Другие танцы

Шем лежит в паланкине на расшитых подушках, головой — на бедре Йоргена. Рассеянно чертит пальцем северные руны у него на колене, касается невесомо, боясь потревожить. Оно всё ещё не зажило, и лекарь разводит руками: некоторые ткани, говорит он, не срастаются, и никакие бальзамы и пилюли, никакие повязки и поддерживающие конструкции, никакие упражнения и разминки тут не помогут. Йорген не верит ему. Глупости. Его тело оправлялась и не от такого. Он уверен, что хромота его пройдёт так же, как прошла хромота Шемера когда-то, стоило ему отвлечься на что-то полезное. Беда только в том, что ничем полезным в дороге не заняться. Они в пути уже давно — луна не единожды уже успела смениться, а вместе с ней и пейзажи за шторами паланкина: они пересекли Риетт с севера на восток, и сейчас идут по бывшим графствам империи. Теперь это земли Сааре, но пока — лишь на словах. Люди в городах и деревнях говорят на риеттском, живут по имперским законам, на возвращающееся домой войско смотрят враждебно. С их недовольством Шемеру-ахшаду ещё придётся иметь дело — и не раз — за своё долгое-долгое правление. Йорген уверен, что Шем найдёт способ избежать восстания и крови. Что у него получится сделать эти земли саарскими, не отнимая у них самого важного и сакрального. А если не получится — он не станет горделиво упрямиться и отпустит их, как отпускал своих наложниц, когда больше не мог ничего им дать и когда они готовы были строить свою жизнь вдали от дворца. А пока их паланкин размеренно, плавно несут четверо слуг спереди, четверо — сзади, каждые пару часов передавая жерди в новые, не уставшие руки. Йорген предпочёл бы езду верхом, на худой конец — пеший марш или облучок телеги. Но его здоровье мешает первому и второму, его положение — третьему. «Где это видано, — возмущался Шем, — чтобы наместник дъярга путешествовал, как какой-нибудь конюх? Ты мой почётный гость, а я — радушный хозяин. Мы поедем в паланкине и никак иначе». Но Йорген знает, что носилки, какими бы роскошными и удобными они ни были, претят и Шему. С куда большей радостью он забрался бы в седло и поскакал бы впереди войска, но не хочет оставлять его, Йоргена, ни на мгновение. Есть в этом что-то отчаянно хрупкое, как иней поутру, что-то болезненное и тихое, как поцелуй в горячий от лихорадки лоб. Йорген решает, что они разберутся с этим позже. Пока ему и самому спокойнее, когда Шем рядом. Когда лежит вот так, задумчиво повторяя руны. За последние несколько дней он выучил сотню начертаний — Йорген не перестаёт удивляться, как легко ему даются языки, как нравится ему учить новое. — Море, — тихо говорит Шемер, выводя линии пальцем на его колене, — дом, сад… Рынок? Обмен? Йорген согласно хмыкает, рассеянно перебирая его волосы, заплетая на виске северные косы. — Поэму сочиняете? — Так, по-твоему, звучат мои поэмы? — шутливо оскорбляется Шем, смехом целует его бедро. — Нет, эйфедже, я всего лишь… раздумываю о будущем. Йорген молчит: не нравится ему куда клонит ахше. «Ахшад», — мысленно поправляет себя он, но новый титул всё никак не приживётся. Чуждый он, слишком тяжёлый — как тяжела была цепь с эмблемой Щита Императора, как тяжелы были вёсла, толкающие лодку прочь от Кёпю-Бахри. И такой же тяжестью ложатся на кожу руны, что чертит Шем, теперь, когда Йорген знает, о чём он думает. — Вы и дальше будете ахшадом, — говорит Йорген. Шем неоднозначно хмыкает, мягко улыбаясь. Вести из Айе-Халиджи дошли до них недавно. Застали врасплох. Шем промолчал перед советниками, не стал очернять брата, обвиняя во лжи. Но Йоргену позже признался, отведя подальше от уставшего лагеря — к речке, купаться. Они зашли в воду по пояс, и Шемер зачерпнул горсть тины, плюхнул скользкий комок Йоргену на макушку — рассмеялся, обозвав коварной ундиной: «Больно уж соблазнителен ты, эйфедже — того и гляди утащишь на дно, в пучину, а я и поддамся». А потом, пока смех всё ещё звенел в его волосах золотом, пока дрожал в ямочках на его щеках, он спокойно, между делом сказал: «Гаттар никогда бы не назначил Мераба своим ахшеде. Он не писал этого письма, знаешь?» «Это