Другие танцы

Двадцать дней. Двадцать дней, Мадлен считала. Вот сколько он стоит здесь, этот странный мальчишка. Поначалу она не обращала на него внимания. Подмечала краем глаза, как подмечает всегда окружающих людей: так, чтобы, закрыв глаза в любой случайный момент, можно было в точности назвать, сколько мужчин и сколько женщин её окружает. Сколько из них опасны. У кого на поясе висит оружие, у кого оно скрыто под одеждой. Этому навыку она обучалась годами, и он не раз спасал ей жизнь. Поэтому она знает твёрдо: двадцать дней. В первое время она принимала его за обычного зеваку. Он не первый и не последний мальчишка, что приходит на дворцовую площадь поглазеть на голову Палача Королей, насаженную на пику позолоченной статуи короля Анжельма Риеттского — первого, кто очертил границы Истинного Риетта три века назад. Он стоит посреди площади на мраморном постаменте, верхом на своём легендарном коне Шантеоне. В блестящих доспехах, величественно держа поводья одной рукой и длинную пику — в другой. По праздникам на неё вывешивают Риеттский флаг или герб Жардо. Порой — знамёна Императора. После убийства Флавиена её украсили иным символом: головой северянина. Мадлен проходит мимо статуи каждый день, по пути из дома во дворец, где отчитывается Капитану о выполненном задании или берёт новое. Он не доверяет ей больше, их Капитан, а потому поручает мелкую, нелепую возню, на которую обычно отправляют новичков Секрета: проследить за кем-то, доставить особо важное послание, предупредить, припугнуть, наказать… Устранить. Всё то — дела столицы и дворца, слишком обыденные и лёгкие для неё. Хотелось бы ей думать, что всему виной её собственные решения, и такова плата за жизнь одного запавшего ей в душу дурака, но… Она знает, что это не так. Её судьба во дворце была решена в тот момент, когда Йорген решил поднять меч на Императора. Она привела его в Жардо. То, что она потом и спровадила его из города, ничего не меняет. А потому Мадлен ни о чём не жалеет. Лишь ждёт. Попутно выполняя безделушечные поручения Капитана, разумеется: она всё ещё не готова отказаться от должности Секрета Императора, пока нет. Каждый день она наведывается к нему во дворец, и каждый день видит у статуи мальчишку. Мечтательный ребёнок, думает она. Кровожадный? Да, пожалуй. Но всё ещё мечтательный. Стоит, глазеет на отрубленную голову, грезит о подвигах, которые совершит. Представляет, как пойдёт на войну с Севером и насадит уже на свою пику голову каждого изменника Империи, что посмеет встать на пути. На третий день она понимает, что ошиблась. Начинает приглядываться к нему. Одетый бедно, грязный и худой, он не похож на попрошайку. Его выдаёт осанка, поза — открытая, воинственная. Он не склоняет головы, не протягивает рук. Просто стоит и смотрит на чёртову голову. Позже Мадлен замечает, что в тряпицу за его спиной завёрнуты лук и ножны. Любой нищий бродяжка продал бы оружие за ломоть хлеба. Нож бы, может, и оставил. Кинжал. Но лук?.. К чему он ему в Жардо? Стрелять по голубям и крысам? Стража заметит — вмиг в колодки закуёт. Да и ножны у него немаленькие, как для короткого меча, палаша или эстока… Голодному мальчишке такие ни к чему. Она видит его и по утрам, и в разгар дня, и вечерами, так что он явно проводит у статуи всё своё время, будто несёт какой-то караул или… совершает паломничество. Да, понимает она. Вот что напоминает ей его бдение: молитву. Тогда она начинает присматриваться к нему ещё тщательнее. Мадлен решила бы, что он северянин, помешавшийся на новоиспечённом герое Норд’Эхста, если