Другие танцы

Он лежит на берегу Сапфирового залива. Он знает это, потому что слышит шум волн и чувствует кожей жар саарского солнца. Слышит смех Шемера — звонкий, как скрещенные сабли. Йорген хочет увидеть его. Ему нужно увидеть его. Просто открыть глаза и… — Горим! Сука! — Горим! Йорген просыпается рывком, вскакивает. Доски скрипят под ногами, шатаются. Боль подкашивает колено, и он едва не валится обратно на пол трюма. Он закашливается, закрывая локтем лицо. Дым. Всё кругом в дыму, воздух разгорячён и тяжёл. Волны зло бьются о борт. Лязгают цепи повязанного груза, звенит над головой оружие. — Горим! — орёт кто-то, толкая его плечом, выползая наверх, наверх, к спасению. Йорген спешит следом, с трудом подтягивая непослушное тело перебитыми пальцами по узким ступеням сброшенной в трюм верёвочной лестницы. Первое, что он видит, — это горящий парус. А потом он оглядывается и… Север. Снег. Как много снега. Он падает с неба крупными хлопьями, мешаясь с пеплом. Он лежит на горах, непреодолимой стеной окруживших столицу. Он застилает крыши домов, и улицы, и доски причала — там, где не мешается с грязью от сотен сапог… Снег повсюду. И повсюду огонь. Горят корабли, горит вся пристань — берег полыхает от края до края. Город дымится, поднимая в небо столп чернющего дыма. — Сдохни! — слышит он совсем рядом и… — Бей рослого! Бей! — кто-то несётся на него с мечом, и Йорген не сразу понимает, что говорят о нём. Что говорят на норде. Его, немытого, перепачканного сажей, с колючим ёжиком потемневших от грязи волос и едва отросшей бородой, северяне принимают за чужака. Йорген уходит от удара — тело помнит, делает быстрее, чем варит голова. Он плечом врезается в следующего воина, прыгнувшего на горящее судно, замахнувшегося на него топором. Йорген сбивает его на землю и тут же вскакивает, протягивая руку. — Свой, — говорит он, и язык изламывает от непривычного, забытого языка. — Я здешний. С Севера. — Так чего стоишь?! Бей ублюдков! — орёт на него северянин. Рыжий, щуплый, совсем ещё мальчишка. Он протягивает Йоргену свой топор, а сам свистит, оглядываясь назад, машет рукой — и товарищ с берега тут же кидает ему меч, который только что сам поднял с земли подле подёргивающегося в предсмертной судороге риеттского солдата. Йорген сжимает рукоять одеревенелыми пальцами и расчищает себе дорогу к берегу, к земле, к его земле. Битва закручивает его, затягивает в себя, и он перестаёт думать. Просто делает что должен. Они принимают его в свои ряды, этот подвижный, стихийный сброд: зелёные мальчишки, немощные старики, женщины с обрезанными волосами — матери, и совсем ещё молодые девчонки. Они принимают его легко, позволяют влиться, стоит ему рассечь первого же риеттского солдата, не пытающегося уже сражаться — только бы спастись. Они гонят их кто вилами, кто топорами — не боевыми даже, а теми, что рубят лес. Бросают в них камни, отбирают у них мечи и алебарды. Они поджигают их корабли и дома — те, в которых риеттцы успели обжиться со времён завоевания столицы. Те, что они построили из северных деревьев и камней. — За Йоргена! — За Йоргена, Палача Королей! — За Север! Йорген не уверен, что когда-то бился так худо: руки не слушаются, колено подводит, в правом глазу всё мутно, пятнами. Тело кажется ржавым после неподвижных недель в море. Он никогда не бился так худо — и никогда не бился с риеттцами. Но они подыхают под его лезвием точно так же, как подыхали кюэрцы. Так же, как гибли саарские стражники и кюэрские господа. И головы их летят ничуть не хуже, чем у их Императора. Бой заканчивается на рассвете, и Йорген вдруг понимает, что всё это время над столицей