Save me.../ Спаси меня...

Всё. Терпение Чонгука лопнуло, как перетянутая струна. Три дня адского не понимания, три дня паники, съедавшей его изнутри. Ему было уже наплевать на условности, приличия и последствия. Он нёсся к дому Феликса с одним-единственным желанием — выломать дверь, если понадобится. Главное увидеть его. И он начал эту дверь крушить. Не звонок — кулак. — ФЕЛИКС! Открой! Открой, блядь, я знаю, что ты там! Клянусь всеми святыми, я вышибу эту дверь нахуй! Снесу твой дом к чертовой матери! Тишина. Чон ударил снова и уперся лбом в холодный метал. «Я его пугаю. Тише. Дыши Чон! Дыши!» - успокаивал себя альфа и съехав на холодную плитку, уселся рядом с дверью. — Хорошо мой маленький затворник. Сиди там. Я не уйду. Буду жить тут, разобью палаточный городок, если надо. И Чон начал говорить. Бубнил о том как впервые его увидел, как залипал на него пока он красил его в оранжевое существо. Как он сходит сума от его запаха. Спустя чуть больше часа, курьер привез еду, наваристый суп, что моментально наполнил запахом коридор. — Я тут поем, ты же не против!? Хотя какое тебе дело, верно? Надеюсь ты тоже хорошо кушал эти дни, потому что я не мог… Чон не успел доесть суп, как дверь с тихим щелчком отъехала, будто впуская не человека, а запах еды. Чонгук, не разуваясь, влетел в прихожую, впихнув бледного, как полотно, Феликса обратно в гостиную. Омега стоял, съёжившись, в огромной кофте, рукава которой он нервно теребил пальцами. Глаза были красными, заплаканными, лицо — исхудавшим и серым. «Боится. Боже, что я с ним сделал?» — пронеслось в голове у Чонгука, но тут же было сметено новой волной гнева — гнева на ситуацию, на несправедливость, на его же собственную слепоту. — Привет. — Здравствуйте. — прошептал Феликс пересохшим горлом. Чонгук подошёл вплотную, почти касаясь его лбом. От него исходила жара, будто из раскалённой печи. — Сними кофту, — прорычал он, не узнавая собственный голос. — Зачем? — опуская глаза шепнул омега. — Я сказал снимай. Или я сделаю это сам. — Тембр был низким, доминантным. Но терпения на нежности не было. Феликс испуганно отшатнулся, плечи его поднялись, пытаясь спрятать шею. Он замер, не в силах ослушаться, но и не в силах повиноваться. В голове омеги было одно: «Зачем я открыл? Зачем…» Слышите выстрел!? Как будто резинка треснула? Это последняя клеточка джентельмена. Альфа не стал ждать. Одним резким, но точным движением он схватил за край кофты и сдернул её с Феликса, отбросив в сторону. И… окаменел. Глухой стон из груди альфы… Плечи. Ключицы. Вся грудная клетка и рёбра. Всё было покрыто зловещими фиолетово-синими пятнами. Запястья были обвиты тёмными, почти чёрными отпечатками пальцев, следы которых поднимались выше локтей. Картина была настолько шокирующей, что у Чонгука перехватило дыхание. Он сделал шаг назад, и в его глазах, полных непролитых слёз, смешались ужас, ярость и бесконечное раскаяние. — Почему… — его голос сорвался. — Почему ты мне ничего не сказал? Феликс, будто очнувшись, рванулся к кофте, пытаясь снова укрыться, спрятать эти ужасные свидетельства. — Что надо было сказать? — его голос дрожал, как осиновый лист. — Чтобы ты меня не трогал? Он повернулся к нему полубоком, и Чонгук увидел спину. Просто всю спину. Испещрённую длинными царапинами и густо усыпанную синяками. «Если спина такая… То там… Боже правый, да я его… я его разорвал». Чонгук вырвал кофту из его слабых пальцев. Феликс отшатнулся, глаза его стали огромными от животного страха. — Не трогайте меня, пожалуйста! — взмолился он, прижимая руки к груди. — Умоляю. Господин Чон Чонгук. — Чего, блядь? «Господин?» — прошипел Чонгук, но его действия были полной противоположностью гнева. Он, сдерживая дрожь, аккуратно, почти с благоговением, натянул кофту обратно на его плечи. Он не мог больше это видеть. Не мог выносить эту пропасть между ними. Чонгук медленно, как на параде, опустился перед ним на колени. Феликс заморгал, сквозь слезы смотрел на него, не веря происходящему. — Вы… чего? Чонгук не ответил. Вместо этого он мягко обхватил его за бёдра, за талию и притянул к себе, уткнувшись лицом в мягкую ткань кофты на его животе. Он дышал тяжело и глухо, вбирая в себя его сладкий, испуганный запах жжёного сахара. — Злюсь, — прошептал он в его живот. — Злюсь на тебя. На себя. На всю эту чудовищную ситуацию, из-за которой ты, вероятно, думаешь, что я — чудовище, которое тебя изнасиловало. Он поднял на него взгляд, и Феликс увидел в его глазах невыносимую боль и сожаление. — Почему ты не сказал? Почему не сказал утром? Почему не сказал Чимину? Почему ты, дурак, разрешил себе думать, что с тобой можно так обращаться? Его голос дрогнул. — Я трое суток сходил с ума, не понимая, что сделал не так. А ты, по всей видимости, решил, что я нелюдь. Слёзы, наконец, потекли по щекам Феликса. Он облизнул пересохшие губы. — Я… я ничего не помню. Чонгук сведёнными от напряжения бровями смотрел на него. — Как такую ночь можно забыть? — А что было? — со смирённым любопытством спросил Феликс. Чонгук снова уронил лоб ему в живот, и его плечи слегка задрожали. — Это была самая охуенная ночь в моей жизни. И я сейчас говорю это не ради красного словца. — Он снова посмотрел на него. — Прости. Я должен был понять, что что-то не так. Как из абсолютно пьяного омеги ты мог превратиться в такого… страстного демона? Феликс, я клянусь, я не хотел причинить тебе боли. Я не знал. Не знал, что у тебя такая нежная кожа. Не знал, что ты ничего не вспомнишь. Он встал, его лицо было суровым. — Но злит меня сейчас другое. Почему ты не позвал на помощь? Почему не подошёл к Чимину? Тебе же было страшно! Почему не устроил мне скандал? Почему не высказал всё? — Я боялся, — прошептал Феликс, и его голос предательски задрожал. — Боялся, что у Чимина из-за этого будут проблемы с Юнги. Мне просто было страшно. Но еще страшнее от того, что я правда не помню. Только обрывки… очень смутные. — Чудовищная несправедливость, Феликс, — низко баритонил альфа, еле касаясь его лица, утягивая белокурую прядку с бледного лица напротив. — Как можно было такую шикарную ночь забыть? Феликс медленно, будто боясь спугнуть, не вынести карий взгляд, поднял на альфу глаза. — Я просто не знала, что делать. — Больно? — спросил Чонгук, его голос был приглушённым. Феликс кивнул.Чонгук провёл ладонями по его бёдрам, по пояснице, ощущая под тканью мурашки на его коже. — Был у врача? — Нет.Но все взял в аптеке. Весь запаковался. Свечи, мази. — Я тебя… там тоже повредил? — Угу, — кивнул Феликс, опуская глаза. — Но там не сильно. — Блять… — Чонгук отстранился, чтобы видеть его лицо.— То есть ты летел из Японии, сидя, ходил тут, и даже вида не подал, что тебе больно? Ты просто несколько суток терпел? Феликс, ты что, мазохист? — Я умею терпеть боль, — просто ответил омега. — Ужасная супер способность малыш. Это признание переполнило чашу. Чонгук аккуратно взял его за подбородок. — Смотри на меня. Феликс послушно поднял на него влажные глаза. — Запомни раз и навсегда, — его голос приобрёл низкий, альфинский, не терпящий возражений тембр. Взгляд стал твёрдым и ясным. — Никогда. Ничего. Больше не терпи. Больно, неудобно, не нравится — всегда говори. Понял? Останавливай. Кричи. Визжи. Бей. Делай что хочешь. Но пока я рядом, ты не будешь терпеть. Никогда. Феликс смотрел на него в растерянном изумлении. — Я, Намджун, Юнги - мы семья. Они мне как братья. Им можно доверять, даже если чудовище не внешний враг, а я! Пока я рядом, ты не терпишь! Если тебе что-то нужно, тебе угрожают, пугают - говори! Мне. Им. Если я пугаю, выхожу из под контроля, ты говоришь! Чимину, Джину или моим. Чонгук сглотнул ком в горле. — Если ты, конечно, ещё хочешь, чтобы я был рядом. Потому что я очень хочу. Я, перегнул палку. Хотя я понял это, только сейчас. Но, Феликс… ты был беспощаден той ночью. Твой голос, твои стоны, твои руки… Я до сих пор в шоке. Теперь я понимаю, что проснулся не ты, а твоё альтер-эго. Ты был невероятен. Но цена за ту ночь оказалась слишком высока. Он снова погладил его по бёдрам, и его прикосновение было бесконечно нежным. — Нужна какая-то помощь сейчас? Феликс отрицательно мотнул головой.