бы не его внешность. Он смугл и кучеряв — похоже, с юго-востока. Только потому его, пожалуй, ещё и не погнала стража: будь он светлее, точно бы решили, что с Севера, поклоняется Палачу Королей. Но солдаты в карауле, похоже, и сами не знают, что делать, хоть она и видела разок, как они гнали его с площади. Он отходил в сторону, к краю, но становился так, чтобы пика с головой была видна ему издалека. Лишь однажды, глубокой ночью, Мадлен видит его спящим. Он лежит, свернувшись, под навесом торговой лавки. Стража не гонит его оттуда, а лавочница, похоже, жалеет: как-то раз Мадлен застала её торопящейся к статуе с узелком подгоревших булок в руках… Двадцать дней. Вот сколько он стоит и смотрит на отрубленную голову. На двадцать первый день любопытство берёт верх, и Мадлен решает к нему подойти. Может, дело в скуке, точащей её изнутри от бестолковых поручений Капитана. Может, в этой забавной — о, такой забавной, — верности, с которой он возвращается раз за разом на свой пост. А может, дело в голове, на которую он смотрит. Голове, будто бы принадлежащей двум северянам одновременно: тому, которого она спасла, и тому, которого убила. Кого из них видит этот мальчишка? Йоргена, Палача Королей? Или случайного увальня из Виноградника? Знает ли он её маленькую тайну? Скорбит ли по мерзавцу, даже имени которого она не потрудилась узнать? Конечно, Мадлен сдаётся своему любопытству. Оно сильно в ней, всегда было сильно — разве иначе стала бы она хорошей шпионкой? Она подходит к мальчишке неспешно, нарочито громко, нескрытно, чтобы сойти за наглую простушку, что любит совать нос в чужие дела. — Сколько тебе платят? — спрашивает Мадлен, потому что нет способа получить ответ лучше, чем задать заранее неверный вопрос. Она встаёт рядом, тоже поднимает взгляд на пику. Голова северянина выглядит премерзко. На избитом, заплывшем лице и сразу после казни было трудно различить черты. В первые недели оно вспухло от разложения и напоминало скорее гнойный нарыв, чем человеческую голову. Как бы стража ни гоняла вороньё, птицам вскоре удалось полакомиться глазами и подгнившим мясом. Теперь же, спустя пару месяцев, оставшаяся плоть иссохла, налипла намертво на потемневший череп, свисала кое-где лохмотьями с неровного обрубка хребта. Никто, конечно же, не смог бы опознать в нём ни Йоргена, ни безымянного жителя Виноградника. Распустил бы кто слух, что на пику насадили голову Императора Флавиена или Джайгира-ахшада, можно было бы поверить и этому. Мальчишка скашивает на неё угрюмый взгляд. Грязные волосы, кудрявые и непослушные, спадают до его плеч. Густые брови хмурятся. Кожа у него обветренная, потрескавшаяся у губ, как у портовых рабочих и моряков. И взгляд. Чёрный, злой, как у раненного зверёныша. «Волчонок», — думает Мадлен с усмешкой. — Так сколько тебе платят, а? — повторяет она. — Может, и я с тобой постою, немного деньжат подниму. На мгновение Мадлен кажется, что он не ответит, и это молчание напоминает ей… — Никто мне не платит, — огрызается он с акцентом, который Мадлен уже слышала. — Ты из Кюэра, что ль? — Нет, — дёргает плечом. Врёт. Забавный. — А чего тогда стоишь? — Мадлен достаёт из кармана яблоко и протирает рукавом, прежде чем с хрустом надкусить. Мальчишка следит за её движениями. Сглатывает, голодный. — Ну, раз не платят. — Вам какое дело? — бурчит он, отворачиваясь. «Вам». Слишком формально для нищей детворы. В Риетте так не принято. К старшим по возрасту «выкают» в Кюэре, в Сааре… Здесь, в Империи, так обращаются лишь к старшим по званию, высшим по