Крыша || Кира Медведева

Ася не выходила неделю. Не курила на лестничной клетке, не хлопала дверью, не проходила мимо с пакетами из магазина. Воздух в подъезде будто стал тише. Глухой. Без неё. Кира стояла у её двери, прислонившись лбом к косяку. Не стучала. Не звала. Просто молчала. Всё внутри гудело. Пульс бил в висках. Руки чесались — не от наркотиков, от бессилия. Потому что Ася видела. Видела, как Кира схватила Пашу за ворот и врезала ему. Видела, как та кричала, как глаза её были не просто злыми — одичалыми. Видела, как кровь хлестала из его носа, а Кира продолжала орать: —Ты думал, я забуду?! Ты думал, я маленькая была, нихуя не поняла?! А потом — резко. Как в кино. Всё закончилось. Паша упал. А Кира стояла, трясущаяся, с разбитыми костяшками. Дыхание — рваное. Грудь ходила вверх-вниз, будто там внутри кто-то бьётся, как зверь в клетке. Ася посмотрела на неё. Долго. Без испуга. Но... с чем-то другим. Как будто увидела в Кире не просто ярость — ту самую тьму, которую уже не прячешь. И ушла. Без слова. И с тех пор — пусто. Кира сидела у себя на кухне. С сигаретой и пивом. Утро было мутным, как вода после драки. Рука болела. Она не перемотала. Пусть болит. Так — будет честно. На столе лежали старые фото. С матерью. Где Кире — лет девять. Худая. Синяк под глазом. Мамка рядом — крашеная, в леопардовой кофте, с сигаретой в зубах. Улыбается. А глаза — пустые. Она помнила запах её духов. Терпкий. Дешёвый. Как аптечный алкоголь. Помнила, как та говорила: — Кир, ты у меня сильная. Ты справишься. Я уеду ненадолго, ладно? Уезжала — к Паше. Тому самому. Который гладил Киру по спине, когда мать спала. Который открывал дверь в ванную. Который говорил: «Ты уже не ребёнок, да?» Кира рвала ему лицо не за вчера. За всё детство. И думала, что Ася поймёт. Что увидит: она не псих, она — выжившая. Но Ася увидела только, как она срывается. Всю неделю каждый вечер Кира лезла на крышу. Там было хоть чем-то легче. Воздух острый. Ветер — как шёпот, который не врёт. Она достала сигарету. Закурила. Села на край. Телефон в кармане. Тяжёлый, как кирпич. Открыла чат. Ася. Ни одного сообщения с тех пор. Кира напечатала: "Ты думаешь, я — просто злость. Просто ярость. Но это всё — оттуда. Из дома. Из тех лет, когда мне некуда было деться, кроме как в кулак." Стерла. "Прости, что показалась монстром. Я защищала себя. Ту, маленькую. Которую ты никогда не увидишь." Стерла. Вдох. Выдох. Пальцы дрожали. Кровь сочилась сквозь кулак. — Ты же видела меня, Ася... — выдохнула вслух. — Видела настоящую. И ушла. Как все. Она достала из рюкзака маленькую бутылку рома. Открыла. Глоток. Второй. Не пьянило. Просто жгло. Смех прорвался — глухой, пустой. — Ну и хуй с тобой, Лебедева, — прошептала. — Я и без тебя умею тонуть. Но голос дрогнул. И внутри — что-то хрустнуло. Не из-за драки. Не из-за матери. Из-за неё. Потому что Ася была первой, кому она показала всё. Всё. Не через секс. Не через позу. А так — с кровью, со страхом, с историей. И та отвернулась. Кира вернулась домой ночью. Шум подъезда — привычный. Сосед снова слушал шансон. Где-то орали дети. Ася не выходила. Опять. Она постояла у двери. Прислонилась лбом. — Если ты меня слышишь... — сказала тихо. — Я не жду, что ты простишь. Я просто хочу, чтобы ты поняла: я не монстр. Просто рана. Которая давно гноится. Она развернулась. Ушла вниз. На улицу. В ночь. И даже не поняла, что плачет.