лежала ночь — светлая-светлая от зарева костров. Он заканчивается неожиданно и привычно одновременно. Просто в один миг Йорген оглядывается, занося топор, и понимает, что врагов кругом больше нет. Лишь так же озираются по сторонам другие, и стонут раненые, и кто-то вдалеке добивает лежачих. Всё как обычно, и ему на мгновение чудится, что под ногами хрустит не снег, а песок кюэрской пустыни. — Всё? — спрашивают рядом. — Похоже, всё. Скоро прибудут ещё суда, сильно-то не радуйся. — Хочу радоваться и буду! Этих порубили — и следующих порубим. Пусть плывут, твари имперские… — Пусть, пусть… Йорген вытирает пот, тяжело дыша. Чужой разговор доходит до него сквозь звон в ушах, гул крови. Он припадает на одно колено, касаясь земли для опоры. Стылая… Смотрит, как под пальцами тает снег. — Эй, ты как? Живой? — кто-то касается его плеча, протягивает бурдюк с водой. Йорген пьёт жадно: в горле ещё скребёт от дыма. — Лекарь нужен? Он коротко качает головой. — Сходи, сходи к лекарю, — настаивает девица, что дала ему воды. — Ты нам живым нужен, здоровяк. Я тебя видела… Как ты сражался. Она наклоняется ближе, заглядывая ему в лицо. Смотрит на волосы. Стриженные коротко, будто никогда он жизни не отнимал. Будто и не было за плечами этих пятнадцати лет. — Впервые убил сегодня? А так и не скажешь… Йорген не знает, что ей ответить. Не знает, как. Язык не поворачивается, чтобы сходу отозваться на родном, на норде. Откроет рот — ответит на риеттском. И кем он будет тогда здесь, на Севере? Тем же, кем и всегда: предателем. Она дожидается, пока он встанет с земли, и всё же тащит его куда-то вглубь горящей столицы — туда, где огня поменьше и люди суетливо бегают по улицам, таскают тряпьё, вёдра… Норд’Эхст… Он не был здесь прежде. Не видел. Оглядывается теперь. Дома ладные и крепкие: старые — с каменным фундаментом и деревянными стенами, поновее — из кирпича или ровных, отёсанных блоков. По два этажа, три. Крыши с черепицами, балконы резные. Улицы ровные, широкие, а от них ползут узенькие переулки, рыночные прилавки… Она похожа на Жардо, столица Севера. Она так похожа на Жардо… — Ты почему в лохмотьях таких, аль? — донимает его девица. Белобрысая, рябая. — Ни шубы, ни шапки — как был из дома выбежал? Не холодно? А чего грязный весь? Язык проглотил? Немой, что ли? — Сбежал, — коротко отвечает он, пытаясь вспомнить, как звучит «тюрьма» на норде и… не может. Вспоминает зато явно, как она на кюэрском. Как на риеттском. На саарском. А на норде не помнит. — А-а-а, так ты из острога, — она понятливо кивает. — Тебя наши освободили, да? Мой муж ночью ходил на это дело. Может, он тебя и вытащил, а? — ухмыляется девица, и Йорген кивает. Пусть. Уж лучше ей считать, что его освободили вместе с другими пленными — теми, видать, кто сражался за Север во время восстания, чем узнает правду. — Это хорошо, что освободили, — прицокивает она. — Нам нужны мужчины. А то кто остался-то, аль? Дети да старики. Женщины. Риеттцы не опасаются наших женщин, а зря. У них там бабам топоров в руки и не дают, слыхал? Да… Она продолжает болтать — быстро-быстро, он едва успевает разбирать слова, — пока они идут к большому крытому рынку, где, похоже, развернулся повстанческий лагерь. По крайней мере, замечает Йорген, сюда стаскивают раненных и оружие. — Олле! Олле, гляди, привела вам бойца! — кричит его спутница, подзывая какого-то мужичка. Невысокий он, но жилистый, крепкий. Волосы с проседью заплетены в косы — длинные, до пояса. Бороды он не носит, только густые усы, которые то и дело двигаются над его губой — мужик всё жуёт что-то, может, табак. — Только ему к лекарю надо… — Не надо, — говорит