Не местный

Деревенская ночь обволакивала спящую Кувоеву вязкой тишиной. Только неугомонные сверчки надрывались в мокрой от росы траве, да шелестели тополя, пересказывая друг другу дневные деревенские сплетни. Луна, почти полная, подсвечивала неровные крыши домов, превращая их в странные силуэты — будто спины спящих великанов. Славка не спал. Пялился в потолок, следя за тенями, которые отбрасывала на бревенчатые стены старая яблоня за окном. Мысли вились как назойливые мухи, и прихлопнуть их никак не удавалось. Питер. Лёха. Его предложение. И что-то еще, неназванное, тлеющее внутри как забытый на дальнем краю печи уголёк — вроде и затих, а нет-нет да блеснёт опасным огоньком. Андрюшка спал на соседней кровати, свернувшись калачиком и вытянув одну ногу из-под лёгкого покрывала. Дышал тяжеловато — горло всё-таки не прошло окончательно. Врач сказал, несколько дней ещё будет першить. Славка в который раз поклялся себе, что больше не позволит мелкому соваться в воду. Хватит с них приключений. За окном что-то мелькнуло — не то забредшая в сад кошка, не то шальной ветер дёрнул ветку. Славка прислушался. Тихо. И тут снова — какой-то шорох, странный, неправильный. Потом лёгкий стук. И ещё. Быстрый, настойчивый, явно не случайный. Сердце дёрнулось и забилось где-то в горле. Славка приподнялся на локтях. Стук повторился, на этот раз отчётливее. По стеклу. Кто-то стучал по стеклу, снаружи. В первую секунду он подумал о воре — придурок какой-нибудь из райцентра решил поживиться в деревенском доме? Только тут брать нечего, кроме разве что старого телевизора, да инструмента в сарае. Славка осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, поднялся с кровати. Андрюшка что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок. На всякий случай Славка сжал кулаки, готовясь встретить незваного гостя. Подкрался к окну и выглянул, напрягая глаза в полутьме. Сердце пропустило удар. За стеклом маячило знакомое лицо. Растрёпанные волосы, едва различимые в лунном свете карие глаза. Лёха. Что за хуйня? Славка на мгновение оцепенел. Лёха просительно смотрел на него, прижав ладони к стеклу. Чуть заметно улыбнулся, увидев, что Славка не спит. И снова постучал, легонько, одним пальцем. «Какого хера ему надо посреди ночи?» — мысль пронеслась в голове паническим всполохом. Славка отшатнулся от окна, словно его укусили. Сердце колотилось так, что казалось, может разбудить Андрюшку. Несколько секунд он просто стоял, не зная, что делать. Потом медленно, как в кошмарном сне, когда ноги вязнут и не слушаются, подошёл снова к окну. Лёха всё ещё был там, в его глазах сквозило нетерпение. «Выходи» — беззвучно сказал он, показывая жестом. Славка помотал головой. Лёха кивнул настойчивее, его губы сложились в безмолвную просьбу: «Ну пожалуйста». Забытый уголёк внутри Славки внезапно вспыхнул ярким пламенем, обжигая изнутри. Страх, любопытство, предвкушение — всё смешалось в горячий ком, застрявший где-то между грудиной и солнечным сплетением. Подчиняясь силе, которой не мог сопротивляться, Славка медленно кивнул. Лёха просиял и отстранился от окна, видимо, собираясь ждать его снаружи. Славка бесшумно, как вор в собственном доме, натянул джинсы, лежавшие на стуле. Футболку надевать не стал — и так жара, хоть и ночь. Осторожно приоткрыл дверь в коридор. Со стороны материнской спальни не доносилось ни звука. В доме стояла глухая тишина, нарушаемая только тиканьем часов в кухне. Сеновал скрипнул под босыми ногами. Каждый шаг давался с трудом, словно сердце перекачивало не кровь, а свинец. Выйдя