измена», — отозвался Йорген. Мераб узурпировал трон, в очередной раз предав брата. Шем улыбнулся, ничего не ответив. Больше они об этом не говорили. До теперешнего момента. — Мы могли бы сбежать с тобой, эйфедже, — Шем вновь выводит на его колене руну «дома». «Моря». «Сада». — Осесть где-нибудь в Мон-Сери. Ты слышал когда-нибудь про Гранатовый остров? — Гм, — тихо соглашается Йорген. Кто ж в Риетте о нём не слышал? Там добывали гранатовую руду, из сплава которой ковали наконечники для знаменитых «алых стрел Жардо». Латы и мечи тоже ковали — но на такую роскошь золота хватало только у лордов. А вот стрелы… Они, говорят, пробивали любые кольчуги. Ради гранатовой руды и острова с её месторождением риеттский император когда-то и начал южную войну, прозванную позже — ничего удивительного — тоже гранатовой. Он оккупировал остров, а через десяток лет, вооружив две дюжины сотен лучников алыми стрелами Жардо, захватил Мон-Сери, Дроа и Людрен. Месторождение гранатовой руды давно иссякло, но наконечники всё ещё откапывают в красной глине, пропитанной кровью бесчисленных битв. На вечно цветущих, вечно бунтующих землях Юга. Йорген помнит, как сбегали его сослуживцы по вечерам, когда они проходили южный Риетт по пути в Кюэр. Всю ночь ворошили прошлое, руками раскапывая глину в надежде найти наконечник-другой: дорого брали за них в столице для переплавки на всякие цацки — браслеты, серёжки… Даже кольца обручальные ковали, дарили тем, кто с войны дождался. Йорген никогда с ними не ходил. Вот ещё, делать ему нечего. Спать заваливался сразу после скудного ужина. — Я мог бы попросить его у Сиблье, — продолжает Шем. Приходится поднапрячь память, чтобы вспомнить, о ком он. Лорд Сиблье… Кажется, именно он вёл вместе с Шемером войска на Жардо, а после подписания мира стал королём нового, свободного Мон-Сери. — Гранатовый остров, — поясняет. — Шахты там, должно быть, заброшены, но гранаты всё ещё цветут. Мы могли бы… могли бы поселиться там с тобой. Лорд Сиблье рассказывал, там стоит чудесная вилла. Фиоренца, — риеттское название прокатывается по его языку с саарским говором — бренчит ракушками, шуршит песком с залива. — Он предлагал её Тарэше. Говорил, что, если брат захочет отдать одну из своих девочек, близняшек, за его сына, он подарит им остров и виллу на свадьбу… Но он отдаст её и мне, если я попрошу. Йорген слушает молча, хмурится. Волосы Шемера, кудрявые и шёлковые, плохо слушаются его перебитых пальцев — коса путается, и Йорген распускает её, чтобы начать заново, в северное плетение от виска добавляя саарское золото его цепочек. — Мы будем жить на вилле. Тихо, по-простому — всего десяток слуг и сорок шаанов плодородной земли… Сорок шаанов, прикидывает Йорген, вспоминая саарские меры, это втрое больше, чем вся Айе-Халиджи. — «По-простому», — дразнит он Шема, качая головой. — Скажете тоже, Ваше Высочество. — Вот и скажу! — смеётся. — Что же здесь сложного, эйфедже? Это тебе не дворец и страна — всего лишь вилла и небольшой остров. Ты будешь заниматься хозяйством, а я — лежать в тени гранатов и писать стихи о том, как ловко у тебя это получается. Вот, например, слушай: Плод страсти дрогнет под его рукой, Сорвётся сердцем, спелым от признаний – И сладкий сок, рубиновый, густой Коснётся губ, забывших звук прощаний… — Вы это только что сочинили? — удивляется Йорген. — Вчера, — смущённо признаётся Шем. — Нравится? — Рифмуется, — он задумчиво кивает. — Это о гранатах? — О любви, эйфедже, — вздыхает Шемер. — Да вроде о гранатах… Этим Йорген заслуживает шутливый укус в бедро — и недоплетённая коса вновь рассыпается в пальцах. Он бросает это дело, подтягивая Шемера вверх, поближе, чтобы словить его смеющиеся губы своими, поцеловать строго, наказанием: доиграетесь же, Ваше Высочество. Совсем стыд потеряли. Шем отвечает охотно, тает в руках Йоргена, и его язык, так же вдумчиво и нежно, так же откровенно, искренне, как только что складывал слова в стихи, встречает пьяный жар поцелуя. Йорген отрывается от него, как только слышит несдержанный мечтательный стон, и скованно выпрямляется, отодвигаясь