Йорген. — Нет? Ну вы тут сами поглядите… Олле, ты ему одежду дай, сапоги какие… Его наши из острога вытащили — голодный небось. Накормишь? — Разберусь, ступай уже, много ещё раненных в порту, — сплёвывает Олле, оглядывая Йоргена. Хмыкает довольно. — Кем будешь, кольде? — спрашивает он. Йорген не знает этого слова. Должно быть, столичное, и всё же… — Эй! Тебя спрашиваю. По голове приложили? Звать тебя как? — Хельвар, — говорит он. Йоргена, Палача Королей, казнили в Риетте. Йорген Бьёрклунд — Йоне — замёрз в снегах близ Рюгдхольма. Он взял его имя, чтобы отправиться в Риетт. Здесь, на Севере, он снова может быть собой. — Ольгер, — представляется мужичок, протягивая руку. Йорген жмёт её, сухую и крепкую. — Вижу, топор тебе не по руке… Другой подыщем. Для такой детины, правда, поди и не подберём… Вот меч… — он задумчиво чешет шею под кадыком. — Держал-то меч хоть раз? — Бывало, — отзывается Йорген. Ольгер ведёт его дальше по рынку с опустевшими прилавками, на которых теперь лежат раненные и трупы. Кое-где, правда, всё ещё расставлены товары — хлеб, овощи, мясо, вот только выдают их задаром каждому, кто подойдёт — и воинам, и погорельцам. — Игна, красавица, — окликает Олле одну из торговок, — снабди этого кольде одёжкой, пока не окоченел, будь мила, аль? Старушка, охая и причитая, начинает перебирать меха, куцые и серые. Наконец подыскивает что по размеру: кожаную тунику, сапоги и плащ на меху. Йорген одевается, отстранённо подмечая, что и впрямь замёрз. Надо же… Отвык. Пока Игна возится с ним, Ольгер успевает раздобыть где-то миску остывшей похлёбки и ломоть хлеба. Ведёт Йоргена дальше, рассказывая находу: — Пять острогов вчера отбили, грядущей ночью снова пойдём. В порту ты сам видел… Прибывают всё, как тараканы, а мы жжём их сразу. Дворец пока держится, там этот сидит, Боров, трясётся небось за своё брюхо… — Йорген не знает, о ком идёт речь, но догадаться несложно: риеттский наместник, названный королём Норд’Эхста по воле Императора. Он видел дворец издалека, но… Не назвал бы он его дворцом, не после Жардо, не после Кёпю-Бахри. Вытесанный из горы, мощный, как крепость, с суровыми грубыми стенами. Он слышал рассказы о нём ещё в детстве. Штейхнескаль. Сердце из камня. — На той неделе Лурхваз взяли. Освободили. Наш теперь снова. Крупный город на востоке от столицы, вспоминает Йорген. Там он тоже не был. Нигде не был на Севере, зато Риетт обошёл от Жардо до Юга, Кюэр истоптал… — А ты сам откуда? Не столичный ж, аль? — спрашивает Ольгер. — Из Рюгдхольма. — О-о, с самого севера, значит, — причавкивает он. Качает головой, сплёвывая тёмную кашицу на промозглую землю. — Йеге свальг г’ер, кольде. «Моя боль — твоя». Йорген рвано выдыхает, чувствуя, как стынет что-то внутри. Дробится. С губ сами с собой срываются забытые слова — традиционные ответ на соболезнования. — Свальг най дракхе эст. Болью сыты не будем. И потом тихо, эхом: — Почему? — Что — поче… А-а, не знаешь, аль? В остроге не слыхал? — Ольгер хмурится, чешет кадык. — Так Рюгде ж пал ещё летом, когда восстали. Все они… ваши-то… побрали что под рукой было. Бились-бились, да куда там? Всех порубили, твари имперские, а Рюгде сожгли, чтоб, это, неповадно было… Тьфу… Йорген медленно сглатывает. Выдыхает. Дыхание его горячим паром тает у лица, стынет корочкой на бороде. Он вспоминает свой старый дом — всего на миг, короткий и зыбкий, — а потом — огонь. Горящие кюэрские деревни, что они поджигали, уходя. Безжалостно, обыденно. Чтоб, это. Неповадно было. — Все, кто уцелел, — продолжает Ольгер, — подтянулись сюда к нам. Вон, в кузне нашей, как раз работает парочка беженцев из Рюгде. Ты сходи туда, разузнай… Заодно и меч тебе подберут. Потом возвращайся, я тебя определю. Олле! — зовёт он вдруг. — Олле, сходи проводи кольде до кузни, где рюгхольмские ребята, аль? К ним побегает курносый мальчишка, и Ольгер хлопает его по плечу. — Это сын мой, Олле. А это… — он медлит, вспоминая его имя. — Хельвар, — подсказывает Йорген. — Хельвар, — соглашается Ольгер и подпихивает сына в спину. — Ступайте. Мальчишка провожает его молча. Неуклюжий, рассеянный, то и дело спотыкается на ходу, оглядывается на Йоргена и глазеет без стыда. Снег скрипит под новыми сапогами — тесными, не по размеру. Пахнет дымом. Йорген думает о Рюгдхольме, но почему-то… Почему-то не может горевать о нём, не может вспомнить ничего о самом городе, кроме крошечного порта, куда они с Йоне ходили глядеть на корабли, и рынка, на который их посылала мать. Их дом стоял… Стоит ли ещё?.. Их дом стоял в отдалении, в горах у кромки леса… Йорген помнит дорогу в город, но сам он растворяется в дыму. Он не помнит его, как не помнит, чтобы кто-то из местных звал его так — Рюгде. Как не помнит, чтобы вместо «А?» спрашивали «Аль?». И чтоб обращался к нему кто-то кольде, и чтоб Штейхнескаль звали дворцом. Он никогда не думал, что вернётся домой. Он никогда не думал, что возвращаться будет некуда. И в голове всё бьётся и бьётся вместе со звоном: «Куда ты вернулся, Хелле?» Куда ты вернулся? Домой? На Север? Нет. Ты вернулся на войну. Твой дом пахнет солнцем, звучит золотом, и зовут тебя там иначе, мягко-мягко… Эйфедже. — Это Хельвар, — говорит мальчишка, кивая на Йоргена. Перед ними кузница. Большая, богатая. В такой по четыре мужика работать могут — и не тесно будет. — Папка сказал к вам привести. — Чего это? — хмыкает старик, перемазанный сажей. Стягивает с морщинистых пальцев стёганные рукавицы, чтобы пожать руку. — А мне почём знать? — Я из Рюгдхольма, — говорит Йорген. Старик кашляет, отворачиваясь. — Гм, — прочищает горло, отмахиваясь от мальчишки, что спешит похлопать его по сутулой спине. Поворачивается к кузне. — Бьёрклунд! — зовёт, и Йорген застывает. Не может не застыть. — Бьёрклунд! Скачи сюда, егоза! Встречай земляка, аль! — Да чтоб тебя!.. — Йорген слышит голос матери, и на миг ему чудится удар мокрого полотенца по голой шее. — Псиный старик, не видишь, у меня чугун стынет! Она пинает ногой тяжеленный котёл, двигая его к печи, подзывает кого-то на помощь, и они вместе переворачивают его, заливая какую-то форму — Йорген не видит. Он смотрит на неё — на ту, кого старик назвал по его фамилии. Ту, что говорит голосом его матери, ругается словами его отца. Высокая. Спина крепка, руки сильные. Две косы до поясницы, с вплетёнными лентами. Перекрученные как-то хитро — Йорген таких не встречал. Светлые-светлые, не как у него и отца, пшеничные, а ещё белее, как у матери. Как у Йоне были. У Фроя. Как у Сигге. А Линге и Уль были тёмненькими, в деда. — Ну что там? — она оборачивается, смотрит на него мельком, кивает хмуро. Вытирает пот со лба локтем, не снимая грязных рукавиц. Брови тоже светлые, густые. Ресницы бледные, лицо всё в копоти, нос прямой. А глаза карие. Сигге. — Привели к тебе вот, — говорит старик. — Из Рюгде. — И что мне теперь, зад ему подставить? — огрызается она, и Йоргену становится дурно. Он как болван мотает головой, и сестра… Сестра, его сестра. Она вздёргивает брови, переглядываясь со стариком. Она его не узнаёт. Конечно. Конечно, она его не узнаёт. Она ж малышкой совсем была, когда он ушёл… Пять лет ей было. Самая младшая. Старик машет на них рукой и возвращается в кузницу. Сигге вздыхает. — Ну и что стоишь? — спрашивает. — Идём, землячок. Выпьем хоть, аль?