положению. Выходит, риеттский он учил не здесь, на улицах, попав в город с родителями или сбежав от давешней войны. Нет, его учили официальному, торжественному языку ещё на родине, и это… занятно. Сын богатого господина? Раб, которого готовили в наложники для высшей знати? — Может, и никакого… — тянет Мадлен лениво. — Но вдруг чем помогу? — Не поможете, — отрезает мальчишка. — Отчего же? Вместе, поди, дыру в нём быстрее взглядами проделаем, — шутит она. — Этим занимаешься, да? Так ненавидишь северян? Он вдруг ощетинивается, щёки вспыхивают. Поворачивается к ней всем телом, а рука тянется к поясу — там, где были ножны. Сейчас они за спиной, в тряпице, и пальцы мальчишки зло сжимаются у бедра в кулак. — Что вы ко мне пристали? Идите куда шли! Мадлен замечает, как патрулирующий площадь стражник оглядывается на звонкий голос. Хмурится и направляется в их сторону. — Эй, — зовёт он. — Всё в порядке? Попрошайка докучает? — Я не попрошайка! — Тогда чего тут встал? Дел других нет? — стражник смотрит на него удивлённо, беззлобно. Переводит взгляд на Мадлен. — Слушай, если он тебе… — В порядке всё, — встревает она. — Мы просто болтаем, так? Мальчишка поджимает губы, но кивает. Стражник хмыкает, окидывает их ещё раз взглядом и уходит. Мадлен — с ним. К волчонку нужен другой подход, если она хочет что-то от него узнать. А она хочет. Раб он сбежавший или знатный отпрыск, а всё же любопытно, что забыл так далеко от дома и чем его столь впечатлила голова на пике. Да и заняться ей, право же, больше совершенно нечем. *** С тех пор она подходит к нему каждый день по пути во дворец. Становится рядом, то грушами угостит, то сухарями. Перекинется парой слов. Мальчишка отвечает ей неохотно, поглядывает исподлобья, хмурится всё. Но не гонит, потому что вечно голодный, а она носит ему еду. Врёт всякий раз, как открывает рот. Язвит. — Ты где так риеттский выучил? — как-то спрашивает она. — Нигде. — Хороший у тебя учитель был в этом Нигде, — улыбается. — Гордился тобой, наверное? Он поджимает губы, упрямо смотря на отрубленную голову. Отвечает тихо, запоздало: — Да. И больше в тот день ничего не говорит. На все другие её вопросы он отвечает так же. «Как звать-то тебя?» «Никак». «Сколько лет?» «Нисколько». «Откуда лук такой взял?» «Ниоткуда». Мадлен это начинает надоедать. Она даже оставляет его на пару дней в покое, проходя мимо по своим делам А потом наступает день, когда траур по Императору Флавиену подходит к концу. Близится время торжественной коронации Беренгера Второго, и город начинает готовиться к празднику: поднимает флаги, вывешивает знамёна. Одно из них должно украшать и пику короля Анжельма, и приходит время снять оттуда голову цареубийцы. Мадлен застаёт этот момент поздно вечером, возвращаясь от Капитана. Видит ещё издалека, как молодой солдат («Нашли кому поручить грязную работёнку», — фыркает она) приставляет к постаменту деревянную лестницу. Голова, присохшая к металлу, плохо отходит от острия. Волчонок следит за ней не отрываясь. К тому времени как Мадлен подходит ближе, солдату удаётся стянуть останки с пики. Он морщится и небрежно швыряет её ждущим внизу товарищам. — Отдайте! — требует вдруг мальчишка. — Чего? — смеётся солдат. — На кой она тебе? — Отдайте, — он весь трясётся. Глаза горят, будто в лихорадке. Солдаты переглядываются. Неужто раздумывают, не спихнуть ли лишнюю мороку на странного бродяжку? — Нет, — наконец говорит первый, спускаясь с лестницы. — Приказано было доставить могильщику. — Отдайте. — Отвали, малой, — отмахивается второй, закидывая голову в мешок. Они