подальше — насколько позволяет тесный паланкин. Незачем смущать носильщиков. Они и так от них натерпелись за последние недели… — Жестоко, эйфедже, — упрекает его Шемер, надуваясь. — До привала ещё далеко… Как мне теперь дождаться? «Самому бы знать…» — думает Йорген. Не первый раз они с Шемом пользуются обманчивым уединением паланкина, чтобы урвать момент близости. Не первый раз Йоргену приходится останавливать его, чтобы не перейти грань приличий. Всё это ему не очень-то нравится. Не поцелуи и тайные, отчаянно безрассудные ласки — нет, на это жаловаться не приходится. Но вот то, как легкомысленно к ним относится Шемер, не даёт Йоргену покоя. Он ведь видит, как косятся на них советники. Слышит, как шепчутся вечерами солдаты в лагере. Шем даже не пытается скрывать, что каждую ночь приглашает в свой шатёр наместника северного дъярга. Слухи уже ползут — вульгарные и грязные. Мол, ахшаду плевать, под какого дикаря ложиться. Чем дальше они от Жардо, тем тусклее память саарцев о том, как Шемер взял столицу бок о бок с северянами. С каждым привалом, с каждым шагом к дому образ грозного ахшада, ведущего армию под лязг костей в седельном мешке, растворяется всё сильнее — и на место ему приходят подзабытые песни Айе-Халиджи, паскудные, похабные. Об ахше, чья рука отсохла от того, как часто он ласкал себя, думая о своих мальчиках слугах. О проливе Разжалованья, переименованного после того, как лишённый титула, он бросился в сапфировые волны. Вспоминают они и о том, как Йорген, хассете с Севера, убил Джайгира-ахшада — и попал он во дворец через постель Шемера, прямо как Ульвер, наместник дъярга, туда ещё попадёт. Это лишь вопрос времени — когда они совсем позабудут о топорах Норд’Эхста, принявшую их сторону в битве за Жардо. Вопрос места — когда саарцы узнают в Ульвере Палача Королей. Не солдаты, не капитаны, не советники даже, которых Йорген, быть может, и встречал когда-то во дворце, но позабыл их лица, как они позабыли его. Но в Кёпю-Бахри его видели чаще. Служанки и кухарки, каждый день встречавшие его в Жемчужном павильоне, не обманутся шрамами и обстриженными волосами, их не собьёт с толку его огрубевшая переносица и залитый кровью глаз. Узнают его и наложницы — часть из них окажется достаточно умна, чтобы промолчать, но не все. Узнает его и Мераб, и Мино, которому Шемер по-прежнему верит, но Йорген — нет. Его узнает и Кадифь-ахшене, на чей горячий нрав полагаться не стоит. Её рука тверда, а сердце упрямо: она не простит ему предательства так же легко, как простил его Шем. Шем, который совершенно не заботится о пересудах своих воинов, о ползущих по лагерю слухах, будто… Будто дела ему нет до своей репутации, до уважения, которое ахшаду необходимо, чтобы удержать титул в эти смутные времена. Будто он нарочно пускает всё на самотёк, смирившись с тем, что брат забрал трон, его по праву. А теперь ещё и эти разговоры… О Гранатовом острове и тихой, «простой» жизни… — Вы всерьёз об этом? — спрашивает Йорген, когда носильщики сменяются, и их паланкин вновь поднимают — суета за шторами утихает, оставляя хрупкую иллюзию укромности. — М-м? — тянет Шем, вспоминая их разговор. — О том, что не могу дождаться привала?.. Всерьёз, конечно: дразнишь ведь меня, бессовестный… — Об острове. Брови Шема изумлённо вздрагивают: Йорген редко заводит разговор, поднимает вопросы. Не его это — начинать беседы… Он поддерживает всякие шутки Шемера, отвечает на его расспросы честно и прямо, охотно делится всем, о чём Шем просит, но сам обычно предпочитает молчание. Всегда ему кажется, что всё, что важно, легче сделать, чем сказать. Кажется: нет в нём слов, стоящих того, чтобы сотрясать ими воздух, — пока Шемер не подцепит их, не вытащит из него — и только в его улыбке, только в его смехе они обретут смысл. — Не знаю, эйфедже, — отвечает Шем, отводя взгляд. Свет, окрашенный бордовыми шторами, падает на его лицо болезненным румянцем. — Хотел бы, чтобы всерьёз… Мы были бы счастливы с тобой, разве нет? Просто представь: неспешный знойный полдень, гранатовая роща… Из забот — договориться о поставках