***

Йорген думал, что они направляются в корчму. Зря. Сигрид ведёт его в свой дом. Точнее, в дом, который она заняла, «выгнав оттуда парочку имперских крыс», как она выражается. Она много ругается, его младшая сестра. — …и жену его прирезала. Визжала что свинья. Говорила, мол, брюхатая, да пёс её знает, врала поди. Все они врут, имперские суки, — она хмыкает, откупоривая бочку мёда. Переворачивает её легко, будто та ничего не весит, и разливает по кружкам. — А если и брюхатая, что мне с того? Что я, над рийским выродком сжалюсь? Рийский. Йорген со странным, странным чувством в груди вспоминает, что так говорили и отец с матерью. Не «риеттский», а «рийский». — Они что, жалились над нашими детьми, аль? В колодцы младенцев бросали, что я, не видела? — продолжает она, зло выплёвывая слова. — Да ты и сам знаешь. Пьём! — командует внезапно, поднимая кружку. Йорген делает глоток. Мёд горький, крепкий. Греет грудь. За весь путь до этого дома, складно сбитого, но разграбленного, он не говорит ни слова, но сейчас… Ему нужно знать. — Твоя семья, — говорит он тихо. «Моя семья». «Наша». — Выжили? — Я только, — пожимает плечом. Смотрит в кружку и снова пьёт. — А у тебя? — Сестра, — отзывается он. — Повезло, — тянет. — Моя — нет. Но она… Ещё давно. Девчонкой мелкой. Заболела и… Да. Линге. Он помнит, как она таскала их кошку под мышкой. Смеялась так заливисто, как ручеёк. Он катал её на спине, кажется. А может, это был Йоне?.. Он с ними лучше ладил, с девчонками… — А остальные? — спрашивает он, опасаясь, что она резко обрубит его жестокое любопытство, но Сигрид лишь снова жмёт плечами. — Отец на войну ушёл, помер там, поди… Мать летом убили — и братьев двух с ней. Один женился вот весной, её тоже… А у второго детки были, — её губы подрагивают, и она прячет их в кружке. — Сожгли. Уль и Фрой. Йорген хоронит их вместе с остальными. Хоронит их в зимнем снегу, подальше от горящего города и крови. Рядом с Йоне. Она не говорит о нём, о Йоне. И о Хелле не говорит. Не помнит их совсем или?.. — Йеге свальг г’ер, — говорит он. «Моя боль — твоя». — Свальг най дракхе эст, — кивает Сигге и потряхивает головой, отгоняя мрачные мысли. — Слушай, а ты точно из Рюгдхольма? Говор у тебя какой-то не наш… Йорген не знает, что ей на это ответить. Молча пьёт. — А зовут как? Я не спросила, — вдруг вспоминает она и касается своей груди раскрытой ладонью. — Сигрид. — Хельвар, — отвечает он чуть погодя и поднимает взгляд. Пытается прочесть в нём… что-то. Поймёт ли? Узнает?.. — Хельвар, — Сигге водит языком по губе, а потом со злостью отставляет кружку. — А у меня брата так звали. Хельвар, — проговаривает снова, цедя буквы с едкой, жгучей ненавистью. — Паршивейший был подонок. Ушёл к рийцам служить, можешь поверить? Ха! — она скрещивает руки на груди, откидываясь на стуле. Её плечи, широкие и крепкие, неровно вздымаются в такт дыханию. — Мать всё оправдывала его, мол, Хелле, наш Хелле, он обязательно вернётся домой. Он будет присылать нам деньги. Ага! Как же! Йорген сжимает кружку, не поднимая взгляда. — Что, не присылал? — Смеёшься? — фыркает сестра. — Ни разу мы этих денег не видели. Они говорили. Они говорили ему, что отсылают их в Рюгдхольм. — Псиная продажная блядь, — закипает Сигрид. — Надеюсь, ему курцы в зад песка перед смертью натолкали… Курцы?.. Она про Кюэр?.. — А если в Куре не подох, пусть к нам пошлют, — её лицо дрожит от гнева, глаза чернеют, жилка на лбу дёргается. — Мы его встретим, имперскую шавку, как встретим каждого сраного рийца, что посмеет ступить на Север… — она замолкает и смотрит перед собой. Долго, пусто. Пока наконец не моргает раз-другой и не переводит прояснившийся взгляд на Йоргена. — Но ты не он, конечно, — смеётся, чокаясь с его кружкой. — Вообще, ты мне моего другого брата напоминаешь. Я его плохо помню, но… — она качает головой. — Но?.. — тихо выдыхает Йорген. — Но мать говорила, что он, знаешь… Тоже был крепким и рослым. Он нам с сестрёнкой лошадок вырезал из дерева. Зайчат. «Это я был, — думает Йорген отрешённо. — Я вырезал вам лошадок и зайчат. Йоне не умел». — Его Йоргеном звали, — улыбается Сигрид, и он впервые видит эту её улыбку: тусклую и талую. Нежную. — А теперь так, поди, каждого второго ребёнка звать будут, — смеётся кротко и влажно, будто… Будто совсем другой человек перед ним сидит. — Ну, из-за Палача Королей, — поясняет Сигге, делая рукой в воздухе неясный жест. Они сидят дальше молча. Пьют горький мёд. Он не смотрит на неё, на свою сестру, что считает его чужаком. Считает его предателем. Это правильно, думает он. Предатель он и есть. Здесь, на Севере. Там, в Сааре. Где-то на Юге Риетта, где войско Гаттара-ахшада сейчас сражается с имперцами, Шемер тоже вспоминает его как предателя. А может, не вспоминает вовсе. Лучше б, думает Йорген, не вспоминал. — Идём-ка обратно, — потянувшись, размяв плечи, говорит Сигрид. — В кузне дел ещё полно, столько мечей починить надо… Для вас же, воинов наших, стараемся, — подмигивает она, поднимаясь. — Скучал же, аль? Йорген грузно, тяжело встаёт. Онемевшие колено не сгибается. Что-то внутри, чугунное и громоздкое, тянет к земле. Скучал?.. — По ком? — глухо спрашивает от. — По ком, по ком… — смеётся Сигрид, хлопая его по плечу. — По войне! Забрасывает косы за спину, отбивает одну ладонь о другую и бодро идёт к двери. Йорген глядит на пол, где доски потемнели от крови, пропитались насквозь. Сгниют ведь теперь. Из-за двери дует стужей, заметает порог снегом. Собирается метель. Он шагает вслед за сестрой. К войне. «Делай что должен», — говорит себе он. «Помни, где Шемер». «Ты вернулся домой». Слышишь? Ты вернулся домой.