во двор, Славка замер, пытаясь отдышаться. Воздух, влажный от росы, наполнял лёгкие смесью запахов — остывающей за день земли, яблоневой листвы, старого дерева крыльца, сирени, растущей у забора. — Слава! Голос Лёхи, приглушённый ночной тишиной, заставил его вздрогнуть. Городской стоял у калитки, немного ссутулившись и прячась в тень дерева. На нём были шорты и футболка с логотипом какой-то питерской хоккейной команды. Обычная одежда, будничная. Но в лунном свете, рассеянном кронами яблонь, он казался странно нереальным, словно видение. — Лех, вали спать, — прошипел Славка, подходя ближе, но останавливаясь в паре шагов от него. — Ты охуел, что ли? Третий час ночи. — Мне поговорить надо, — Лёха смотрел на него странно, не мигая. — Пойдём, не тут. Славка заколебался. Мысли мешались как дерьмо с палкой. Голос разума говорил: «Развернись и иди в дом. Запри дверь. Забудь». Но что-то другое, глубже и сильнее, толкало вперёд. — Куда? — спросил Славка, чувствуя себя униженным этой нерешительностью. Всегда жёсткий, всегда знающий, что делать, сейчас он терялся как пятиклашка. — Да хоть туда, — Лёха мотнул головой в сторону старого тополя, росшего чуть в отдалении. — Чтоб от дома подальше. И снова этот чёртов ком в желудке, от которого ноги становились ватными. Славка молча развернулся и пошёл в указанном направлении, не оглядываясь, зная, что Лёха последует за ним. Трава холодила босые ступни, роса собиралась на лодыжках, стекая щекочущими каплями. Тополь вздымался к небу чёрной громадиной. Славка остановился у его массивного ствола и оглянулся. Лёха был в двух шагах от него, и лунный свет, просачивающийся сквозь листву, пятнами ложился на его лицо, превращая знакомые черты во что-то странное, полу-чужое. — Ну? — грубовато бросил Славка, скрещивая руки на груди, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что такого срочного случилось, что ты припёрся посреди ночи? Лёха смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Прерывисто вздохнул, словно собираясь с духом. И вдруг схватил Славку за руку, дёрнул к себе с неожиданной силой. Славка не успел отреагировать — собственное тело предало его, поддавшись этому движению. А потом Лёха поцеловал его. Неумело, отчаянно, лихорадочно прижавшись своими губами к его губам. Горячо, влажно, неожиданно. Мгновение растянулось, как застывшая смола, и в этой патоке времени Славка успел ощутить всё — вкус чужих губ, пульсирующую вену на шее Лёхи, его дыхание, шероховатость его ладоней, державших его лицо. А потом время снова устремилось вперёд, сорвавшись с невидимого крючка, и Славка с ужасом осознал, что происходит. Ярость, стыд и страх затопили его, слившись в одну горячую волну. Он с силой оттолкнул Лёху и, не контролируя себя, коротко, наотмашь ударил его в лицо. Кулак врезался в нос, и Лёха отшатнулся, тихо застонав от боли. — Ты чо такое?! — Славка сам с трудом узнавал свой голос — севший, срывающийся, больше похожий на карканье вороны. — Ты что творишь, бля?! Лёха стоял, держась за нос, на его лице застыло выражение боли и какой-то растерянной обиды. Даже в тусклом свете луны Славка видел, как покраснело и опухло место удара. — Слав... прости, бля, — голос Лёхи дрожал. — Я не... я думал... — Что думал?! — Славка чувствовал, как внутри поднимается волна паники, смешанная с яростью. — Что в Питере вашем пидоры, да? Сюда приехал, думал, тут тебе такое прокатит?! Он почти кричал, забыв об осторожности, о спящем доме, обо всём. В голове стучала одна мысль: «Он знает. Он всё понял. Всё видно. Я прозрачный. Я...» Лёха