вина торговцам с материка да распорядиться об ужине. Устрицы в лимонах или запечённые с инжирами крабы?.. Ты бы, конечно, нашёл себе занятие — о, целую уйму работы, которую могли бы выполнять слуги, но ты брался за неё сам. Я бы мешал тебе, разумеется, — улыбается он. — Изнывал бы со скуки — блаженной, очаровательной скуки… Она толкнула бы меня на какую-нибудь дурость: скажем, я завёл бы осла и взялся бы обучать его фехтованию. Прослыл бы местным чудаком — тебе было бы стыдно объявляться со мною в городе… — Не было бы. — Нет? — Шем смеётся, придвигаясь ближе, опираясь спиной на грудь Йоргена и укладывая затылок ему на плечо. Обнимает себя его руками — и замирает так на мгновение, наслаждаясь близостью. — Это ты сейчас так думаешь, эйфедже, но будь со мной рядом осёл с саблей в зубах… — Выдумаете же… — Тебе не смешно? — шутливо обижается Шем, запрокидывая голову и проверяя: не давится ли Йорген весельем, коварно скрывая это от него. — Эх, а я ведь так надеялся тебя рассмешить… Мне редко это удаётся, но когда выходит — обычно в деле замешаны животные и оружие. Псиный топор, вот. Или пика, привязанная к безрукому всаднику на лошади… Я надеялся, осёл с саблей выбьет из тебя смешок-другой. Йорген качает головой и целует его в макушку. — Дураком меня каким-то выставляете, Ваше Высочество. И от вопроса увиливаете. — Увиливаю, — соглашается Шем. — Но и ты мне не ответил: разве не были бы мы с тобой счастливы на Гранатовом острове? «Я был бы счастлив с тобой где угодно — хоть бы в самом пекле», — думает Йорген. Но говорит другое. — Нечего саарскому ахшаду делать на монсерском острове — толку гадать о таком? — Саарскому ахшаду, может, и нечего… Но долго ли я ещё им буду? — Шем неуютно ёрзает в его объятиях — и Йорген сжимает руки сильнее, едва не пропуская момент, когда Шемер переходит на риеттский: не хочет, чтобы слуги слушали. — Думаешь, Мераб встретит меня пиром да танцами и уступит престол? Нет, он слишком долго мечтал о нём, а я… Я не хочу брать штурмом свою же столицу, эйфедже. Я не хочу отправлять брата на плаху. — Он бы вас отправил. — Не говори так, — голос Шемера неожиданно резок. Йорген размыкает руки, и Шем выкручивается, садясь на другой край паланкина. Расстояние между ними вздрагивает, ухает пропастью — и Йорген жалеет о том, что завёл этот разговор. Не стоило. Знал ведь, что со словами не в ладах. Криво выходит, косо. — Мераб не лишён недостатков, но он мой брат. Теперь… единственный. Я не желаю ему смерти. Йорген молчит. — И… сказать по правде, я верю, что он будет достойным правителем. Он рассудителен. Дальновиден. Он никогда не выберет для Сааре путь войны. Напротив, я знаю, что под его началом страну ждёт процветание. Политика и торговля всегда занимали его больше, чем меня, — Мераб хорош в этом. А Сааре… — Шемер поджимает губы, смотрит в сторону. — Сааре устала от потрясений. Смерть отца, война, гибель Тарэше… Последнее, что нужно народу — это братоубийственная междоусобица. Что я, неправ? Он ждёт ответа, но Йорген не знает, что ему сказать. Как не сделать хуже. Он солдат, обычный солдат — чужак к тому же, северянин. Откуда ж ему знать, что для Сааре лучше? Нет у него права о таком рассуждать. Но и оградиться от Шемера нельзя. Оставлять его наедине с этим бременем — подло. Йорген медлит, взвешивая мысли. Все слова, что приходят в голову — решительно неверные. Что ему сказать? «Честно говоря, плевать я хотел на Сааре. Прости. Мне нет дела до твоих подданных. Если все они вдруг полягут от чумы — я и глазом не моргну. Я не такой, как ты, Шем. Я плохой человек. Безразличный. Всё, что во мне светлого, это отражение твоего света. Потому и спросил: ты всерьёз об острове? Потому что если всерьёз, то я возьму тебя в охапку, закину на лошадь и повезу к лорду Сиблье. Пусть распоряжается, чтобы готовили виллу к нашему прибытию». Или: «Ты будешь правителем более достойным хотя бы потому, что готов отдать престол, лишь бы Сааре не пришлось снова проливать кровь». Или: «Если бы ты искренне верил, что твой брат станет хорошим ахшадом, мы бы уже были на Гранатовом острове. