвратить новую волну слез. Она судорожно вздохнула, проглатывая горечь печали и стыда. Закрыла двери за собой, оставшись в полной темноте. Одна. В кромешной же темноте Карин нащупала шкаф, там — футон, такой же пыльный и нетронутый, как и все в этой комнате, которой она планировала никогда не пользоваться. Но что-то в ее жизни пошло не так. В какой момент? Если б только она знала. Куросаки рывком раскатала матрас по полу, всколыхнув комья пыли. Плевать. Постояла немного над своим новым спальным местом, далеким от звания уютного. Тоже — плевать. Дзампакто безвольно соскользнул с ее плеча и с небольшим шумом упал рядом. Карин заторможенно легла на голый футон. Свернулась на нем, прижав колени как можно ближе к болящей от разорвавшегося сердца груди. И здесь ее мысли наконец настигли ее. И громче всех по височным костям бил вопрос: что она наделала? Что она наделала? Ее затрясла мелкая дрожь, и матрас под ее лицом начал пропитываться влагой слез. Карин прижала ладони к лицу и громкие захлебывающиеся рыдания глушились кожей ее рук, сохраняя тишину ночи. Возможно, так и правда все-таки будет лучше? Возможно, ему так будет лучше. Без нее.

***

Тоширо лежал без движения на заправленной кровати. Строго на своей половине, разумеется. Невидящим ничего перед собой взглядом он сверлил потолок, пока его сознание медленно сквозь трещинки перетекало из реальности в его внутренний мир. Там его, как и всегда в последнее время, ждало холодное и липкое ничего, море черное вместо родной ледяной пустыни. Он не знает, сколько времени провел там. Он просто лежал подле Хьеринмару и лежал, утопая во тьме своих разбитых надежд и колючей безысходности. Наполовину его тело уже погрузилось в этот холодный темный океан, и он терпеливо ждал, пока утонет целиком. — Тебе опасно находиться здесь так долго. Иди, — тихо сказал Хьеринмару, скосив рубиновый глаз в сторону Тоширо. Он даже не посмотрел в ответ. — Не хочу. Я не хочу возвращаться. — Не смей говорить так. Твое уныние только подпитывает его, это то, чего он ждет. Тоширо не пошевелился. Сверху начало капать еще сильнее, словно точечно над ним начался ливень из черной рейши пустого. Капли грузно били по щекам и тяжело стекали вниз, оставляя черные дорожки за собой. Он не обращал внимания. Почти не чувствовал. — Мне все равно. Я хочу остаться с тобой. Я не хочу возвращаться. Меня там больше никто не ждет, — монотонно, отрывисто сказал Тоширо. — Тебя много кто ждет и любит снаружи. Карин, твой лейтенант, твой отряд. Неужели их всех ты готов бросить и умереть здесь? — дракон предпринял последнюю попытку как-то привести Тоширо в чувство, его голос выдавал отчаяние. Но он молчал. Рейши липким дегтем медленно лилась на него со всех сторон и постепенно затапливала. Волосы слиплись и покрылись черной пленкой. Он повернул голову, утопив половину лица еще глубже во тьме, налитой из его болящей души. — Мне плевать, — одними губами сказал он, позволяя липкой гадости заполнять его рот. По черной пустоши рокотом прокатился гневный рык разочарования. — Тогда тем более уходи, — прорычал, еле размыкая пасть, Хьеринмару. — Потому что мой хозяин, которого я любил и уважал и сердце которого всегда готово было биться до последнего ради его любимых людей, никогда бы такого не сказал! — он тяжело повернул голову, отворачиваясь от Тоширо. — Я тебя не знаю. Уходи прочь. Тоширо смотрел на Хьеринмару и не мог понять, что стекает по его скулам сейчас: слезы или все та же черная мерзость. Его мимические мышцы слегка дернулись, дав трещину по безэмоциональному выражению лица, приклеившемуся к нему с момента ухода Карин. Тоширо с трудом поднял руку, за которой потянулись нити жидкой тьмы. Дернул пальцами в сторону Хьеринмару, своего дзампакто, своего последнего апостола надежды, последнего лучика. Ладонь сомкнулась на пустом воздухе их с Карин холодной спальни. Горло засаднило. Он не сам ушел из своего внутреннего мира. Его выгнали. Рука бессильно упала на кровать. Сторона Карин. Тоже пустая. Она тоже теперь вне досягаемости.