подхватывают лестницу и идут прочь. Волчонок сбрасывает со спины свою тряпицу, и Мадлен наконец видит, что там завёрнуто. Лук короткий, восточный и изогнутый — хороший, явно не самодельный. А ножны… «Сабля», — понимает Мадлен. Видна только рукоять, блестящая, украшенная камнями. Дорогая. Он мнётся всего мгновение, сомневается не в намерении своём, а в оружии. Наконец хватается за лук. Ну нет. Мадлен выругивается и в два бесшумных прыжка оказывается рядом. Хватает волчонка за локоть. — Ты что удумал?! — Пустите! — вырывается он. Ему почти удаётся — сильный, хоть и щуплый. Резвый к тому же. Она едва не разжимает пальцы. Мальчишка дёргается, пинается. — Да успокойся ты! — Нет! Пустите! Пус… — он пытается достать её коленом, укусить — совсем дикий. И глаза залиты яростью, отчаянием. Большие, чёрные, мокрые. — Угомонись! — рявкает Мадлен, теряя терпение. Выкручивает ему руку и валит на землю. Коленом вдавливает поясницу, наклоняется ближе, шепчет: — На нас все смотрят. Сейчас я тебя отпущу, ты поднимаешься и пойдёшь со мной. Понял? — Не пойду! — шипит он, извиваясь. Мадлен держит крепко. Давит сильнее. Волчонок поскуливает, начиная задыхаться. — Они забрали… его… Я не… Они… — Тише, — командует Мадлен. И что с ним делать? Только отпустишь — за лук ведь схватится. Или побежит на солдат с саблей своей наперевес… Она ощутимо надавливает на его шею. — Последний шанс даю. Сейчас уберу руки. Ты встанешь. И пойдёшь за мной. Он пыхтит, замерев. Наконец еле заметно кивает. Мадлен осторожно, осторожно ослабляет хватку. Приподнимается… Мальчишка вскакивает и хватает ножны. Быстрый выпад — и он сползает на землю, оглушённый коротким выверенным движением. — Дурак, — сплёвывает Мадлен. Предупреждала ведь… Бегущей навстречу страже она показывает эмблему Секретов, и те, поклонившись, торопливо отходят назад. Она может бросить его тут. Он скоро очнётся, но солдат уже не догонит. Она должна бросить его тут. Это не её забота. До кюэрского мальчишки и его помешательстве на голове северянина, удобно попавшегося под руку, ей не должно быть никакого дела. Она ведь даже к детям никакой слабости не питает, жалости не чувствует. Ей никогда не хотелось своих, её не умиляют чужие. Она должна бросить его тут. Мадлен вздыхает и свистит, подзывая скучающего на краю площади кучера. Не тащить же его домой на своём горбу.

***

Он долго не просыпается. Мадлен успевает помыться, вздремнуть, приготовить кашу с овощами и курицей, заняться стиркой и отыскать подходящую для юноши одежду у себя в закромах. Она даже гадает, а не пришибла ли она его, часом, на площади? Проверяет дыхание: ровное. Спит, пуская слюни на подушку. Надо же. Видать, соскучился по кроватям, ночуя на голой земле столько времени. Мадлен ждёт ещё пару часов, до рассвета, и идёт разогревать еду. Запах будит его — наконец-то, и волчонок, растерянно хлопая глазами, оглядывает комнату. Вскакивает резко, шаря по постели. — Мои… — Вон лежат, — Мадлен кивает на его оружие, которое сложила на комод. Предупреждает: — Даже не вздумай. Он снова оглядывается. Грудь быстро-быстро вздымается, кулаки сжимают край одеяла. — Где… Почему… — У меня дома, — отвечает она, протягивая ему миску. Он берёт недоверчиво, но на еду накидывается оголодавшим зверем. Ест руками, по-восточному, напрочь игнорируя ложку. На второй вопрос она не отвечает. Сложный он. Сама ещё не разобралась. Волчонок набивает желудок, напряжённо следя за ней своими чернющими глазами. Комнату тоже осматривает, но коротко: опасается оторвать от неё взгляд надолго. Ей