— Нет. Я уже всё… запаковал. — Хорошо, — Чонгук слабо улыбнулся и снова опустившись перед ним на колени уткнулся носом в его живот, вдыхая его запах. — Ты меня так напугал. Я такой злой. Не делай так больше. Лучше ударь. Но никогда не прячься. Не доводи меня до состояния, когда я готов крушить всё вокруг. — Хорошо, — прошептал Феликс, всё ещё испуганный, но уже послушный и запустил свои холодные тонкие пальцы в волосы альфы. Чонгук выдохнул, поднял глаза и его взгляд стал твёрдым. — Покажи мне. — Что… показать? — Последствия. Я хочу увидеть всё. Полностью. Феликс застыл, заливаясь румянцем. Но под его настойчивым взглядом медленно, будто совершая величайшее в жизни усилие, расстегнул штаны — тёплые, домашние спортивные брюки — и стянул их вместе с трусами. Чонгук застыл. Бёдра, ягодицы… Всё было в сплошных сине-фиолетовых подтёках. Картина была душераздирающей. — Это моя вина, — тяжело выдохнул он. — И мне, видимо, придётся всю жизнь её заглаживать. — Нет! — тут же воскликнул Феликс. В попытке наклониться и натянуть штаны, но горячие пальцы поймали его. — Это я виноват! Мне пить нельзя было! Это я тебя спровоцировал! — А я должен был понять, что это не ты! — голос Чонгука снова набрал силу. — Должен был тебя остановить! А я… я не мог тебе сопротивляться. И тогда, движимым порывом, который был сильнее разума, Чонгук мягко оттолкнул его руки, спустив его штаны еще ниже. Он посмотрел Феликсу прямо в глаза, видел его испуг, его смущение, и без единого слова склонился к его паху. Его губы коснулись нежной кожи низа живота, поцелуй был лёгким, как дуновение. Потом ещё один, чуть ниже. Феликс вздрогнул, его пальцы вцепились в плечи альфы. — Чонгук… нет… — он попытался оттолкнуть его, голос был полон паники. «Нельзя, я не мылся, я грязный, пахну лекарствами, это неприлично, так не делают…» — набатом било в висках омеги. — Пожалуйста, — голос Чонгука снизу был горячим мольбой. — Дай мне извиниться. Прошу тебя. Я сойду сума… И он взял его в рот. Медленно, целенаправленно, без тени отвращения или нерешительности. Феликс ахнул, его голова запрокинулась назад. Это было… немыслимо. Никто и никогда… Тем более так — не после душа, не в стерильной чистоте, а вот так, живого, настоящего, возможно, неидеального. Пахнущего лекарствами. Его прошлое, его флэшбэки кричали о неприличии, о грязи, но ощущения были сильнее. Чонгук делал это с таким сосредоточенным, почти священным рвением. Каждое движение его языка было и покаянием, и поклонением. Он вбирал длину полностью, застывая, лаская языком уздечку и кружил по стволу. Втягивал щеки, отпускал, жадничал. Он слышал его прерывистое дыхание, чувствовал, как дрожит его тело, и это лишь придавало ему решимости. Он хотел стереть этим актом всю ту боль, весь тот страх, что причинил. Он хотел показать нежность, отсутствие стереотипов, повиновение. Хотел доказать, что его желание — это не животный инстинкт, а нечто большее. Что он ценит каждую частичку его существа. Феликс застонал, тихо, беспомощно. Его пальцы бессознательно вцепились в волосы Чонгука, не отталкивая, а скорее пытаясь удержаться в реальности. Волна нарастала, неотвратимая, всепоглощающая. Он пытался предупредить, что сейчас, но не мог вымолвить ни слова. Чонгук почувствовал это. И он не отстранился. Он принял всё. Всю его сущность, всю его страсть, всё его доверие, которое тот, сам того не ведая, ему вручал. Когда Феликс затрясся, а затем обмяк, его бедные ноги подкосились. Чонгук едва успел подхватить его, прежде чем он рухнул на пол. Он поднял его на руки — он был лёгкий! — и отнёс в спальню, уложив на простыни. Омега прилип, закрыл глаза. — Мне так страшно, Чон, — прошептал Феликс, когда Чонгук лёг рядом, всё ещё одетый. — Ничего не бойся, — Чон притянул его к себе. — Я тут. — Разденься, — тихо попросил Феликс, уткнувшись лицом в его плечо. — Хочу чувствовать тебя рядом. Чонгук послушно скинул с себя одежду и снова лёг, укрыв их обоих одеялом. Никакого секса, никаких дальнейших ласк — только кожа к коже, только биение сердца о сердце. И тут Феликс расплакался. Тихими, срывающимися рыданиями, в которых была вся накопившаяся боль, страх и… невероятное облегчение. — Мне… мне никогда никто не делал так хорошо, — выдохнул он сквозь слёзы. Чонгук прижал его крепче. — Ну, в этом мы с тобой квиты. Та ночь была для меня лучшей. Феликс уснул почти мгновенно, его дыхание выровнялось, а тело обмякло в полном доверии на груди у альфы. Чонгук достал телефон и написал Чимину: «Всё хорошо. Поговорили. Расскажу завтра. Спит». И только отправив сообщение, позволил себе выдохнуть.