***

Тоширо не понял, в какой момент он провалился в беспокойный сон, и не понял, в какой он от него очнулся. Как обычно — в холодном поту и со слезами, застывшими на ресницах. Час лежал без движения, надеясь, что снова уснет. Возможно, больше не проснется. Он еще не был до конца уверен, правда ли хочет этого, но все более частое повторение таких мыслей не оставляло ему места для размышлений. Спустя неприлично долгое время существования в полном сознании и без какого-либо движения, Тоширо все-таки встал. Неуклюже, словно уже забыл, как это делается: сначала ноги сдвинул к краю кровати, свесил их. Полежал так еще немного. Подтянул корпус, поднялся. Голова, будто тряпичная, безвольно качнулась вслед за телом. Посидел, собираясь с силами для… чего? Качнулся взад, вперед, медленно решая, не свалиться ли обратно в постель, холодную и пустую. Все-таки встал. Зашлепал босыми сухими ступнями до ванны. Лицо еще хранило на себе ощущение липкости, которое пальцы чесались поскорее смыть. Яркая лампочка в ванне после темноты комнаты и коридора больно ударила по глазам, словно Тоширо не видел света уже много дней и недель. Может быть, так и было. Шум крана и ледяная вода слегка отрезвили его. В какой-то момент он просто согнулся в три погибели и засунул голову под струю воды, наплевав на противное чувство затекающих за шиворот капель. Снова встал ровно. Насколько он мог ровно стоять. Ноги держали слабо, скорее из мышечной памяти, а основной вес приходился на руки, опирающиеся о раковину. Посмотрел в зеркало. Конечно, он был там. Имел наглость смотреть на него его глазами, но лишенными блеска жизни. Тоширо не сразу понял, что это и были они — его собственные глаза. Уставшие, потухшие. Пустые. Но все еще его. Это его отражение. Его и ничье больше. Пустой в этих глазах объявился, только когда из зрачков поползли черные нити, заволакивая радужку. — А я говорил тебе. Помнишь? Я говорил, что все они бросят тебя. Что ты останешься один. Тоширо ничего не ответил. Только продолжил упрямо смотреть на искаженное отражение. — Я говорил. Помнишь? — в том же вкрадчивом духе продолжал пустой. — Я говорил, что даже твой меч, половина твоей души, даже он — Хьеринмару, — отвернется от тебя. И что в итоге? Молчание. — А в итоге я оказался прав. Им всем и правда будет лучше без тебя. Они это поняли. Может, и ты тоже понял наконец? — Это все из-за тебя, — еле выговорил Тоширо. Он не говорил, кажется, уже несколько дней, ни слова после ухода Карин. Язык словно наждачка царапал небо, когда им пытались сформировать звук. Но получалось только хриплое и шершавое шипение. — Конечно. Я виноват. Они виноваты. Кто угодно, но не ты. Ты белый и пушистый. — Я много в чем виноват. Я готов это признать. И я мучаюсь виной каждый день своей жизни. Но это ты довел меня, ты заставил...! — Заставил?! — удивленно вскрикнул он, и Тоширо с ужасом понял, что больше не мог отличить фальшивую эмоцию от настоящей. — Я готов услышать что угодно, но не потерплю клеветы в свой адрес! Нет уж, капитан, мой капитан, давай внесем ясность, — его голос зашелестел, мягкий и гладкий в противовес сиплому и надорванному голосу Хитсугаи. — Это не я оттолкнул Хинамори. Это не я оттолкнул твоего дорогого лейтенанта. Это не я перестал выходить на контакт с твоим отрядом. С твоими друзьями и коллегами. Это не я превратил жизнь единственного самого близкого и родного тебе человека в ад на земле, обманув ее надежды на светлое будущее, которое ты ей обещал. Это не я сказал ей уходить, — он чуть улыбнулся, заметив дрожь Тоширо от этих слов. — Ничего из этого я не делал. И не надо говорить, что я тебя на это подталкивал, что я тебя науськивал, что я тебя вынудил, что я тебя заставил! Нет. Не надо вешать на меня вину за твои поступки. Потому что это был не я. Это все, — каждое слово — пощечина. — Сделал. Ты. Сам. Тоширо слабо замотал головой, в безуспешных попытках отогнать таким образом эти хлесткие слова, отогнать от себя то, что он не хотел слышать. — Ты все сделал сам, — безжалостно продолжал пустой, смакуя каждый звук. — Я лишь помог тебе. Я лишь показал всем твое истинное нутро. Показал тебе и всем, насколько на самом деле черна и мерзка твоя душа. И теперь, когда все они ушли — как ты и хотел, когда все они оставили тебя — как ты и хотел, когда даже твой дзампакто вот-вот покинет тебя навсегда, — каждое слово — гвоздь в череп, — теперь, когда ты думаешь, что остался совсем один, я хочу, чтобы ты понял кое-что: они ушли, а я — нет. Они отвернулись, а я — нет. И каким бы плохим человеком ты ни был, я никогда никуда не уйду. Я не брошу. Нет, — сочувственное лицо треснуло, сменилось гадкой улыбкой, неестественно растянувшей скрипучую кожу, не коснувшейся расширившихся глаз, словно они вот-вот вылезут из орбит. Ласковый голос насмешливо заполнил собой все пространство: — Я останусь. И под напором последнего гвоздя, под последним ударом молотка скверного языка, его душа разбилась. Полетели осколки. Тоширо била дрожь. Импульсы, посылаемые мозгом в руки, затухали, не успев дойти до пальцев. Но его воля все еще была сильнее. Его ярость, горе, стыд, тоска были сильнее. Его бессилие дало ему силы на последний толчок. Запустился каскад реакций. Полетели осколки. С гортанным, пропитанным неназванными, слишком сложными и всеобъемлющими чувствами криком Тоширо разбил зеркало. Его короткие, идущие из самой глубины груди вопли сопровождались звуком битого стекла. Летели осколки. Он все бил и бил, разбив обескровленные кулаки, кидал что попало, снял остатки зеркала и со всех сил бросил на пол, продолжив бить босыми ногами, не обращая внимания на разрезавшие плоть осколки — лишь бы не видеть больше этой проклятой улыбки, этих проклятых глаз, своего лица, которое носили как маскарадную маску, насмехаясь над ним и его несчастьем. Лишь бы не видеть больше этого лица. Своего лица. Лица, которое его научили ненавидеть еще сильнее, презирать еще ярче, и в каждой морщинке которого видеть еще больше грязи, чем прежде. Он бил по зеркалу и бил, а в осколках лишь множилось его отвратительное отражение, его мерзкое лицо, перекошенное ненавистью, злобой и страхом. Его. Только его собственное и ничье больше. Боги, он так ненавидел его. Себя. С последним хриплым, уже почти беззвучным криком из его рта полилась кровь вперемешку с черной рейши. Тоширо согнулся пополам от приступа кашля. Остатки сил покинули его, и он рухнул вниз. Как нож в масло, осколки вошли в плоть, разорвав кожу и поверхностные артерии на коленях, ладонях, локтях. С десятка маленьких осколков на него скалилось все то же ненавистное лицо. Из последних сил Тоширо оттолкнул от себя подальше разбитое зеркало, грузно завалился на бок и, поверхностно дыша, закрыл глаза, не желая больше ничего видеть. И вновь утонул в небытие, холодном и темном, с каждым разом все плотнее смыкавшем свои клешни на нем.

***

Мягкая ладонь своим теплом медленно, но верно разгоняла ледяной мрак его души — точно его? — и таранила путь к свету для Тоширо. Он узнал бы эту нежность, граничащую с разочарованием среди тысячи. Карин. Конечно, Карин. Чьи еще руки могли одним прикосновением поднять его из самого дремучего сна, самого цепкого кошмара? Она, только она. Тоширо потянулся за спасательным кругом ее ладони, выныривая из ставшего слишком болезненно-близким сна. Он с трудом открыл глаза навстречу мягкому свету, который обещали за собой руки Карин. Но увидел лишь темноту, все ту же темноту, окружавшую его. Она склонилась над ним, так что ее волосы полностью закрыли ее лицо от слабых лунных отсветов, которые могли бы послужить источником света в кромешной темноте ночи, сгустившейся над ними. Вороньи волосы Карин свисали на его щеки. Тоширо заморгал чаще, пытаясь привыкнуть к мраку и разглядеть ее лицо. Что на нем было написано? Боль, разочарование, гнев? Это то, что он ожидал, по крайней мере. Любовь, ласка, горькая нежность? Не смел и надеяться. Он не заслужил этого. Он не чувствовал себя в праве касаться ее, спросить ее о чем-то, даже смотреть на нее казалось запретным действием. И тем не менее его рука рефлекторно потянулась к ее ладони, все еще лежавшей на его скуле. От его заспанных глаз не смогла скрыться дрожь, прошедшаяся по ней, как только его пальцы дотронулись до нее. Словно он был прокаженный, словно правда не имел права. Карин опустила голову ниже, ближе к нему, и по его хребту вдруг поползло что-то незнакомое. Кто это? Это точно Карин? Он даже лица разглядеть не может в такой темноте, откуда ему знать, что это она? Хотя кто еще это может быть? И все равно Тоширо упрямо протянул руку дальше, резко смахнув ее волосы в сторону, открывая ее лицо рассеянному по дому лунному свету и себе. Его пальцы так и зависли в воздухе с застрявшими прядями ее волос между ними. На лице ничего не было. Не было ее прекрасных глаз, очерченных контуров губ, не было не менее эмоционального, чем она сама, носа, не было ничего. Только пустота. Ее плечи поникли, словно она расстроилась, что ее раскусили так быстро. Тоширо не мог пошевелиться. Не смел. Надеялся, что если замрет, то все замрет вместе с ним. Но, как и всегда, этого не случилось. Прежде теплая, а теперь более холодная, чем его собственная, уверенная и резкая в своих движениях рука спустилась с его щеки на шею. Пальцы нашли трахею. Послышался хруст, и вслед за ним — мокрые хрипы Тоширо. Ему оставалось лишь надеяться, что это все сон. А если нет — то что он снова окажется поглощен кошмаром и не увидит в конце концов перед собой любимую женщину на месте своего убийцы. Даже если он на самом деле слишком часто, чем просто «иногда», считал, что он это заслужил. Глаза заволокло тьмой так же быстро, как в легких кончился кислород. Но вместо ожидаемого освобождения он лишь вновь погрузился в знакомые темные пучины.