любопытно, что он думает о её доме. Прежде она сюда никого не водила, но убранством гордится. В детстве она всегда мечтала о большом доме. Своём. Светлом, с большими окнами, обязательно чистом. С небольшим садиком, где она бы завтракала по утрам, пила бы вино вечерами. Жалование самого престижного отряда императора позволило ей исполнить детскую мечту. Мадлен вдумчиво, любовно обставляла каждую комнату, мебель заказывала у лучших плотников, подбирала обшивку, не скупилась на картины и шёлковые простыни. На что ещё ей тратить заработанное золото? Столичная мода и наряды её мало интересуют, украшения мешают работе, в еде она неприхотлива, до пьянства и карт неохоча. Семьи у неё нет, а путешествия… Наездилась уже. И ещё наездится, что-то ей подсказывает. Мальчишка с явным сожалением отставляет опустевшую миску и покусывает щёку. Мнётся. — Спрашивай уже, — нетерпеливо фыркает Мадлен. — Вы… — начинает он нерешительно, но выдыхает, приосанивается, вздёргивает подбородок. — Вы меня похитили? Мадлен смеётся. — Так уж мне нужен кюэрский щенок! Ступай, если хочешь. Дверь там, — она кивает за спину и складывает руки на груди. — Почему? — нахмурившись, спрашивает он. — Что — почему? — Почему вы думаете, что я из Кюэра? — Встречала тебя там, — небрежно бросает Мадлен, и глаза мальчишки в ужасе округляются. Дитё наивное… Она закатывает глаза. — Да шучу я, боги… Говор у тебя кюэрский. Он будто бы обижается. Надувает щёки. Ну что за балбес?.. — Хочешь, научу говорить так, чтобы незаметно было, откуда родом? — А вы можете? — недоверчиво щурится он. — Сам рассуди, если не веришь, — говорит она на чистом кюэрском, добавляя игривости ради нотки западного диалекта. — Откуда вы знаете наш язык? — спрашивает на риеттском, на родном не хочет. Странный. — А ты мой откуда? — улыбается она. Снова дуется, теребя край одеяла. — Я тебе проспаться дала, накормила. Не говоря уж о том, что жизнь спасла, — мальчишка уж было хочет возмутиться, но она жестом останавливает его. — Скажешь теперь, как звать тебя? Он задумывается. — Хелле, — отвечает. — Плечом дёргаешь, когда врёшь. Выдаёшь себя, — говорит она. — Да и если уж собрался другим именем представляться, выбери что-то правдоподобное. Не северное же, в самом-то деле… — Может, я северянин, — с вызовом вскидывается волчонок. Мадлен снова смеётся. Он краснеет. — Не по крови, а… по духу. — Ах, во-о-от как, — тянет она. — И какой он, северный дух? — Свободный. — Правда, что ли? А что ж тогда Север под Риеттом уж дольше, чем ты на свете живёшь? — Он восстанет и вырвется! — Как ты из рабства? Мальчишка снова теряется. — Откуда вы?.. Угадала, значит. — Сбежал от хозяина — и в Риетт? — она вздёргивает бровь. — Я на Север плыл, — бурчит он. Да что ж за страсть у него к Норд’Эхсту? Откуда что взялось?.. — Через Жардо? — усмехается. — Языку тебя обучили, а как карты читать не показали? Или ты нарочно такой крюк сделал? — давит она, наклоняясь и опуская локти на колени. — Месяц уж как торчишь на площади без дела. Передумал плыть на свой Север? Он отворачивается — опять обиделся, что ли? Нет. Слёз не хочет показывать. Шмыгает носом, растирая рукавом лицо. Да что ж такое… — А ну прекращай, — раздражённо приказывает Мадлен. — Взрослый уже ведь, почти мужчина. — Отстаньте, — бормочет волчонок, сипло, разбито. — Вы не… Не знаете ничего. Не поймёте. — Куда мне, — цыкнув, соглашается она. Какой же нелепый ребёнок… Придумал себе мечту о свободном Севере. Легенд каких наслушался в Кюэре, что ли? А как голову героя своего увидел, так и веру потерял? Сидит