потупился, вид у него был совершенно несчастный. Из носа текла тонкая струйка крови, не сильная, но заметная даже в полутьме. — Я не... — он тяжело сглотнул. — Я просто... я заметил, как ты на меня смотришь. Думал, ты тоже... «Тоже». Это слово повисло между ними, горчащее и опасное, как незатушенный бычок в стоге сена. — Ты... — Славка задохнулся, не в силах подобрать слова. — Ты сам... такой? Лёха молчал, по-прежнему держась за нос. Потом медленно кивнул, не поднимая глаз. — Я не знал, как сказать, — тихо проговорил он. — Боялся, что ты меня пошлёшь. А потом... потом заметил, как ты смотришь. И как отворачиваешься, когда я ловлю твой взгляд. И как вздрагиваешь, когда я подхожу ближе. И решил... решил рискнуть. Славка стоял оглушённый, не в силах пошевелиться. Всё внутри застыло, как вода в проруби, когда мороз под сорок. Ничего не чувствовать. Ничего не говорить. Просто стоять и смотреть, как его тщательно выстроенный мир рушится, карта за картой. — Слава... — Лёха сделал шаг к нему, но Славка отступил, как от огня. — Не подходи, — прохрипел он. — Не надо. Лёха замер, опустив руки. В его глазах, даже в этой полутьме, читалась неприкрытая боль. — Прости меня, — снова сказал он. — Я не хотел... не так. Я думал... — Что? — Славка сам не заметил, как снова оказался в шаге от Лёхи. — Что ты, блядь, думал? Что я какой-то... что я... Слово не шло с языка. То самое. Которое звучало в его голове тысячу раз. Которое было написано на заборах, которое бросали как оскорбление пацаны в школе, которое лепили на всё, что считали недостойным, неправильным. Пидор. — Славик... — голос Лёхи надломился. — Ты такой красивый... Прости, прости... Раскаяние, отчаяние в его голосе было настолько искренним, настолько обнажённым, что Славка почувствовал, как что-то в нём самом тихо ломается. Тонкий ледок, под которым всё это время бурлила тёмная вода. Он не помнил, кто сделал первый шаг — он или Лёха. Помнил только, что внезапно они снова оказались близко, слишком близко, и Лёха смотрел на него — испуганно и отчаянно, и кровь из его носа всё ещё сочилась, оставляя на губах тёмные следы. Славка сам не понял, как это произошло. Но в следующее мгновение его губы прижались к губам Лёхи — жадно, грубо, зло. Вкус крови смешался со вкусом чужих губ, и это было одновременно отвратительно и так восхитительно, что голова шла кругом. Славка чувствовал, как дрожат руки Лёхи, вцепившиеся в его плечи, как бешено колотится его сердце — или это его собственное сердце выпрыгивало из груди? Поцелуй длился вечность и мгновение одновременно. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали, словно после долгого бега. Славка отшатнулся, с ужасом осознавая, что только что сделал. — Блядь, — выдохнул он. — Блядь, блядь, блядь. Лёха смотрел на него с каким-то странным выражением — смесь удивления, радости и страха. — Слав... — начал он, но Славка резко мотнул головой. — Молчи, — процедил он. — Просто... молчи. Они стояли под тополем, в полутьме летней ночи, и тишина между ними казалась физически ощутимой, плотной, как кисель. Лёха первым нарушил её. — Я боялся, что ошибся, — тихо сказал он. — Что ты не... — Заткнись! — рявкнул Славка, но тут же осёкся, вспомнив о спящем доме. — Просто заткнись, — повторил он уже тише. — Ничего не говори. Лёха замолчал, но во взгляде его читалось столько невысказанного, что Славку начало трясти. — Я не... — он с трудом выталкивал из себя слова. — Я не понимаю, что это было. Лёха неуверенно протянул руку и коснулся его плеча — легко, словно боясь, что Славка снова его