***

Теперь-то он точно просыпается. Теперь-то это точно Карин. Никаких сомнений, вот ее ладонь на его щеке, вот ее голос, вот ее глаза… Что не так с ее глазами? Почему они такие пустые? Он ожидал увидеть все в грозовом небе ее взгляда, все — от ненависти до принятия, но ничего? Это странное, ничего не несущее за собой ничто в самых выразительных и ярких глазах, которые Тоширо когда-либо знал? Не может быть. Не могло так быть. Это неправда. Это не она. Это сон, снова сон, опять кошмар! Уже который раз? Который раз он просыпается на полу, в осколках, Карин перед ним, а потом все снова оказывается чертовым сном? Сколько еще это будет продолжаться?! Не желая больше терпеть издевательства пустого, не желая вновь убеждаться, что это все обман, что Карин здесь нет, что она не пришла — никогда не придет, — вместо того, чтобы позволять в очередной раз вонзить осколок разбитого зеркала в свое сердце, Тоширо решил сделать это сам. Он лучше всех знает куда бить, чтоб наверняка, а не просто оставить его мучительно истекать кровью. Ладонь стиснула ближайший осколок, разрезав огрубевшую кожу ладони и пальцев. А дальше — темнота.

***

Сколько он так проспал? Спал ли до сих пор? Тоширо не знал. Не мог понять. Все, что он мог — это с большим трудом улавливать краем уха голос Карин, звавший его издали. Она правда где-то там, в реальности, сейчас была с ним и звала его? Или он просто принимал желаемое за действительное, слишком глубоко погрузился в свои мысли, что уже не мог отличать ласкающий сон от страшной яви? Что-то в нем дернулось. С каких пор сон ему приятней яви? Он не успел как следует подумать об этом — Карин все звала его, громче и четче. Но что она здесь делает? Она же ушла. И правильно сделала. Он бы тоже ушел. Ушел и не вернулся. Хотя кого он обманывает. Он бы оставался с ней даже если бы она каждый день заживо вырезала из его груди сердце и вставляла обратно. Но вот Карин… здесь? Правда, здесь? Неужели, если он сейчас приложит усилия и разлепит веки, выдергивая себя из теплого кокона мрака, то увидит перед собой ее любимое лицо? И это будет она, правда она, она не растворится, не нападет, не окажется подделкой, безликой и пустой? Это правда будет Карин? Не было гарантий. Никаких гарантий, что это не очередной кошмар, в петлю которого он угодил. И Тоширо не был уверен, что сможет вынести еще один виток. Но это же Карин. Ради Карин стоит рискнуть. Ни ради кого или чего другого он бы даже на секунду не задумался о возможности прийти в себя. Но Карин… только если ради Карин. Темнота стала медленно расступаться перед ним, и Тоширо начал видеть свет в конце туннеля. И в этом свете взаправду проглядывались знакомые и родные черты лица. Только вот снова ее прекрасное лицо было отравлено тревогой за него. В сжатых губах скрылось хриплое волнение, в темных тучах глаз затаилась печаль и вина. И снова он, снова из-за него. Снова он причина ее тихих слез. Карин думала, что он хочет умереть, потому что устал. Потому что не сможет так жить. Но Тоширо не хотел жить, зная, что такой жизнью не принесет ей ничего, кроме горя. И это, на самом деле, было в разы хуже. Потому что в таком случае выходило, что за его мысли была ответственна она. Ох, как же она заслуживала большего. Больше, чем он, больше, чем он когда-либо мог дать ей. Но вот Карин здесь. Рядом. Снова. Его солнце вновь взошло. А Тоширо слеп, смотря на нее. Ее ладонь нежно, грустно огладила его исполосованную стеклом щеку. Мягкие подушечки пальцев спотыкались об огрубевшие дорожки засохшей крови. Сколько боли в этом жесте, в этом коротком взмахе когда-то теплой руки. Тепло которой потушил он сам, лично. Он и никто другой. Пустой прав. Тоширо сам всех оттолкнул. Сам все испортил. Сам. Он закрыл скрипучие веки и слегка повернул голову, уткнувшись в любимую ладонь. Тоширо не мог больше смотреть на нее. Стыдно. А Карин и дальше сидела с ним все в той же куче разбитого зеркала и гладила по холодной коже, истосковавшейся по любви не меньше, чем ее собственная. По любви, которую они больше не могли давать друг другу. Он бы заплакал сейчас, если бы мог. От радости, что Карин все еще здесь, с ним. От горести, что она все еще здесь, с ним. Заплакал бы, честно, но слезы кончились.

***

Миновала неделя. Затем еще одна. Месяц. Прошел месяц. Июнь готовился отдать смену июлю. Дни пролетали друг за другом как-то незаметно для него, Тоширо даже моргнуть не успевал, а за окном ночь вновь сменялась днем. Эти дни он не особо помнил. Они были одинаковые, спокойные, словно все… налаживалось? Тоширо, правда, уже не верил в это, но временным чувством умиротворения пытался насладиться сполна. Это ведь так похоже на тактику пустого — сначала испоганить ему жизнь донельзя, а потом снисходительно, как милостыню — просящему, дать передышку. Тоширо не жаловался. Ни на что больше не жаловался. Да и в целом говорил… мало. Только с Карин. Пара слов здесь, обрывки старых общих фраз там… вот и все, что их сейчас связывало. Не было слова, которое бы описало ту разъедающую его, словно коррозия, вину, этот стыд, заставляющий его всякий раз отводить взгляд, когда она смотрит на него. Он даже не видел ее глаз, не знал, что в них таится на самом деле, но ему всегда казалось, что там презрение. Она презирает, он презренный. Она обижена, он обидчик. Она обвиняет, он виновный. Она, она, он, она, он, он, они… здесь еще были они? От них еще что-то осталось? Разве это любовь? Невозможность смотреть на любимую без боли на сердце — любовь? Невозможность физически находиться рядом с ней от распирающей грудь вины и стыда и обиды, но все равно же упрямо оставаться вместе в одном пространстве — любовь? Всеобъемлющее желание, чтобы она была рядом, идущее врознь с желанием не меньшей силы, чтобы она была далеко-далеко, как можно дальше от источника всех ее бед и несчастий — от него, — любовь? Жалкие попытки сгладить отколотые углы, делать вид, будто все как раньше, будто они все те же, ухватки за светлое прошлое в страхе перед неясным будущим — любовь? Любовь. Всегда один ответ. Да, любовь. Для него — да, любовь. Для нее, к сожалению, тоже. К сожалению, Карин любила так, как не любит никто и никогда. Всем сердцем, всей душой, отрывая с мясом частичку себя, лишь бы любить так, как она может. К сожалению, своей прекрасной, сильной, как вспышка на солнце, любовью она любила его. Из всех людей на свете — его. Из всех людей, которые могли, наверняка могли бы сделать ее счастливой, из всех — он. И Тоширо ненавидел это. Потому что он не заслуживал любви. Тем более ее любви. Ненавидел, потому что пока ее горе давало ему причину умереть, ее любовь — единственное, что давало ему причину жить. А он не заслуживал этого. Но вот Карин здесь, с ним. Он здесь, с ней. На одной кровати, пусть и спиной друг к другу. Все еще вместе. Несмотря ни на что. Потому что каким бы слабым, каким бы жалким и ужасным ни был Тоширо, он любил Карин, к ее, наверное, сожалению. Он любил ее, поэтому из того, кто без конца причиняет ей боль, он должен был стать тем, кто ее достоин и кто делает ее счастливой. Шаг за шагом, но он станет таким мужчиной. А пока он мог просто быть. Одно сердце болит, два — болят еще сильнее, вдвойне. Хотя кажется, что так боли меньше. Никто из них не знал, хорошо или плохо они поступают, отказываясь идти дальше порознь. Но оставаться рядом казалось… правильным. Естественным. И они оставались. Из раза в раз, изо дня в день. Очередной день их совместного существования, никак это иначе не назвать, подошел к концу, и, закрывая глаза, Тоширо молился, чтобы следующий день был лучше предыдущего.

