Not Alone

В больничных коридорах холодным электричеством гудели лампочки. Гулял по палатам и кабинетам врачей летний ветер из открытых настежь окон. В форточки приветливо заглядывало утреннее солнце и залетали отголоски ранних пташек. В стационарной части четвёртого отряда шелестело дыхание жизни. В палате Хитсугаи Тоширо стояла мёртвая тишина. Карин нервно мерила шагами комнату, не в состоянии сидеть на месте. Котецу тихонько сидела возле кровати Хитсугаи, измеряя его пульс. Хьеринмару был приставлен к изножью. А Тоширо? А Тоширо как будто здесь и не было вовсе. Вот вроде сидел, на вопросы отвечал и прочие признаки жизни подавал, но разумом словно был где-то далеко отсюда. Карин изредка поглядывала на него и видела в его глазах нечто страшное — полное отсутствие мысли. Он смотрел вокруг и ничего перед собой не видел. Пустой взгляд бессмысленно скользил по палате, не цепляясь ни за что и ни за кого. Вот он моргнул и уставился в окно, медленно повернув голову, среагировав на радостный птичий щебет на улице. И было что-то до боли ироничное в том, как Тоширо бездумно наблюдал за свободно летающими птицами, когда их отделяло зарешеченное окно. Решётки на окнах. Как будто он преступник какой-то. Или умалишенный. Опасный для общества. Карин раздраженно прикусила заусенец на большом пальце. Это нечестно. Неправильно. Несправедливо. Тоширо столько раз участвовал в спасении Общества Душ, пол своей жизни положил на войны ради этого мира, чтобы в итоге его держали взаперти, как животное в загоне, стоило ему перестать быть полезным хоть немного. Она утешала себя мыслью, что в четвёртом отряде решётки на окнах могут быть только ради безопасности самого пациента. Это все-таки больница, а не тюрьма. Исане отложила пульсометр и записала показания в его лист назначений. Карин со смешанными чувствами прочитала там только названия седативных лекарств. И физраствор, куда ж без него. Она встряхнула головой, подошла и присела на краешек его больничной койки. — Тоширо, ты как? — мягко спросила она и тут же возненавидела этот тон, какой использовала только с буйными больными. Все, кто знал, почему он находился в этой палате, разговаривали с ним также, относились к нему именно так: с осторожностью, со страхом. И она не оказалась исключением. Он молча повернулся в ее сторону, перевел на нее взгляд без единой мысли в нем. — Нормально, — кивнул Тоширо. — Я в порядке, не переживай, — он звучал, как запрограммированный. Даже потрудился криво улыбнуться. Ну и что отвечать на это? «Хорошо, не буду. Рада, что все отлично, можем идти домой, значит.»? Карин поджала губы. Взяла его за руку, погладила большим пальцем забинтованные костяшки. Неровности и бугристости разрезанной и разодранной кожи под повязкой неприятно напоминали о минувшей ночи. Тоширо с небольшим удивлением опустил взгляд. Как-то рассеянно сжал ее ладонь в ответ. Словно это она была слегка сумасшедшей, слегка не в себе, перепутавшей его с кем-то, и он, чтобы не расстраивать ее и не ставить в неловкое положение, подыгрывал в этом маленьком спектакле. Нет, у нее не было сил видеть его таким. Карин с резким вздохом встала и пошла проверить его капельницу, с которой, естественно, все было нормально, отворачиваясь от него, глотая подкатившие слезы. — Капитан Хитсугая, — аккуратно позвала его Исане. Теперь его пустой, оттого непривычно добрый взгляд, перешел на нее. — Вы понимаете, что не спите сейчас? Уголки его губ дернулись и растянулись в неровной ухмылке. — Нет, — тихо ответил он. — Я на это больше не поведусь, — хриплый смешок, слабое качание головой. После каждой фразы — пауза, полная его пугающего взгляда. — Больше не поверю в это. Ни за что. Это сон. — Капитан... — Это сон! — тверже сказал Тоширо, его глаза вмиг ожесточились, на мгновение вернулась прежняя колючая льдистость, но всего на мгновение. — И никто больше не обманет меня, не убедит в обратном. Нет. Лучше не буду верить, — снова отвернулся к окну, к птичкам по ту сторону решетки. — Не буду. Так безопаснее. Лучше так, чем потом снова..., — он прервал себя на полуслове, обмотанные бинтами ладони дернулись. Исане опустила голову. Карин давно уже смотрела в пол, давая слезам бесшумно капать на пол. Она никак не могла, не знала, как смириться с тем фактом, что Тоширо не выдержал. Ведь в ее голове он всегда — стена, всегда — кремень. Самый стойкий и сильный человек из всех, что она знает. Сломался. Сломали. Ломали медленно, откалывая от его разума кусочек за кусочком, разъедая его, как ржавчина ест металл, пока он не начнет рассыпаться в пальцах. Единственное, что не давало ей упасть духом окончательно, это слабый огонек надежды на то, что душа Тоширо осталась прежней. Что пустой лишь наигрался с его сознанием, но не успел пустить корни в душу. Возможно, если они сломают его «сон души» и «звено цепи» — теперь-то он вряд ли будет сопротивляться, не сможет, даже если захочет, — то его еще удастся спасти. Пусть — разбитого, пусть — слегка сумасшедшего (как она может так о нем думать?), пусть. Главное — живого. И все же Карин даже не рассматривала этот вариант, как бы больно ни было от него отказываться. Потому что это было еще более несправедливо, чем сокрытие от него болезни и смерти бабушки, чем решетки на окнах его палаты. Она итак подвела его. И должна уважать его решение, принятое в здравом уме. Если он хотел умереть шинигами, сохранив свои силы, сохранив Хьеринмару — его право. И Карин не смела не исполнить его последнего желания. Она агрессивно утерла слезы и вышла из палаты, не в силах больше находиться рядом с угасающим любимым, которого больше не узнавала.