оттолкнёт. Но на этот раз Славка не отстранился. Стоял, глядя на испачканные кровью губы Лёхи, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. — Лёш, мне дурно, — вдруг признался он. Голос звучал чужим, как у больного гриппом. — Я не знаю, что со мной. Я... не должен был... — Должен, — тихо, но твёрдо сказал Лёха. — Это... нормально, Слав. Это не болезнь, это не... — Не смей! — Славка снова вскинулся. — Не смей говорить, что это нормально! Это... это... — Что? — Лёха смотрел на него в упор, и в его взгляде читался вызов. — Что, Слав? Ты даже слова такого не знаешь? Гей — вот как это называется. И я — гей. И ты, похоже, тоже. Слово прозвучало как пощёчина. Славка вздрогнул, словно от удара. Внутри всё закипало, бурлило, рвалось наружу. — Заткнись! — он снова подался вперёд, хватая Лёху за грудки. — Заткнись, твою мать! Я не... я не такой! — Тогда зачем ты меня поцеловал? — спросил Лёха, не пытаясь вырваться. — Зачем, Слав? Славка отпустил его и отшатнулся, словно обжёгшись. Лёха стоял перед ним — взъерошенный, с кровью на лице, но почему-то сейчас, в этот момент, он казался сильнее. Увереннее. Словно не его только что ударили по лицу, а Славку. — Не знаю, — честно признался Славка. — Я не знаю, Лёх. Я не понимаю... это всё. Я запутался. Лёха осторожно подошёл к нему, снова протянул руку, на этот раз касаясь не плеча, а щеки. Славка вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился. — Я тоже путался, — сказал Лёха тихо. — Год назад. Когда понял, что на девчонок не смотрю, а на парней — да. Думал, пройдёт. Не прошло. — И что теперь? — глухо спросил Славка. Лёха помолчал, по-прежнему держа ладонь на его щеке. — Не знаю, — честно сказал он. — Но... я рад, что ты тоже... что я не ошибся. Славка закрыл глаза. В голове творилось чёрт знает что. Слишком много всего сразу. Слишком сильно. Слишком страшно. — Я не могу, — прошептал он. — Не могу, Лёх. Я тут живу. Тут все всё знают. Если кто-то узнает... — Никто не узнает, — Лёха придвинулся ближе. — Никто, Слав. Обещаю. Второй поцелуй был другим — медленным, осторожным, пробующим. Губы Лёхи, всё ещё солоноватые от крови, касались его губ нежно, словно спрашивая разрешения. Славка с удивлением ощутил, как из груди вырывается тихий стон, а руки сами тянутся к плечам Лёхи, притягивая его ближе. Поцелуй затягивал как водоворот, как мутная речная вода, и всё, о чём мечтал Славка — просто утонуть в этом ощущении, забыть обо всём. О том, что завтра наступит утро, и нужно будет снова смотреть в глаза матери, брату, соседям. О том, что Лёха через месяц уедет, а он останется здесь, в этой чёртовой деревне, с этим новым, опасным знанием о самом себе. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, Славка обнаружил, что дрожит, словно в лихорадке. Лёха обнял его, притягивая к себе, уткнулся лицом в изгиб шеи. От него пахло чем-то свежим, травянистым, немного — стиральным порошком, и ещё — чем-то неуловимо его, Лёхиным, от чего сердце начинало биться быстрее. — Страшно? — шепнул Лёха ему в шею. — Пиздец как, — выдохнул Славка, не разжимая объятий. Лёха тихо рассмеялся, и его дыхание защекотало кожу Славки. — Мне тоже, — признался он. — Но... с тобой не так страшно. Они стояли под тополем, обнявшись, и Славке казалось, что мир вокруг застыл, остановился, давая им этот короткий момент вне времени, вне всего, что ждало за пределами их объятий. — Лёх, — наконец сказал Славка, отстраняясь и заглядывая ему в глаза. — Я... не знаю, что дальше. Я правда не знаю. Я запутался. — Я тоже, — Лёха провёл пальцем по его