***

Нахрена он вообще пошел на собрание? Этим вопросом Хитсугая задавался, вероятно, каждую секунду своего пребывания в зале первого отряда, каждую секунду каждого слова каждого капитана, искренне не понимая, что такого важного обсуждается, что он не мог пропустить это. Косые взгляды Маюри и Исане нисколько не помогали. Какая тема у заседания вообще была? Тоширо широко и без всякого стеснения громко зевнул, как только Хирако открыл свой язвительный рот. Слушать его раздражающий голос не было никакого желания, его неуместные шутки — тем более. Раскрыв чуть прослезившиеся от сильного зевка глаза, Тоширо скучающе посмотрел перед собой. Вздох резко застрял в горле. Мугурума смотрел на него так пристально, что во лбу, куда падал его взгляд, начинало жечь. Смотрел полностью черными глазами. Дежавю. Тоширо поморгал. Кенсей скучающе полз глазами по потолку высоко над головой Хитсугаи, вообще не смотря на него, тоже ни капельки не вслушиваясь в слова Шинджи. Тоширо сглотнул. Показалось? Он не верил. Не имел права верить. Не после всех «показалось», которые обернулись чем-то гораздо хуже. Он окинул настороженным взглядом остальных капитанов. Может, еще у кого-то странности во внешности, может, кто-то тоже это заметил. Нет, все как обычно. Значит и ему нужно действовать как обычно — размеренно дышать и отвлечься. Просто не думать об этом, просто не смотреть ни на кого, он ведь не хочет, чтобы его накрыло прямо на собрании, при всех капитанах, чтобы его… Взгляд все скользил… На месте лица Зараки было черное пятно. Даже глаз не было, не различимы его черты. Как будто сняли кожу, а под ней — ничего. Тоширо резко отвернулся. — Что такое, капитан Хитсугая? — голос Кьераку донесся до него с другого конца их колонн. — Ничего, главнокомандующий, — прокашлялся Тоширо, уже сгорая от желания провалиться под землю, — прошу про… Он замер. — Ну не извиняйтесь уж, Хитсугая, — продолжил Шунсуй как ни в чем не бывало, словно его лицо было на месте, а не зияло черной дырой в лицевом отделе черепа. — Вы вообще могли не приходить. Слышал, все еще неважно себя чувствуете? Тоширо не сразу понял, что это был вопрос, и слишком запоздало ответил. — Может быть вам стоит вернуться в отряд? На сегодня для вас ничего важного не прозвучит, можете идти, если вам нехорошо. Тоширо не видел на его лице улыбки — вовсе его лица не видел, — но знал, что она там есть. — А можно я тоже домой пойду? — тут же заныл Шинджи, не собираясь упускать возможность поотлынивать. — С вами у нас разговор еще не закончился, капитан Хирако. Да и акция одноразовая, — засмеялся Кьераку, пока Тоширо медленно, шажок за шажком пятился к дверям, к спасительному выходу, потому что его окружали люди без лиц, из черных дыр которых начала литься такая же черная жидкость, стекая на пол и устремляясь к его ногам. Вот он дошел до дверей, уперся спиной в массив дерева, и все лица резко повернулись к нему. Все то ли смолкло, то ли в его ушах настолько громко стучала кровь, что он ничего не слышал, не различал границы между реальностью и галлюцинацией. Зачем, зачем он вообще пришел? Секундный вопрос о том, что он правда не понимал, как оказался на собрании, почему вдруг вообще вышел на работу, остался незамеченным, потому что выстреливший в кровь адреналин погнал Хитсугаю прочь из зала собраний в единственное безопасное и самое близкое место — родной отряд, свой кабинет, от которого у него есть ключи и где всегда можно запереться, спрятаться ото всех. Так он и сделал. Гравий дорожек, разбитая на повороте плитка, опавшая черепица по пути — все смешалось, все забылось, как будто он не пешком добрался, а телепортировался. Как он так быстро оказался в отряде в его состоянии? Неважно. Приступ. Вот что важно. Ему стало плохо и он вернулся, чтобы его отпустило. Он только одного не мог понять. Какой еще приступ? Вроде только что грудь сдавливало, горло сжимало, и перед глазами все прыгало и темнело, и… и! и что-то там еще было. А что было? Тоширо с силой выдохнул, и откинулся на спинку стула. Чего он с собрания-то ушел вообще? Там же как раз Шинджи что-то говорить начал, интересно же, какую белиберду он сморозил в этот раз. А Тоширо ушел. Наверное, дела у него здесь поважнее есть. Он обвел глазами кабинет, пытаясь зацепиться взглядом за что-то, что подтолкнет его к разгадке. Ничего. Стол? Тоже ничего. Он пустой, в кои-то веки, а не забитый документами. Может, что-то не так с его внешним видом? Хаори мятый? Да нет, это бы могло быть причиной при старом главнокомандующем, но Шунсую было до лампочки. Да и с униформой все равно все было нормально — хаори белый, шихакушо черный, что еще нужно. Черный. Он весь в черном. Его снова покрывает что-то черное, опять что-то ползет, стекает, все его тело уже покрыто чем-то черным, его что-то душит, ему душно, ему тяжело дышать, почему это опять происходит… Тоширо поморгал. Ему не нравился черный. С каких пор? Да неважно. Дурацкий цвет, никогда ему особо не нравился. Зачем он свою униформу рассматривал? Где-то пятно или дырка что ли? Ход мыслей прервала вошедшая Матсумото. — Уже вернулись? Это хорошо, нам как раз принесли еще отчеты, которые вам надо подписать. Он разве не заперся? Тоширо помнил, как повернул ключ в замке. Вроде. А вроде и оставил ключи просто висеть в замочной скважине. У него в принципе начались с памятью проблемы на фоне развития пустого за его счет. Может, и забыл. Хотя с чего вдруг ему запираться? В любом случае толстая папочка уже плюхнулась на его стол, руки как-то машинально начали работать в знакомом, отточенном до рефлекса порядке, пока новые вопросы не успевали появляться в его голове, а старые — не задерживались там. Работа пошла полным ходом. Как обычно. Как дни до этого и как будет днями после. Удивительно, правда, что работали они молча. Тоширо и не знал, что у Рангику есть такая функция — работать и не балаболить. И работать без отгулов несколько часов подряд. Такими темпами он от удивления ей премию выпишет — за целый рабочий день, честно просиженный в кабинете за работой. Правда, Матсумото периодически поглядывала на него, но пока она не задавала прямых вопросов, Тоширо не собирался давать никаких ответов. Час, второй, рабочий день приближался к концу, а Тоширо казалось, будто он сидел за столом уже целую вечность. Сколько уже документов он подписал? Их как будто не становилось меньше, а кипы только росли в геометрической прогрессии. Кошмар какой-то. Его передернуло. Все уже начинало плыть перед глазами. В висках затрещало. Работать быстро стало просто невозможно. Сосредоточиться на заполнении отчетов — тоже. Он отложил ручку с бумагой и утопил лицо в ладонях, пытаясь стереть усталость. Окинул кабинет взглядом поверх пальцев. Матсумото обернулась что-то сказать. Тоширо так и замер. У нее не было лица. Просто черное пятно. Рангику что-то говорила, но рта не было. Дежавю. Сердце провалилось в живот. Вспомнилось сразу все. Собрание, капитаны, черные пятна вместо лиц, и что-то течет, ползет к нему, уже добралось, он уже погружается, уже тонет… Так не бывает. Это сон. Это кошмар. Который уже? Они вообще кончаются? Хоть что-то из всего этого было реальным? С какого момента он вообще спит? Точно. Кошмар. Ему лишь надо проснуться. Без паники. Просто надо проснуться. В прошлый раз он… Тоширо вскочил из-за стола и в два шага оказался перед Рангику, протягивая к ее лицу руку и намереваясь пройти кистью сквозь ее голову. Матсумото увернулась. Вернулось лицо, на него — обеспокоенное выражение, слегка напуганное. Почему она напугана? Это он напуган! — Капитан, вы чего это? — Ты мне снишься, — он попробовал другую тактику. Он слышал, что если сказать людям из сна, что они ненастоящие, они начинают злиться, и человек просыпается. А ему надо проснуться. Тоширо, правда, не совсем понимал — зачем. — Ты ненастоящая. Это все сон. Кошмар. Лейтенант только нахмурилась сильнее и покачала головой. Он… ошибся? Это все-таки не сон? Галлюцинации? Все это? Но как… а как же… но ведь не может такого быть… — Капитан, — осторожно начала Матсумото, — может, в четвертый загляните? Мне кажется, вам нехорошо. — Все со мной нормально! Почему он спорит? Ненормально ведь, ему плохо, ему странно, он ничего не понимает. — Капитан, идите в зеркало посмотритесь! Вы белый, как полотно, скоро зеленеть начнете! Идите лучше к врачу! Вам уже мерещится всякое. Пожалуйста, идите, — она встала и даже проводила его до двери. Хитсугая, в общем-то, не особо сопротивлялся. Раз он так плохо выглядит, то наверное и правда к врачу стоит пойти. Чего тянуть-то. Чем дольше он будет оттягивать, тем хуже потом будет, верно? — Верно-верно, — ответила ему Рангику. А он этот вопрос вслух что ли задал? Тоширо окончательно потерялся во всем, но как-то оказался в туалете. Он, честно, говоря, терпеть не мог общественные туалеты, особенно те, которыми пользуются рядовые шинигами. Одна из привилегий, которая гнала его в капитаны — отдельный туалет. Хорошо, что он капитан — раковина чистая всегда. На этом привилегии заканчиваются, конечно, но ладно. Почему он в туалете вообще? К врачу же собирался. Ну ладно, раз зашел, хоть сам на себя взглянет, лично масштаб катастрофы его внешнего вида оценит. Тоширо в страхе отшатнулся от зеркала. На него оттуда смотрел кто-то… кто-то чужой. Не он. Не мог это быть он. Или мог? Его волосы всегда разве такие странные? Такие… белые? Аж в глазах рябит, если смотреть на них долго. А глаза? Это что за цвет вообще? Такой хоть в природе бывает? И форма у глаз странная какая-то… или всегда они такие были? Не больше, не меньше? Скулы, челюсть… они его? Тоширо дрожащими пальцами коснулся лица, ощупывая кожу, покрытые ею мышцы и кости лица. Это правда его лицо? Странно, он помнит себя другим. Или не помнит? Да вроде бы да, его. Чье ж еще? Много что ли в Сейрейтее мужчин с белыми волосами? Было трое, а сейчас только он, Тоширо. Ну точно, да, это он. Как он мог сомневаться… И куда он шел? Куда-то он шел… Ох. Снова. Дежавю. Тоширо с шипением раздраженно схватился за голову и сел на корточки, больно потянул себя за волосы. Он сходит с ума. Что-то не так с его разумом. Прямо сейчас — что-то не так. Это неправильно все. Что с ним происходит? Это сон или нет? Он окончательно свихнулся, до белой рубашки, или пустой просто играется с ним? Пустой? Какой еще, к черту, пустой? Его на столе ждут горы отчетов, а он тут расселся на полу туалета. Он уже встал, уже схватился за ручку. И все же что-то его остановило. Что-то заставило его посмотреть вбок, бросить последний взгляд на зеркало, одним глазком пробежаться по отражению… Он был там. Не успел спрятаться, не успел ускользнуть сквозь мелкие трещинки в уголках стекла, не успел, пойман с поличным. Стоит там и смотрит, и улыбается, сука, улыбается. Тоширо ненавидел эту улыбку, и ненавидел, что даже когда его выдергивало из цепких лап пустого, он все равно чувствовал себя победителем.