***

Котецу с тяжёлым сердцем шла докладывать главнокомандующему о состоянии капитана Хитсугаи. Она не могла никак скрасить ситуацию, не могла найти никаких плюсов, ничего обнадеживающего. Называть его сумасшедшим язык не поворачивался. Нет, он был адекватен, не буйствовал, не истерил, отвечал на вопросы вполне внятно и здраво оценивал свое самочувствие. Но эта пустота в глазах, заторможенность, полный отрыв от реальности, непонимание, спит он или нет... Исане знала, что это только начало. У всех прошлых пациентов, которые начинали так же, были разные причины, разные течения болезни, но заканчивали они одинаково — в «гнезде личинок». И ее обязанность, как капитана четвертого отряда и лечащего врача Хитсугаи, сделать все, чтобы он там не оказался. Но и врать начальству она не могла и не хотела. Потому что вреда он не несет только пока, в силу своего нрава. Но как только все станет хуже, как только границы его моральных принципов начнут размываться, забываться, тогда его справедливо окрестят источником опасности. И тогда он должен быть ликвидирован. Кьераку разделял ее мысли. Он молча выслушал ее, и это был тот редкий случай, когда на его лице не промелькнула улыбка, не слетела с губ шутка. Только тень широкополой шляпы скрывала тяжесть дум на его лице. Котецу закончила отчет и стала ждать, что предпримет Шунсуй. Он с притворным легкомыслием коснулся шляпы и улыбнулся. — Мда, зада-ачка. Как же нашего ледяного капитана так угораздило? — посмеялся Кьераку, но Исане не поддержала его театр одного актера. Шунсуй замолк и вновь задумался. Развернулся, устремив взгляд на голубое ясное небо. — Надо созвать собрание, — тихо и четко произнес он наконец после пару минут молчания. — Он наш товарищ, и раз мы не в силах помочь ему, остается решать за него, что нам делать. Котецу понурила голову. Им придется выбрать один из вариантов, которые разработали они с Куротсучи. И против каждого из которых был Хитсугая.

***

— На кой черт я опять здесь?! — без конца возмущался Маюри, не забыв в сотый раз упомянуть, что работает над очередным важнейшим в истории Общества Душ открытием. Разумеется, его визги все игнорировали, но на нервы он все равно действовал. — Капитан Куротсучи, вы все же постарайтесь порадовать нас своим присутствием, — спокойно прервал его тираду Кьераку. — В конце концов, тема сегодняшнего собрания вас тоже слегка касается, — он глянул из-под шляпы, и Маюри, вредно ворча себе нос, наконец затих. — Так че мы собрались-то опять? Недавно ж вроде виделись, — спросил Хирако, нагло ковыряясь в ухе. — Вы все знаете, что наш с вами товарищ и коллега, капитан Хитсугая, сейчас… слегка не при делах, — начал Шунсуй. — Думаю, пора вам рассказать, в чем же дело. Он просил сохранить все в тайне, но, боюсь, все зашло слишком далеко, и скрывать его состояние уже становиться опасным. — Я слышал, он болен, — заметил Бьякуя, следя за главнокомандующим взглядом, не поворачивая головы. — Можно и так сказать, — кивнул Кьераку. Выдержал небольшую паузу, удостоверился, что все его слушают внимательно. — В прошлом году, предположительно летом, в его организм попал пустой, своим образом жизни напоминающий паразита. Какие-либо изменения не были вовремя замечены. И сейчас нам лишь остается надеяться, что еще не слишком поздно. Капитаны отреагировали неоднозначно. Кто нахмурился, кто сразу зашептался с соседом, между их двумя колоннами летали сконфуженные взгляды. Только Куротсучи и Котецу не изменились в лицах. Кьераку ждал. Роуз прокашлялся. — В каком смысле… пустой? Как у вайзардов? Или как у Куросаки Ичиго? — Ни то, ни другое. Обычный пустой, предположительно — адъюкас. Но, возможно, и арранкар с учетом нанесенного им урона. Маски у него нет, либо она где-то внутри тела или души Хитсугаи, недосягаема для нас. Пустой имеет способности влиять на разум, изнуряя его кошмарами, галлюцинациями и рядом других неприятных симптомов, с которыми мы все с вами, в силу нашей напряженной работы, когда-то сталкивались. — Почему мы узнаем об этом только сейчас? — спросила Лиза, хмурясь. — Потому что вы не доверяете друг другу. Капитан Хитсугая предпочел, чтобы об этом знало не больше необходимых людей, — Шунсуй обвел их взглядом из-под шляпы. — Нас должны были сразу информировать об этом. В таком состоянии он может быть опасен, — заявила Сой-Фонг. — И что бы вы сделали? — посмотрел на нее Кьераку. — Все, кто мог чем-то помочь, были введены в курс дела сразу же, но вот мы здесь. — Тогда зачем говорить сейчас? — теперь уже вопрос задал Шинджи. — Если никто ничего не может сделать? — Какая теперь разница? Не лучше ли нам подумать о том, чем мы все-таки можем помочь? — вклинилась Рукия. — Затем, капитан Хирако, — все же ответил Шунсуй, — что капитан Хитсугая сейчас,… боюсь, не в том состоянии, чтобы принимать решения. Так что теперь это придется сделать нам. — И какое решение от нас ждут? Что мы все вместе встанем перед ним и споем песенку о дружбе, чтобы он волшебным образом очухался? — пробасил Кенпачи. — Капитан Зараки, умерьте свой нрав и проявите уважение к своему боевому товарищу, — неожиданно возмутилась Исане. — Какое право он имеет считаться одним из нас, если его скосил обычный пустой? С каких пор среди капитанов такие моральные слабаки? — ответила ей Сой-Фонг. — С самого начала было понятно, что он слишком юн и неопытен для звания капитана. — И тем не менее решение дать ему этот титул было единогласным, вы были «за» в том числе. Так что не вам сейчас оспаривать это, — невесело улыбнулся ей Кьераку. — Я не понимаю, че мы тут лясы точим? — опять загремел Зараки. — Неужели за все это время вы ничего путного придумать не смогли? Нельзя просто выманить из него этого пустого и разрубить или типа того? — Спасибо, капитан очевидность, о мудрейший и умнейший из всех нас, как это мы сами не подумали о таком, — съязвил Маюри. — Ты мне тут давай не бухти! У тебя есть известная привычка перемудрить и не заметить самого простого и эффективного решения под своим носом, с тебя станется. Поэтому тот чудик в зеленой панаме вечно тебя обскакивает! — А ну повтори! — Может, нам стоит вернуться к теме? — слабо предложил Роуз. — Как дети малые, — ровно проговорил Бьякуя. — Да уж, у вас, я смотрю, ничего не изменилось, — хохотнул Шинджи. — Как не умели ладить между собой в коллективе, так и не научились. — Ты бы рот не открывал, Хирако, — Сой-Фонг ткнула в него пальцем. — Не вам, вайзардам, не желающим сближаться с нами, говорить о слаженности. — Ты хотела сказать, что это вы до сих пор не готовы принять нас, — он тут же ожесточился, всякий намек на веселье сошел с его лица. Поднялся шум, разноголосый нестройный гул эхом отражался от высоких стен. Исане закрыла лицо рукой и покачала головой. Она так и знала, что это будет бесполезно. — Главнокомандующий, — перекрикнула всех Рукия, — что именно сейчас происходит с Хитсугаей? — продолжила она, когда все немного поутихли после ее слов. — Вы так и не сказали, в каком состоянии он сейчас находится. Насколько все серьезно? Головы повернулись к нему. Вместо него ответила Котецу: — На протяжении полугода он подвергался настоящим психологическим пыткам, иначе это не назвать. Регулярные сканы его мозговой активности показывают, как с каждым месяцем у него все сильнее возбуждаются центры, активные при физических и эмоциональных страданиях. Пустой проникает в его сны, превращая их в кошмары, каждый день, форсирует длительные мигрени и подменяет его мысли своими. Глушит его связь с дзампакто, — на этих словах почти всем стало особо некомфортно. — На данный момент, капитан Хитсугая отрезан от собственного внутреннего мира и не может слышать Хьеринмару. Вчера он в очередной раз столкнулся с феноменом цикла ложных пробуждений: когда он думал, что проснулся, оказывалось, что это был лишь очередной сон, и так много-много раз подряд. По его рассказам, он прожил во всем сне суммарно несколько месяцев. И теперь он не верит, что проснулся, — закончила она. Исане решила опустить подробности того вида, в каком его нашла Куросаки и привела в отряд на рассвете, скрыв от посторонних глаз. Все притихли на пару мгновений. К Сой-Фонг бесшумно подскочил шинигами из теневого отряда. Она выслушала его шепот и глянула исподлобья на главнокомандующего. — Говорите, капитан Сой-Фонг, — кивнул Шунсуй. — Совет 46 обо всем знает. Они давно обратили внимание на недомогание Хитсугаи, но после недавнего снежного шторма, который он устроил в Руконгае, окончательно убедились в необходимости своего вмешательства. Они хотят, чтобы это собрание продолжалось в их присутствии. Совет изъявил желание участвовать в принятии решения относительно капитана Хитсугаи. — Это плохо! — дернулся Хирако. — Они упекут его в «гнездо личинок»! — Или казнят, — ровно добавил Кучики, не дающий своим наверняка не самым приятным мыслям проявиться на лице. — Разве капитана можно казнить за такое? — неуверенно спросил Тетсузаэмон. — Это в любом случае будет даже милосерднее «гнезда», — на удивление тихо заметил Маюри. — Нельзя ни то, ни другое! Я вытряс с него обещание, что когда он доведет свой банкай до совершенства, мы сразимся! — даже Кенпачи не остался в стороне. — А ты как обычно только о драке и думаешь, — буркнул Куротсучи, но его проигнорировали. — Вот так им и скажем. Идем, — хлопнул в ладоши Кьераку и направился к выходу из зала первого отряда. Капитаны, не уверенные в том, что Совет вообще станет прислушиваться к их мнению, пошли за главнокомандующим. Он слегка замедлил шаг и поравнялся с Исане. — Я бы хотел, чтобы вы вернулись в свой отряд и продолжили наблюдение за ним, — негромко приказал он. — И… расскажите Карин-тян все, что посчитаете нужным. Котецу кивнула и удалилась, поняв намек. Кьераку знал, что Совет не выслушает их и сделает по-своему. Поэтому они должны были действовать на опережение. И теперь счет пошел на минуты.

***

Карин не сразу поняла, что ей хотела сказать Исане, когда та поймала ее в коридоре четвертого отряда и повела дальше как ни в чем не бывало, параллельно говоря. — Карин-сан, — вполголоса обратилась к ней Котецу, — где сейчас капитан Хитсугая? — В своей палате, спит, — ответила Карин, с подозрением бросив на капитана всего один подозрительный взгляд, и тоже сделала вид, будто обсуждают погоду за окном. — Хорошо. Советую вам навестить его. И не отходить. На случай, если его захочет навестить кто-то еще. Волосы на руках Карин встали дыбом. — То есть? — Совет знает. Собрание капитанов продолжается в их присутствии прямо сейчас. Поэтому и говорю — пойдите проведайте Хитсугаю-сана. Но если что, — Исане обвела глазами коридор ища, как теперь поняла Куросаки, теневых шинигами, — вы ничего не знаете. Они дошли до разветвления коридора, и Котецу свернула за угол, оставив Карин идти дальше одну. Она поняла предостережение Исане и с большим усилием подавила в себе порыв помчаться к Тоширо стремя голову. Но на быстрый шаг все же перешла. Достигнув, наконец, его палаты, Карин влетела внутрь, с ходу начиная собирать его вещи и комкано бросая все, что под руку попадется, в его сумку, которую она ему принесла утром. Плевать, чего от нее на самом деле хотела Котецу. Плевать, что она имела в виду, говоря о том, что Совет все знает. Плевать, что они собираются сделать Тоширо. Плевать, если от ее действий будет только хуже. Но они не останутся здесь. — Тоширо, без лишних вопросов, давай собирайся. Мы уходим отсюда. Не знаю куда, в Руконгай наверное, неважно, куда-нибудь. Здесь оставаться опасно, они могут прийти за тобой в любую минуту, — ее руки дрожали, пока она судорожно запихивала все подряд в сумку, голос, как бы не старалась, выдавал нестройную панику. Тоширо ничего не ответил. — Тоширо, ну ты глухой что ли, я же сказала, собирайся! — Карин рьяно повернулась к нему, впервые с момента, как зашла, посмотрев на его кровать. На пустую кровать. Только ворох запутанных простыней и одеяла говорил о том, что там кто-то был. Карин застыла. В ушах застучала кровь. Волосы у лица покачнулись от ветра. Ветер? Она поднялась мгновенно помутневшими глазами выше. Из открытого нараспашку окна дул теплый летний ветерок. Приветливо заглядывало солнце. Проникал птичий щебет. Решетки были выломаны. На сколах — лед. На оконной раме — кровь. По ту сторону окна — еле заметные следы крови от заново открывшихся ран на ступнях. Ни Тоширо, ни Хьеринмару в палате не было. Только Карин. Ветер подул чуть сильнее. Лист с назначениями слетел со стола и приземлился куда-то под кровать. Сумка с глухим стуком упала на пол. Карин изо всех сил побежала прочь из палаты, прочь из больницы. По горячим следам. Плевать, если она привлечет внимание. Они уже опоздали. Главное, чтобы не опоздала она.

***

Солнце нещадно пекло спину. Ветер хлестал по щекам, пока Карин неслась по Сейретею со всей скоростью. Вот она приблизилась к их жилому району, облазила его вдоль и поперек. И нигде его не нашла. Следы Тоширо быстро пропали, стоило ему сойти с чистых дорог, на которых бы хорошо виднелись грязные кровавые подтеки его ног. Карин совсем сбилась с пути, но у нее не было времени обегать все Общество Душ в поисках Тоширо, пусть он сейчас и был гораздо слабее и медленнее, чем обычно. У нее не было ни единой лишней секунды, но каждая такая безжалостно ускользала сквозь ее пальцы, пока она слепо петляла в улочках Сейрейтея, не зная, где его искать. Мысли о том, почему он сбежал и что собирался делать, Карин старалась задвинуть на самые задворки своего мозга. Она не желала даже думать об этом. Оставалось только лелеять надежду на то, что он еще раньше узнал о настрое Совета 46 и сам решил уйти куда подальше. Не сказав ей, наверняка, чтобы обезопасить, вполне в его духе. Вот только вся эта надежда вдребезги разбивалась о то, что он все еще верил в нереальность происходящего. Он верил, что спит. А если Тоширо думал, что это все сон, то ему нечего бояться. Ведь не страшно, если ты умрешь во сне — ты просто проснешься. Она резко затормозила, когда эта мысль настигла ее, словно молния. Горло сжалось, дышать стало тяжело. Сердце глухо стучало где-то в ее животе, вызывая тошноту. Из-за остановки усталость, которую она игнорировала весь день, накатила разом, высушивая ей глотку и заставляя ставший колючим воздух царапать ее бронхиальное древо. Но Карин не обращала на это все внимания. Она была слишком охвачена развязывающимся в груди узлом тошнотворной, всеобъемлющей паники. Вот, зачем Тоширо сбежал. Он и не знал о Совете. Ему нет дела до них, нет никакого дела до чего бы то ни было здесь. Ведь это все его сон. Кошмар. И больше всего на свете Тоширо хотел проснуться. Ее ощутимо затрясло. Настолько, что стоять было тяжело. По спине потек холодный пот. Она не знала, куда ушел Тоширо, не могла его найти, не могла отследить его духовный след, потому что он был слишком слаб, что даже не оставил за собой никаких хоть еле ощутимых частиц рейши, она понятия не имела, где его искать, с чего начать, как успеть к нему и остановить, не дать ему… не позволить… К дрожи страха прибавились содрогания от перекрывших горло слез. Карин ничего не знала. Ничего не могла. Она была бессильна. Она снова была абсолютно беспомощна. Ее ноги больше не могли держать ее. Она медленно осела на землю посреди пустой в пик рабочего дня улицы, прекрасно понимая, что ей ни в коем случае нельзя сейчас давать слабину, нельзя поддаваться ужасу, нельзя. Но она была бессильна. Карин ничего не могла с собой поделать. Она устала. Она так больше не могла. Карин склонилась над своими коленями, сжала ладонями лицо, рот, чтобы не закричать во весь голос, и заплакала с такой силой, что мышцы во всем ее теле словно сократились одновременно, судорожно, причиняя ей нестерпимую боль. Слезы лились по щекам, сквозь пальцы, скользили по рукам, противно затекая в рукава косоде, оставляя за собой мокрые уродливые дорожки. Всхлипы глушились ладонями не полностью, жалкие звуки ее рыданий и бессилия один за другим вырывались из сжатых до посинения губ, потому что держать их в себе было просто невозможно. Карин разрывало изнутри горе по тому, кто еще даже не умер. Боль от того, что еще даже не случилось. А вдруг случилось? Вдруг, все ее попытки бесполезны? Вдруг она уже опоздала? Опоздала уже тогда, в коридоре больницы, опоздала, когда еще ничего не знала? Что, если ей больше некуда спешить? Не к кому? Она начала задыхаться от слез. От страха. Карин так боялась его потерять. Боги, как же она боялась его потерять. Шестое чувство вдруг запело в ней. Рыдания затихли, с трудом проглотились. Она подняла зареванное, мокрое и красное от слез лицо. Карин просто глазам своим не верила. Перед ней сидела кошка. Вся черная, только вокруг глазок большие круги белой шерсти. Сидела, обернув лапки пушистым черным хвостом, и смотрела на нее. Куро. Карин моргнула, смахивая остатки слез с ресниц. Кошка встала и быстро посеменила дальше по улице, в сторону границы Сейрейтея и Руконгая. Обернулась на Карин. Посмотреть, идет ли она за ней. И Карин пошла. Она встала на все еще дрожащие ноги и, шатаясь, пошла. У нее все равно не было особого выбора. Мистика, магия, судьба ли, ее собственное воображение — плевать. Это было последней надеждой найти Тоширо и остановить его от чего-то непоправимого. Последней надеждой успеть к нему. Успеть спасти. Успеть. Только бы успеть.

***

Июнь. На улице везде вокруг разгорался всеми красками июнь. А из густого леса на границе с Руконгаем тянуло зимой. Над верхушками деревьев сгущались тяжелые тучи. Ледяные порывы ветра доносили до лица Карин колючие снежинки, тревожили ветки с зеленой листвой. Морозный воздух царапал бронхи. Карин чувствовала, как убийственный холод сковывал ее гортань. Под ногами хрустела заиндевевшая трава. Кошка осталась там, где кончалось лето, помяв лапками хвост, пытаясь согреться, и выжидающе смотрела вслед убегающей в самую глубь чащи Карин. Сомнений не оставалось. Карин вдохнула колючий воздух поглубже, не чувствуя больше боли от дыхания, не чувствуя усталости от истерики, от долгого бега, от бессонной ночи, от истощения. Не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего страха, толкающего ее вперед, все дальше и дальше, ближе к Тоширо, навстречу ему, лишь бы успеть. Адреналин кипел в крови, разгоняясь по венам с небывалой скоростью. Холод совсем не ощущался разгоряченной кожей. Мышцы работали в отказ, продолжали сокращаться лишь на желании успеть, успеть, хоть бы успеть. Тонкий ломкий слой инея сменился сантиметрами снега, Карин начала утопать по щиколотки во все растущих жестких сугробах. Но она все бежала, мчалась быстрой поступью на грани своих возможностей. Лишь бы успеть. Ветер свистел в ушах, бил в лицо, словно выгонял ее из леса, пытался отогнать куда подальше, отпугнуть. Карин знала, что так и есть. Знала, что Тоширо отталкивал ее. Не хотел подпускать ближе. Как это на него похоже. Карин засмеялась бы, если бы не было так больно. Так больно было стремится к нему на помощь и встречать сопротивление. Так больно было знать, что он снова выбирает страдать в одиночку, снова. Так больно было от одной только мысли о том, что у него может получиться. Что она не успеет. Но Карин не давала себе думать. Она просто бежала. Бежала, что есть сил. Бежала ради жизни, ради спасения любимой жизни, бежала так, как не бежала еще никогда и ни для кого. Деревья сменялись одно за другим, гнулись все ближе к земле, сдаваясь ветру, на ветках копилось все больше снега, но Карин не видела всего этого в размытой периферии своих заволоченных слезами глаз. Она мчалась по лесу, и лес проносился мимо нее в безумном калейдоскопе черно-зеленых веток и белого снега. Лес резко поредел и впереди Карин увидела слепящую отраженным светом поляну, покрытую нетронутой гладью только выпавшего снега. Вьюга бушевала здесь с такой силой, что ей пришлось остановиться. Ветер был словно стена, выросшая из снега. Снег резал щеки и нос, колол руки, прикрывавшие голову. Дышать было тяжело, воздух даже не успевал попасть в дыхательные пути, как уже улетал прочь, прочь из чащи, прочь из леса, прочь из этой неестественной суровой зимы. Карин бросила все силы, чтобы хотя бы устоять на ногах, не желая сдаваться и позволить пурге смести ее назад. Она нашла его. Знала, что нашла. Чувствовала. Даже сейчас, когда метель разрезала ее кожу, когда ветер словно пытался выдуть душу, а снег под ногами — впитать ее, Карин чувствовала в этом снеге мягкость. Чувствовала нежность. Щемящую сердце любовь. Разбивающую сердце просьбу, мольбу уйти. Но она не Куросаки, если хоть раз не пойдет кому-то наперекор. Она с трудом подняла ногу, опасно накренившись назад. С силой опустила ее, засев в сугроб по голень. Плевать. Шаг. Нельзя останавливаться. Нельзя, ни на миг — нельзя. Еще один. Шаг за шагом, но Карин дойдет до него, Карин достанет его. Даже если это займет целую вечность, даже если придется пройти еще семь кругов этого ледяного ада, она дойдет, она обязана была дойти, она не имела права не дойти. В зазоре между черными стволами деревьев завиднелся силуэт, тщательно скрываемый вьюгой. Но Карин так не обмануть. Тоширо знал это, но все равно пытался. Она стиснула зубы. Обветренные, потрескавшиеся губы сомкнулись. Карин вытащила из глубин своей души крик, доставая вместе с ним силы, и сделала последний, решающий рывок вперед, навстречу сбивающей с ног метели. Навстречу Тоширо в эпицентре снежной бури. Как вдруг все стихло. Рывок Карин, не встретивший ожидаемого сопротивления, толкнул ее в снег. Она без сил повалилась в холодный сугроб, уже не веря, что сможет снова встать. И все же ее шея, сопротивляясь, заныла, когда она с трудом подняла голову. Ветер улегся. Летавшие микроскопическими ножами снежинки теперь сбивались в хлопья и медленно, спокойно падали на землю. Все вокруг заволокло белой пеленой тихо падающего снега. Ее зрачки расширились. В груди ребра будто сжались, треснули, обломались и впечатались в сердце острыми рваными сколами. Она увидела замерший в страшном мгновенье силуэт. Оголенный меч. Она увидела Тоширо. Он же обещал ей. Карин закричала. Но он не слышал. Не видел. Словно его отрезали от мира, отрезали от нее. Мозг не успел обработать полученную глазами информацию. Окровавленное, истерзанное сердце забило тревогу, застучало с утроенной силой, разогнало остатки адреналина по всему ее телу, используя ее последние резервы для движения, вынуждая ее судорожно вскочить, кое-как встать и, спотыкаясь, шатаясь, побежать, зашагать, поползти, хоть что-то сделать, хоть как-то зашевелиться. Хоть бы успеть. Карин шаталась, и мир вокруг нее шатался вместе с ней. Но ей было плевать до мира вокруг. Ведь в центре ее шатающегося, разрушающегося мира стоял Тоширо. Боком к ней, такой красивый в своей стихии, такой умиротворенный, каким она его давно не видела. Такой спокойный. Почти довольный. Почти счастливый. Блаженный. Она всем своим существом потянулась к нему, хотела добраться до него быстрее, вот же, их отделяла всего пара метров, совсем чуть-чуть — и рукой достать можно! Но ее ноги будто налились свинцом. А его руки были легки как никогда. Он поднес рукоять к лицу, его губы зашевелились. Карин бы с удовольствием остановилась прямо там, понаблюдала бы за ним издалека, вспоминая, как он так же, как и сейчас, много лет назад над крышами города под луной подносил свой меч к губам и что-то шептал. Но вынуждена была бессильно рваться к нему сквозь затягивавшие вглубь сугробы. Потому что сейчас это была не благодарность. Это было прощание. Тоширо взял дзампакто, перехватив двумя руками лезвие посередине. По стали из-под его ладоней потекла алая кровь. Закапала с кончика на девственно чистый снег под его босыми ногами. Отвел далеко от тела, насколько позволяла длина рук. Направил острие на себя. И в ту же секунду мир Карин замер. Звуки исчезли. Окружавший их лес исчез. Все исчезло. Только белое полотно снега под ногами, над головами, перед лицом. И Тоширо, с блаженной улыбкой заносивший над собой меч. Карин хотела, собиралась закричать еще, завопить, умолять его остановиться, но не услышала ни единого звука, вырвавшегося из ее горла. В ушах стоял звон. Он же обещал. Острие устремилось к его животу. Карин не могла пошевелиться. Действие адреналина кончилось. Наступил откат. Время замедлилось. Он же обещал. Еще чуть-чуть, еще совсем немного, и ее потенциала хватит, не сил на адреналине, так на ее эмоциях, на ее чувствах, хватит, чтобы сделать шаг, чтобы сдвинуться еще хоть немного вперед в этом застывшем мире, еще хоть чуть-чуть… Мгновенье остановилось. По височным костям били неразборчивые мысли. Он ведь не сделает этого? Не сделает ведь, правда? Вот он сейчас остановится, вот она сейчас проснется, чудо произойдет, да? Да ведь? Он же обещал. Обещал. Но как только блестящее лезвие вошло в плоть, мир начал вращаться вновь. Вновь задул ветер, вновь время потекло с устрашающей силой. Карин бы все отдала, чтобы вселенная остановилась снова. Вот в этом самом моменте, застыла навсегда. А потом Тоширо вырвал меч из себя. Всплески густой крови потянулись за сталью. Она с трудом сделала вдох. — Ты же обещал! — у нее зазвенело в ушах от звука собственного истошного вопля, раздирающего ее внутренности на кусочки. Тоширо вдруг поднял на нее голову, его рот раскрылся. В его глазах она прочитала… что же она там прочитала в его тускнеющих глазах, в глазах, без которых она не представляла своей жизни… Хьеринмару выскользнул из его ослабевших рук. Хоть бы все замерло. Остановилось. Хотя бы еще на долю секунды. Ноги Тоширо подкосились. Дайте ей еще хотя бы долю секунды побыть в мире, в котором еще был Тоширо, ее любимый Тоширо, пожалуйста, еще хотя бы долю секунды, хотя бы…! Но, если высшие силы и были, они ее не слышали. Его колени грузно коснулись алого под ним снега. Она наконец добралась до него, наконец достигла его, поймала его, обхватила так крепко, как могла, и осела вместе с ним на землю. Нет, нет, нет, это не могло быть правдой, это все было не взаправду. Карин держала его за плечи, за такие сильные когда-то, а сейчас ссутуленные, исхудавшие после стольких месяцев истощения плечи. Держала, прижимала к груди, к сердцу, пытаясь слиться с его