скуле, по линии подбородка. — Но... может, вместе разберёмся? Славка хотел ответить, но горло перехватило от непривычных, забытых, слишком сильных эмоций. Он только кивнул, глядя в карие глаза, которые даже в тусклом лунном свете казались необыкновенно живыми. — Прости за нос, — выдавил он, наконец. — Не хотел так сильно. Лёха снова рассмеялся, на этот раз громче. — Переживу, — он осторожно потрогал переносицу. — Не первый раз. В хоккее и похуже бывает. Они помолчали, всё ещё держась за руки, не в силах разорвать этот контакт. — Мне пора, — нехотя сказал Лёха. — Бабушка просыпается рано, заметит, что меня нет. — Да, — Славка тоже нехотя разжал пальцы. — Нам... нам надо подумать. Всё это... слишком, Лёх. — Думай, — Лёха легонько толкнул его в плечо. — Только не передумай. Славка слабо улыбнулся в ответ. Внутри всё ещё бушевал ураган, но где-то на краю сознания робко пробивалось новое чувство — словно с плеч сняли тяжеленный груз, с которым он таскался столько времени. — Иди, — сказал он тихо. — Осторожно только. Лёха кивнул, с явной неохотой сделал шаг назад. Потом ещё один. — Спокойной ночи, Слав, — сказал он и, развернувшись, зашагал прочь, в сторону калитки. Его силуэт быстро растворился в предрассветной мгле. Славка стоял, не двигаясь, ещё долго после того, как Лёха ушёл. Прикасался кончиками пальцев к губам, всё ещё хранившим тепло чужого дыхания, вкус чужой крови, ощущение чего-то запретного и одновременно — правильного, как будто нашёл недостающий элемент мозаики, которую собирал вслепую. Небо на востоке начинало светлеть, когда он, наконец, побрёл к дому. Ноги казались чужими, в голове шумело, как после болезни или сильной выпивки. Но впервые за долгое, очень долгое время Славка чувствовал что-то, похожее на... надежду? Или отчаяние? Он не мог разобрать, настолько перемешались чувства, образуя новый, неизведанный сплав. «Может, вместе разберёмся?» — звучал в голове голос Лёхи. И Славка, заходя в тихий дом, думал — может быть, правда разберутся. Или окончательно запутаются. Но в одном он был уверен точно — уже никогда не станет таким, как прежде. До сегодняшней ночи. До встречи под тополем. До вкуса Лёхиных губ на своих губах. Он тихо пробрался в свою комнату, чуть не споткнувшись о брошенный рюкзак, и лёг на кровать. Андрюшка по-прежнему спал, посапывая в подушку. Славка вгляделся в его безмятежное лицо и подумал — что бы сказал, что бы подумал мелкий, если бы знал? Мысль была горькой, но почему-то не такой пугающей, как раньше. Может, дело было в том, каким честным, настоящим казался Лёха. В том, как он был уверен, что это — не болезнь, не проклятие. Просто... часть их. И если Лёха мог принять это, может, когда-нибудь и он сможет? Славка закрыл глаза, чувствуя, как первые рассветные лучи пробиваются сквозь тонкие шторы. Сон обволакивал его, тягучий и плотный, унося от реальности, от мыслей, от только что произошедшего. В последние мгновения перед забытьём он думал — что ждёт их завтра? Что будет дальше? И впервые за долгое, очень долгое время Славка Паков засыпал с чувством, что, возможно, не всё потеряно. Возможно, есть какой-то иной путь, кроме тех, что он видел до сих пор. Деревня Кувоева постепенно просыпалась, погружённая в рассветный туман. Новый день начинался, обещая новые заботы, новые переживания. Но для семнадцатилетнего Славки мир уже не был прежним. Мир изменился — незаметно для всех, но необратимо для него самого. И этот новый мир был полон страхов и надежд, вопросов и неясных ответов. Мир, в котором ему только предстояло научиться жить.