***

Она все-таки не пришла. Все-таки не вернулась. Снова пол, темный коридор, осколки зеркала вокруг. А Карин нет. Ее нет. Она ушла. Окончательно. Как он и хотел. Раз и навсегда. Ушла. Он действительно остался один. Тоширо затрясло. Легкие содрогнулись, когда его пробрал влажный кашель, сменившийся тихим смехом. Громкость и сила все возрастала, дойдя до хохота, пока его истерические хрипы эхом не начали разноситься по пустому, холодному, покойному дому. Десятки снов за раз. Один за другим, один за другим, без конца и края, и все ради того, чтобы, наконец проснувшись, молиться, лишь бы это все тоже оказалось кошмаром. Еще одним. Все, что угодно, лишь бы это оказалось не явью. Но реальность была такова — Карин в кои-то веки сделала, как он просил. Она ушла.

***

Тоширо не знал, как нашел в себе силы подняться. Хватило его, правда, только на то, чтобы встать и отойти от месива из его крови и битого стекла. Убирать он его не стал. Просто прошел босиком, наплевав на осторожность, уже не боясь никакой боли. Больнее все равно уже быть не может. Спустился на кухню. Там все это время до сих пор лежали так и не разобранные пакеты с продуктами. Он надеялся, что в них не было ничего скоропортящегося и требующего немедленной отправки в холодильник. Тоширо, не зная, что еще ему можно сделать, принялся за монотонную работу по распаковке покупок. Их Карин купила. Кисти на миг зависли над сумками, но он постарался собраться и продолжил. Продукт за продуктом, достать один за другим, разложить по полкам, холодильнику, морозилке, продукт за продуктом. Увы, они кончились быстро. Занять руки больше было нечем, мысли — тоже. Тоширо прислонился к столу тазом, сцепив перед собой вытянутые руки в замок. Оглядел кухню. Кофе, может, выпить? Все равно спать он уже не пойдет. Хотел бы никогда больше не спать. Он оттолкнулся от опоры, подошел к столешнице. Зашарил по полкам в поисках пачки кофе, сахара… Ему ведь не нужен сахар. С сахаром пьет Карин. Он — без. Привычка. Значит, только кофе. Схватил первую подвернувшуюся кружку. Любимая у Карин. Она пьет только из нее и злится, если это делал он. Пила. Тоширо взял другую. Поставил воду и тупо стал смотреть, как она вскипает в прозрачном электрическом чайнике. Карин его из своей квартиры привезла, он-то по классике железный чайник на плите греет. Но она без технологий не могла. Чайник засвистел и выключился. Удобная все-таки штука. Теперь Тоширо тупо смотрел не на воду, а как заваривается кофе, который в их доме обычно пьет только Карин. Он ведь предпочитает чай. За окном занялся рассвет. Кухня постепенно светлела под лучами летнего солнца. Карин радовалась, что кухня на солнечной стороне дома. Хотела завтракать в лучах рассвета. Кто же знал, что она не задержится в этом доме до таких рассветов. То ли Тоширо не умел заваривать кофе, то ли Карин пила кислую мочу с молоком и сахаром. Он все равно выпил все до последней капли, обжигая горло. Жалко, что он не курил. Сейчас сигарета вписалась бы идеально. Может, это действительно помогает людям снимать стресс? Капитан Шиба, например, дымил как паровоз, когда Матсумото задерживала отчетность по месяцу. Он, правда, не становился от этого более спокойным, но хотя бы при этом выглядел круто и взросло. Тоширо так казалось раньше. В детстве. А Карин курильщиков терпеть не могла и все никак не нарадовалась тому, что его тоже от них воротит. Они ведь не расстались, верно? Нет, не расстались ведь? Это просто… пауза? Просто передышка. Им нужно время, немного времени на их собственные мысли, немного времени на то, чтобы осмыслить все самостоятельно и прийти к каким-то выводам, к какому-то решению. Время побыть отдельно друг от друга. Чтобы не срастись в одно. Просто пауза.