сердцем, передать его остывающему телу тепло своего, прижимала так сильно, будто надеялась, что так биение крови в ее сосудах сможет толкать кровь по его венам, что она сможет еще как-то помочь. Мокрый снег оседал на волосах, на ресницах. Мягко приземлялся рядом с ними. И тут же окрашивался красным. Это неправда. Это не могло быть правдой. Ее рука дернулась в сторону его раны. Карин попробовала закрыть ее дрожащей ладонью, не в силах отпустить Тоширо, чтобы перевязать, чтобы оказать первую помощь, она не могла, просто не могла выпустить его из своих рук, только не сейчас, не сейчас. Это все неправда, неправда… А если все же правда? Если это все ей не мерещиться? Если она правда не успела? Карин казалось, что она уже выплакала все, что можно, что в ее глазах больше не осталось слез, но они все равно же бессильно полились через край ее опухших нижних век. Тоширо что-то бормотал, на губах пузырилась кровь, но она не могла расслышать его слов сквозь собственные вой и рваные всхлипы. Она положила его на свои колени, склонилась над ним так близко, что ощущала стремительно покидающее его тепло на своей коже. Ее руки тряслись, мысли путались, легкие сжимались от бесконечного плача. Карин зажала его рану, не глядя. Кончиками пальцев чувствовала эту тошнотворную липкость, горячесть крови, эти до омерзения гладкие идеальные края ножевой раны. Снег под ними растаял. Кровь дошла до земли. Впитывалась в нее. Она надавила на рану, все, как учили, делала все, что могла, все, что знала, но чистого снега рядом с ними становилось все меньше, самого снега становилось меньше. Сухой холодной земли — меньше и меньше. Под коленями хлюпала влажная от крови почва. А снег все шел. Все оседал на ресницах, все таял в волосах. Но Карин было плевать. Холод снаружи не мог и близко сравниться с ледяным ужасом в ее груди. Все, что она чувствовала — это тоска, когда снежинки нежно касались ее лица. Это жар его крови на ее руках. Это еле слышный шепот его синеющих губ. Карин зажмурилась, до звезд в глазах, до боли, выдавливая непрекращающиеся слезы. Его дрожащая рука еле дотянулась до ее щеки. Его сил хватило лишь коснуться ледяными пальцами ее горячей от слез скулы. Касание такое мимолетное, такое легкое и холодное. Словно ее коснулась снежинка, а не живой человек. Он все шептал что-то. Она с трудом могла расслышать сквозь белый шум в ушах нотки мольбы в его надломленном голосе. Тоширо просил ее о чем-то, умолял, но Карин не слышала, не хотела слышать. Нет, она не могла на него смотреть, не могла, отказывалась. Она могла давить на рану, — почему же кровь все не останавливалась? — могла перебирать в безумном ворохе спутавшихся мыслей меры первой помощи, — где ее знания, где все эти годы обучения медицине, где? Она могла молиться. Молиться всем богам, каких знала, Королю Душ, духам, предкам, уже неважно кому — бездумно молиться и надеяться на чудо. Что угодно, но не смотреть на него, не смотреть на то, как его покидает жизнь прямо у нее на руках, утекает сквозь ее пальцы, пока она ничего не может сделать, снова ничего не может сделать, снова. Его холодная — мертвенно холодная — ладонь полностью легла на ее щеку, в таком знакомом, родном жесте, что ее лицо скривилось от накативших с новой силой рыданий. Она наконец разобрала его заглушенный снегом шепот. — ...посмотри на меня, — еле шевелились его губы, дрожащие от холода и слез, от того, что она не смотрела. — ...пожалуйста, посмотри. Карин упрямо, истерично замотала головой, с силой сжимая губы и зубы, жмуря глаза, лишь бы не открыть их. Лишь бы не видеть. Карин стиснула его руку, прижала к своей щеке плотнее. Слегка повернулась, уткнувшись дрожащими от рыданий губами в его запястье. Он не сжал ее руку в ответ. Карин проглотила всхлип. Его ледяная ладонь безвольно висела в ее хватке. Ее сердце замерло где-то в горле. Больше не слышен был шепот. Она опустила замыленный слезами взгляд. На кровавое месиво на его животе. Медленно, со страхом, поднялась по замершей груди. По застывшему горлу. По полуоткрытым неподвижным губам. Встретила наконец его взгляд. Он смотрел на нее. В мутных глазах застыла боль от того, что она так и не взглянула на него в ответ. На потускневшую роговицу упала снежинка. Его ресницы не дрогнули. Веки не сомкнулись. Снежинка не растаяла. Его ладонь выскользнула из ее руки. Послышался шелест ткани, скрежет снега. И снова звенящая тишина. Она не успела.