***

Утро встретило Феликса тупой, разлитой по всему телу болью. Бёдра, спина, анус — всё ныло и напоминало о себе при малейшем движении. Он вышел на кухню и замер. На столе аккуратными стопочками лежали лекарства — мази, гели, таблетки, всё, что могло понадобиться. На полу стояли несколько полных пакетов с продуктами. А на столе красовалась новая, блестящая кофемашина, рядом с которой лежала коробка из-под неё. Чонгук стоял у плиты, в одних штанах, помешивая что-то на сковороде. Провокатор… — Доброе утро, — хрипло сказал Феликс. Тот обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась усталость. — Доброе, — он подошёл и поцеловал его в лоб, затем в кончик носа, в щёку и, наконец, мягко и нежно — в губы. — У тебя кофемашина сломалась. Феликс смотрел на него, не понимая. — У меня никогда не было кофемашины. — Ну, я и говорю, — Чонгук развёл руками, — сломалась. Я тебе новую купил. Хорошая, кстати, капсульную сразу взял. Мышь в твоём холодильнике тоже сдохла. Я её похоронил со всеми почестями. Больше мышей не заводи. Феликс молча скользнул взглядом по пакетам. Там была дорогущая корейская говядина, свежайшие фрукты, овощи, рыба, сыры и нарезки. Чонгук повернулся к нему, опершись о столешницу. — Я не знал, переносишь ли ты лактозу. В общем, взял всё безлактозное. Он подошёл ближе, его взгляд стал серьёзным. — И вообще, Феликс, надо бы тебя свозить к хорошим людям в белых халатах. Это, конечно, мило, что ты у меня весь такой нежный и тонкий. Но, если честно, я за тебя переживаю. Видишь ли, дорогая моя омега, я хочу заниматься с тобой страстным сексом. Любить я тебя буду, конечно, любым. Но я боюсь тебя трогать в прямом смысле слова. И это, мне кажется, не совсем нормально. Поэтому давай-ка мы тебя проверим. Всёго один раз. Честное слово. Феликс смотрел на него, совершенно потерянный. Чонгук вздохнул, осознав, что перегрузил его. — Слишком много сказал, да? Сразу. Я просто… я так испугался, Феликс. Так испугался, что всё испортил. Хочу всё исправить. Поэтому, пожалуйста, не отталкивай меня. И научись принимать заботу. Он взял его руки в свои. — Я не знаю, что было в твоей прошлой жизни. В каких условиях ты жил и как к тебе относились. Но я хочу относиться к тебе как к самому важному и ценному человеку в моей жизни. Я три дня думал. Прокручивал все варианты. И ни один меня не устроил. Устраивает только этот. С новой кофемашиной, с готовым завтраком, с тобой растрёпанным и сонным. Поэтому иди умывайся. Завтрак готов. Слёзы снова выступили на глазах у Феликса, но на этот раз — от переполнявшей его теплоты. Чонгук наклонился к нему, его взгляд стал мягким и тёплым. — Вот так хочу, чтобы ты на меня смотрел. Огромными глазами, даже если со слезами, но с восхищением. А не с тем страхом, который я видел в Японии. Хочу, чтобы ты так смотрел всегда. Можешь злиться, можем ругаться, но я не хочу, чтобы ты меня боялся. Поэтому, если не против, давай попробуем дальше. Уже с тем опытом, который есть. Феликс вытер слёзы и улыбнулся. Кивнул. — Хорошо. Согласен. Он подошёл и сам поцеловал Чонгука, коротко и нежно. — Лекси, — прошептал Чонгук, касаясь его носа своим. — Мне нравится, как звучит «Лекси». — Мне тоже, — улыбнулся Феликс. — Мне вообще от тебя всё нравится. Чонгук рассмеялся и слегка шлёпнул его по мягкому месту. — Всё, иди, иди, принимай душ. Завтракаем. Когда за дверью ванной зашумела вода, Чонгук прислонился к кухонному столу и тяжело выдохнул, закрыв глаза. — Ну, слава тебе, Господи, — прошептал он. — Спасибо. Чонгук, ты не облажался. Ты молодец. Но глубоко внутри оставалось тягостное, «гуковское» чувство вины. Он накосячил. И теперь ему предстояло долго и терпеливо заглаживать свою вину. И да, к сексу теперь придётся подходить с двойной, нет, тройной осторожностью. Потому что Чонгук теперь знал — его милый, хрупкий одуванчик мог сломаться в его руках. И этот страх был теперь его вечным спутником.