***

Тоширо все никак не мог осмелиться написать ей. Позвонить. Встретиться лично, он ведь всегда знал, где ее искать. Не мог. Трус. А может, она и не хотела бы этого? Не хотела бы, чтобы он писал, искал, находил? Может быть, она сама выйдет на связь, когда все решит для себя? А может, посчитает, что ему плевать, раз он ничего не делает, и обрубит все мосты. Он должен позвонить. Но каждый раз, когда палец уже зависал над кнопкой вызова, что-то его останавливало. И, дрожа и тяжело дыша, он отбрасывал телефон в сторону. Третий день подряд он выкидывал телефон подальше от себя, не находя в себе сил нажать на одну чертову кнопку.

***

Почему Карин продолжала ходить в магазин рядом с их домом, если поблизости от казарм четвертого отряда был другой, до которого ей было значительно ближе? Тоширо не совсем искренне хотел узнать ответ на этот вопрос. Ему, на самом деле, было глубоко плевать на причину, потому что это обеспечило ему случайную встречу с Карин среди полок, когда отсутствие еды дома вынудило его выйти на улицу. Сюр какой-то, конечно. Как в фильмах, честное слово. Ее рука так и замерла в сантиметре от ее любимой шоколадки. Ах, точно. Они, почему-то, продавались только в этом магазине. Вот почему она здесь. Неважно. Она здесь. Смотрела на него в немом ожидании… чего? Столько всего перемешалось в ее взгляде, что Тоширо не мог понять: она надеялась, что он крепко обнимет ее, или боялась, что он вообще заговорит с ней? Они помялись на своих местах поодаль друг от друга. Вернулись к своим корзинам. Одновременно пошли к кассам. Тоширо пропустил ее вперед. Подавил в себе порыв взять ее покупки — шоколадка с вином, ну что за смешная мелочь — и заплатить за них самому. Но все же удержался. Быстро расплатился за свои продукты и чуть не выбежал из магазина, вдогонку уходящей Карин. Они долго смотрели друг на друга, одинаково помятые после бессонной ночи: он после кошмаров и головных болей, она — после ночного дежурства в отделении. Его мятые и грязные домашние штаны с футболкой, за которые ему вдруг стало ужасно стыдно, и ее не менее мятая униформа, в которой она ушла. С их ртов одновременно сорвался вздох перед попыткой заговорить. Они оба тут же замолкли, не желая перебивать друг друга. Воздух сгустился от неловкости. Тоширо оглянулся на магазин. Люди на кассе уже заинтересованно поглядывали на них. — Давай отойдем? — тихо предложила Карин, сняв предложение с его языка. Он кивнул. Уголок в переулке, где обычно курили работники на перерывах не казался самым правильным местом для возможного важного разговора, но другого не было. Еще минута неоднородной тишины, висящей то тут комочками обиды, то там — комочками вины. — Умоляю… — Пожалуйста… — … прости меня! — единогласно выдохнули они. Тоширо набрал полную грудь воздуха, опережая Карин: — Я не должен был скрывать, как все серьезно, с самого начала не должен был! Я вел себя как придурок! — Я не должна была скрывать ее болезнь и смерть, не должна была рассказывать Хинамори! — Я не должен был говорить тебе этих слов, я был так не прав! — он запрокинул голову, когда почувствовал влагу на ресницах. — Я так виновата перед тобой, я не надеюсь вернуть твое доверие! — на ее глаза навернулись слезы. Он покачал головой, бросил на асфальт мешавшийся пакет и схватил Карин, прижав ее к себе так сильно, как позволяло его состояние. — Мне так жаль, Тоширо, так жаль, — уже навзрыд плакала она в его плечо. — Я пойму, если ты не сможешь простить меня, это будет… — Я уже, уже, — горячо шептал он в ее теплую макушку. — Я не держу на тебя зла, только на себя. И молюсь, чтобы ты смогла простить мне мои глупость и эгоизм, я обошелся с тобой непростительно! — Я все понимаю, я не могу злиться на тебя за это, ты имел полное право. — Нет, я… — Да, имел! — Нет! — Да! — Нет! — он немного отстранил ее за плечи и возмущено посмотрел на нее. Она что, издевается? Он пытается извиниться и показать, как ему жаль за все сказанное и сделанное, а она отпирается еще! — Да! — упрямо выплюнула Карин. — Да нет же…! — Все хватит! — она вскинула руки, и они замолкли. По переулку разнеслись редкие нервные смешки. Карин мотнула головой. — Ты и правда такой дурак. Она нежно взяла его за руку, но тут же развернула его ладонь, почувствовав на коже новую неровность, и стала всматриваться в свежий глубокий порез от впившегося в ладонь осколка. — Это откуда у тебя? Тоширо поморщился, не горя желанием рассказывать про его срыв. — Я… я зеркало в ванной разбил, — осторожно сказал он. — Ты разбил зеркало? — Прости меня? — сразу же извинился он, не совсем понимая ее реакцию. — Что? Нет, не извиняйся, хрен с ним с зеркалом… А как ты…? Как ты его разбил вообще? — искренне задалась Карин вопросом. — Или ты упал и как-то…? — Нет-нет, я… — он упал, конечно, но лучше все же не докладывать ей такие подробности, надо увильнуть… Тоширо поймал себя на этой мысли. Нет. Все. Хватит. Никаких увиливаний, никаких недоговорок. Он тяжко выдохнул. Заговорил, отведя взгляд: — У меня был срыв. Мне мерещился пустой, и я… я разбил зеркало. Сам, — он перевернул ладонь и показал Карин разбитые костяшки, которые она не заметила сразу. Она долго молча осматривала одну его ладонь, другую. Он терпеливо ждал ее вердикта. — Карин? Она подняла голову. — Пойдем домой? Карин сжала его руки и опустила. — Пойдем.

***

— … и потом я проснулся, — наконец закончил он, смотря в кружку. Карин сидела перед ним и задумчиво вертела в руках свою чашку. — Это пиздец, — шепотом выдавила она, и этого ему было более чем достаточно. — Да. Когда это все наконец кончилось, я думал, что с ума сойду. Но самое страшное не в этом. Она вопросительно посмотрела на него. — Понимаешь, я прожил целый месяц во сне, и даже не подозревал, что сплю, настолько реально все было. И вот сейчас я все-таки проснулся, но... — Но? — Но мне все равно до сих пор кажется, что это сон, — Тоширо позволил страху проскользнуть в его шепот. Помолчав, Карин опустила голову, взяла его ладонь в свою и ответила: — Знаешь, что раньше часто говорил козлиная морда, когда я начала видеть духов и списывать это на галлюцинации? — Что же? Она взглянула на него, и что-то в ее черных глазах показалось ему… странным. — Когда тебе кажется… Руку тут же захотелось вырвать. — … то тебе не кажется. Сердце больно упало куда-то вниз. — Что? Комната начала таять на периферии глаз. Он не смел осматриваться, не хотел увидеть подтверждение. — Нет, — Тоширо замотал головой в неверии. Попробовал мягко отдернуть руку, но Карин — Карин же? — держала крепко. — Нет. Нет, нет, нет, пожалуйста, нет, — шептал он без остановки, пока мир вокруг них двоих рушился, разваливался, открывая под своим фасадом лишь зияющую темнотой пустоту. — Только не это. Только не снова. Умоляю, только не снова, — он ненавидел то, как жалко задрожал его голос, как его резкие попытки вырваться из хватки Карин становились все сильнее и все безуспешнее, но не мог преодолеть окативший его животный ужас. — Только не снова, умоляю, я… я не вынесу, — он не врал. — Нет, нет, не вынесу, я же не вынесу еще одного раза, пожалуйста, не надо, только не снова, пожалуйста…! — Тоширо рвался изо всех сил, но уже невидимые его глазу силы сковали его намертво. — Только не снова, умоляю! — он рвал глотку криком, будто это и правда могло помочь — Нет, нет, прошу, нет! Но его, конечно же, никто не послушал. И когда он снова проснулся на том же полу в окружении тех же осколков в той же кромешной темноте, что-то внутри него определенно сломалось навсегда.