вот, плачет… И что ей с ним делать? Мадлен оглядывается и ловит взглядом оружие на комоде. Украл, поди. — Стрелять-то хоть умеешь? — Умею, — сквозь слёзы давит он. — И саблю в руках удержишь? Он шмыгает носом, поворачивая к ней заплаканное лицо. — Я хорошо фехтую. Меня… учили. — «Хорошо фехтую», — передразнивает она, беря в руки ножны и взвешивая рукоять. Бросает ему. — Показывай. — Что? — Давай, вставай, — подбадривает она и сама поднимаясь. — Атакуй. — Прямо… здесь? В доме? — он растерянно сползает с кровати, неуверенно доставая клинок. — А ты что, только на улице «хорошо фехтуешь»? Глаза его загораются с вызовом, и он встаёт в боевую стойку. Ровненько, будто только с военных учений. — И всех рабов в Кюэре такому обучают? — Меня не в Кюэре учили. — А где? — Нигде. — Ах да. Знаменитое Нигде, столица наук и ремёсел. — Хватит вам дразниться, — сердится мальчишка. — Берите своё оружие, если хотите, чтобы я… — Зачем оно мне? — улыбается Мадлен. — Нападай. — Но… — Нападай, — с нажимом повторяет она, и волчонок, помедлив и фыркнув, всё же делает осторожный выпад, будто боится ранить её ненароком. Мадлен скучающе уворачивается, делая быстрый шаг в сторону. — И это «хорошо фехтую»? — Да вы ведь без оружия! — Зачем. Оно. Мне. Он начинает закипать. Бросается снова, небрежно, по-детски, и она легко уходит от атаки. Ещё пара необдуманных попыток, и мальчишка берёт себя в руки, снова принимает вышколенное положение и перехватывает поудобнее рукоять. Стал воспринимать её всерьёз, значит. Хорошо. Он нападает снова и снова, но никак не может её достать. Мадлен уклоняется игриво, танцующе. Носки её едва касаются пола, шаги быстрые, неслышные. Она легко подныривает под его руку, отводит локоть пальцами, смеётся, перескакивая к нему за спину. То и дело тычет пальцем то в бок, то в шею, то в живот: «Убит», — повторяет. «Убит». «Убит». — Убит, — веселится она, снова обведя запыхавшегося мальчишку. Его стиль кажется ей необычным. Неплохим, но странным, смешанным. Практики маловато: он явно не так давно взялся за оружие. Основы знает, движения чёткие, поставленные. Саблей он орудует плавно, изящно — так обычно учат знатных детишек, чтоб могли покрасоваться на церемониях. Дуэльный стиль, показушный. Но при этом… Есть в нём что-то ещё. Он не боится использовать хитрые, обманчивые удары, бесчестные, жестокие. Приняв её правила и распалившись, он начинает нападать всерьёз — так атакуют не чтобы обезоружить и унизить противника, а чтобы убить. Так сражаются на войне, а не на дуэли. — Кто учил тебя? — спрашивает она, проскальзывая мимо лезвия и тыча его под рёбра: — Убит. — Вы… — одышка дробит слова. — Вы не… поверите… если… расскажу. — Убит, — она мягко касается точки между его лопаток и подныривает под руку, когда он оборачивается. — А ты всё равно расскажи. Волчонок сдувает волосы со лба и пыхтит: — Йорген, Палач Королей, и саарский ахше. Мадлен смеётся. — Молодец, плечом не дёрнул. Учишься. Он атакует снова — так же безуспешно. А потом ещё и ещё, пока не выбивается из сил. — Как вы… — выдыхает устало, опуская саблю. — Как вы это делаете? Мадлен усмехается. — Научить? Волчонок прикусывает щёку. Отводит взгляд. — На Север ты, как я понимаю, плыть уже не собираешься, — говорит она. — А я вот как раз подумала, что пора бы обзавестись подмастерьем. — Подмастерьем? — переспрашивает мальчишка. Как он там сказал… Хелле? Нет. Ну какой же он Хелле? Она, пожалуй, будет и дальше звать его Волчонком. — А в чём вы… эм… мастер? Губы Мадлен растягиваются в хищной улыбке. О, это будет занятно.