***

Тоширо заметил разницу с предыдущими снами не сразу. Ему было холодно. И он не мог дышать. Не мог кричать. Не мог пошевелиться. Как будто был чем-то скован. Льдом. Собственным льдом. Лед покрывал его целиком, схватился на его лице непробиваемой маской, перекрыв ему доступ воздуха. Тоширо не мог сделать вдох. Не мог сделать выдох. Не мог даже открыть рот, чтобы закричать. Лед словно сросся с его кожей, словно ему зашили ноздри и рот. Он не мог дышать. Не мог. Лед потрескался на его теле, когда он в конвульсиях ужаса начал биться и вырываться, пытаться снять с себя посмертную маску, которая на живом грозила стать смертельной, к осколкам зеркала добавились осколки замершей воды. Тоширо в панике пытался содрать, разодрать ногтями лед на своем лице, освободиться хотя бы чуть-чуть, хотя бы немного, достаточно для вдоха, он задыхался, задыхался, он не мог дышать… Он впился окровавленным пальцами в лед и отодрал его от своего лица, чувствуя такую боль, будто снимал сам с себя скальп. И получил возможность наконец сделать вдох и выпустить из горла разрывающий легкие хриплый вопль ужаса и отчаяния.

***

Карин вбежала по лестнице, услышав его приглушенные чем-то стенания, даже боясь представить, что произошло за несколько часов ее отсутствия. Она провалялась в своей казарменной комнате совсем недолго, не смогла справиться с беспокойством и с чувством вины, и с обидой, и с гневом, и с печалью и еще со всем спектром эмоций, на который она была способна. Не справилась и почти сразу же вернулась, обдумав на свежем воздухе по пути, что оставлять друг друга в такой момент — неправильно, как бы тяжело им ни было вместе. Неправильно и все тут. Если думать, что делать дальше — то вместе. Даже если решат, что дальше — по отдельности. Но Карин бы не хотела. Честно, не хотела бы. Она любила его, слишком сильно любила, до боли в груди, до стреляющих искр в глазах, до онемения. Любила. И была так безмерно виновата перед ним, что с каждым шагом идти домой было все тяжелее. Карин даже засомневалась в том, стоит ли ей вообще возвращаться, хочет ли он ее видеть, или за это время решил, что никогда не простит ее и будет рад, если она исчезнет из его жизни. Она остановилась на половине улицы, не дойдя совсем немного до их дома. Или это все же больше не ее дом? Остановилась, как тут же почувствовала агрессивное трение чего-то мягкого о ее ноги. Карин опустила глаза и увидела Куро, которая с силой толкалась между ее щиколоток, словно пыталась сдвинуть с места. Кошка бросила это дело, отбежала подальше, в сторону дома, и настойчиво заорала, оборачиваясь к Карин. Ее сердце пропустило удар. Карин хотела бы сказать, что не верит в знаки, но этот пропустить не могла. Она сорвалась с места и практически влетела в дом, оставив истошно мяукующую Куро у порога. Как только она открыла входную дверь, которую никто за ней не запер, и услышала крик Тоширо, все сомнения окончательно ушли на второй план. В голове словно включилась сирена скорой помощи, замигав красным. Карин перескакивала через две ступеньки, лишь бы быстрее добраться до него, помочь, оказаться рядом. Она не была готова к тому, что увидит в коридоре второго этажа. Окровавленные осколки разбросаны по всему полу вперемешку с быстро тающим льдом, кровавые разводы вокруг, а посреди всего этого хаоса — Тоширо, истерично срывающий со своего лица куски льда, словно сдирал с себя вторую кожу. Когда ледяная маска сошла с его губ, уши Карин резанул такой душераздирающий вопль, что на секунду ей стало страшно подходить к нему ближе. Это не звучало как человеческий крик, нисколько. Это был хрип загнанного в угол зверя, животный стон страха и ярости, пригвоздивший ее к месту на короткий миг. Но Карин усилием воли заставила себя подойти ближе, даже если она понятия не имела, что ей делать, и даже если при виде всего этого ее кровь стыла в жилах. Даже если она с трудом находила схожести его с человеком, которому намеревалась помочь. Она хотела как-то удержать Тоширо на месте, ограничив его движения, чтобы он не поранил себя еще больше, но, окончательно избавившись от остатков льда, он окинул коридор бешенным взглядом, а поймав ее в поле своего зрения, замер сам. Тоширо посмотрел на нее. У Карин похолодело внутри. Она уже видела этот взгляд. Не у него. А на практике в психиатрическом отделении. Такой взгляд был у мужчины, который попытался себя поджечь. Такой взгляд был у ребенка, который попробовал съесть нож, упорно проталкивая его в кровящее горло. Такой взгляд был у женщины, которая выкинула своего новорожденного ребенка в окно. Такой взгляд был у больных, несчастных людей, чей разум оказался сломан. Такой взгляд был у напуганных животных, имеющих мало общего с человеком. И сейчас такой взгляд был у Тоширо. Она присела на корточки рядом с ним, подбираясь ближе уже ползком, стараясь не смотреть ему в глаза. Карин отгоняла мысли, что ведет себя, как ее учили обращаться с опасными животными на улице, с агрессивными психами в больнице. Было проще не думать ни о чем и просто делать то, что она умела. Не думать и просто делать было не так больно. Он лишь отползал от нее. — Тоширо, — она старалась говорить ровно и спокойно, не давая голосу треснуть от напряжения, — это всего лишь я. Он словно не слышал ее. Мотал головой и в страхе продолжал отползать, волоча за собой израненные ступни с осколками зеркала в них, пока не уперся спиной в стену. — Тоширо, — Карин предприняла еще одну попытку позвать его, вернуть в чувство. — Нет. Не надо, — прошептал он. — Не подходи. Пожалуйста, не подходи. Не надо. Пожалуйста, не надо. — Тоширо, все в порядке, — она уж понадеялась на узнавание, на то, что он опять боится причинить ей вред, боится потерять контроль, но в его голосе отчетливо слышался страх иного рода. Его лицо исказила гримаса отвращения и паники. — Откуда ты здесь взялся? — тихонько взвыл Тоширо. — Оставь меня уже в покое. Не подходи ко мне. Уйди. И только сейчас Карин поняла, что Тоширо слышал и видел не ее. — Тоширо…, — она приблизилась к нему достаточно, чтобы коснуться протянутой рукой. — Не трогай меня! — резко заорал он, поджимая ближе к телу ноги, стараясь сжаться, уменьшится как можно сильнее, лишь бы до него не дотянулись. Кого же он тогда видел перед собой? — Тоширо, это я, Карин, слышишь? — она все же попробовала дотронуться до него, надеясь привести в чувство знакомыми ему прикосновениями, но его следующие действия заставили ее замереть в сантиметре от его кожи. Он отвернул от нее голову, вжавшись в стену, жмурясь и слезно на грани слышимости прося остановиться. — Не трогай меня, не трогай, ну пожалуйста, не трогай меня больше. Не надо, прошу… не надо больше крови, — шептал Тоширо. Ее рука дернулась, она сжала ладонь в кулак и убрала подальше от его лица, приложила к груди. И уставилась на то, как перед ней ее любимый человек превращается в ребенка войны, в ребенка-солдата. Она поняла, кого он видел, но до последнего не хотела верить. Тоширо заметил, что опасность миновала и открыл глаза, но первыми взгляду попались его руки, измазанные его же кровью. Но, видимо, он свою кровь не признал. Его глаза расширились, из горла выполз мучительный стон. Он с резким усилием начал пытаться оттереть уже высохшую кровь с рук об одежду, его стоны становились болезненнее, страшнее, отчаяннее. — Нет, нет, только не снова! — безумно кричал он охрипшим уже голосом. — Умоляю, только не снова! Не заставляй, нет, пожалуйста, не заставляй, не надо! Хватит крови, хватит! Не заставляй меня, я не хочу, не хочу, не надо, прошу, не надо! Не оставалось никаких сомнений. Тоширо увидел затем своим ноги, тоже в крови, и затрясся в ужасе. Он ведь рассказывал ей сам. Для обычного шинигами хватало капли крови. Для капитанов нужно было больше. Тоширо бросил попытки оттереться, трясущимися руками закрыл голову и завопил во всю растерзанную криками глотку, пока все его тело била крупная дрожь. Жизель. Он видел квинси-некроманта, квинси, использовавшего его как живое оружие. Он не видел Карин. И она не знала, как это изменить. Ей оставалось только смотреть с болезненно сильно бьющимся сердцем в груди, как Тоширо мучила истерика, паническая атака, как его всего выворачивало от страха, что ему снова придется убивать, снова придется марать руки кровью товарищей, может быть, что он снова там, на войне, а не дома в безопасности. Смотреть и не мочь что-либо сделать. Успокоительных на такой случай в доме нет. Звать на помощь она не хотела, хотела оставить это между ними. Возможно, неправильная мысль, но один раз она уже сболтнула лишнего, и вот во что это вылилось в итоге. В конце концов, это была ее вина. Это она довела его до такого состояния. По щекам потекли молчаливые слезы. — Тоширо, это я, Карин, — прошептала она, предпринимая последнюю попытку, когда он немного затих, набираясь сил. Он пропустил ее слова мимо ушей, слегка качаясь и бормоча себе под нос: — … сон, это все сон, это наверняка опять сон, господи, хоть бы это был очередной сон, — но после этих слов его лицо снова исказилось мукой, — не-ет, только не сон, я не вынесу очередного кошмара, я не вынесу… Тоширо сжимал и разжимал волосы у корней и дергающимся взглядом смотрел в одну точку перед собой. — Тоширо, это не сон, и я не Жизель, я… — Нет! — вскрикнул он, а затем продолжил значительно тише: — Это сон. Уж лучше сон. Пожалуйста, пусть это будет сном. Что угодно, только не реальность, только не снова, только не ты. Ты мне снишься. Снишься, — он зажмурился и сжался еще сильнее, хотя казалось, что больше некуда. Как, ну как дать ему понять, что это не сон, что перед ним она, Карин, а не Жизель? Как, как помочь ему? Слезы душили, но Карин не могла позволить себе раскиснуть сейчас и сдаться. Ее любимый человек нуждался в ней, как никогда прежде — нуждался, и она просто не имела права его подвести. Она должна вытащить его из этого кошмара наяву, должна вернуть его. В голову лез только один вариант, в который верилось меньше всего. Конечно, она слышала, что это применялось на практике, но все же… А разве у нее был особо обширный выбор? Карин проглотила слезы. Села прямо перед ним, настолько близко, насколько он позволял. И стала нескладно напевать колыбельную своей матери, пропуская ноты сквозь сжатые губы. Жизель этой колыбели знать не мог. Хоть ее и знал сам Тоширо и поэтому мог дальше считать это сном, тихая мелодия все равно должна была сработать так же, как на детях, ради чего колыбели и существуют — она должна успокоить. Тихие, монотонные звуки с предсказуемым ритмом должны были заглушить разбушевавшиеся нервные импульсы, замедлить сердцебиение. Разгладить беспокойную гладь его разума. Так что Карин напевала так ровно и спокойно, как могла с дрожащим горлом и застрявшими в глотке слезами. Тоширо долго не реагировал. Она долго мычала мелодию, за неумением нормально петь. Карин не знала, сколько они так просидели — она, с ровной спиной и открытой позой перед ним, и он, скрючившийся, сжавшийся в углу. Она уже начинала терять надежду, не видя никаких изменений в его ужасающем взгляде затравленного зверя, направленном куда угодно, но не на нее. Может, ей стоит сдаться? Позвать на помощь? Успокоить его силой? Нет, нет и нет. Ни за что. Она должна вернуть его. И она это сделает. Так что Карин продолжила петь. Раз за разом. Из комнат в коридор уже прокрались слабые тусклые лучи света — на улице занимался рассвет. Через какое–то время она заметила, что его покачивания стали прерываться. Они замедлились, прекратились, шепот постепенно стих. А она все напевала, успокаивая таким образом и себя саму. Карин не знала, в который раз она уже спела, но заметила, что Тоширо смотрит перед собой по-другому. Осмысленно. Безжизненно, пусто, сломано, но осмысленно. В ее сердце всколыхнулась надежда. Она замолкла. Тоширо моргнул. Посмотрел на свои ноги. Принялся вытаскивать осколки, один за другим. Карин дернулась, чтобы помочь, но он прохрипел: — Не надо. Я сам. И она осталась сидеть на месте и смотреть, как из расковырянных порезов сочиться свежая кровь по дорожкам уже старой. Тоширо осторожно положил последний кусок битого зеркала на пол и уставился перед собой. Не смотря на Карин. Он вдруг встал. Но изрезанные стопы не могли служить телу надежной опорой. Он почти сразу упал, но вовремя облокотился о стену, немного съехав вниз. Карин уже подскочила, чтобы подхватить его, но он ее остановил: — Не надо. Я сам, — все еще не смотря на нее, но чувствуя, что в этот раз этот ответ ее не удовлетворил, продолжил: — Я пойду на веранду. Воздухом подышу. Траву потрогаю. И он заковылял к лестнице, придерживаясь стены, не издавая ни звука, показывающего бы, как ему было больно при переставлении ног. Карин послушалась и не придерживала его, но шла за ним попятам, готовая поймать его в любой момент. Так они медленно спустились с лестницы. Тоширо дошел до веранды. Хорошо, что окна итак были раздвинуты в стороны из-за летней жары, и он смог просто сразу выйти на улицу. Сел. Спустил ноги в траву. Та сразу окрасилась в красный. Посмотрел на рассвет ровно пять секунд и опустил голову, зажимая ее между коленями. Карин постояла за его спиной, прислонившись боком к одному из окон, пока наконец не решила подойти к нему. Аккуратно села, подогнув под себя ноги, рядом с ним. Как-то коснуться, тем более приобнять, погладить она не осмелилась. Он выпрямился, оперся локтями о колени, но лица все также не показывал — закрыл ладонями. Карин была уверена (или хотела верить?) — их ждало еще много разговоров, долгих и коротких, много выяснений отношений, много ошибок и следующих за ними «прости». Но этот разговор прошел без единого сказанного вслух слова. Этот рассвет они встретили молча.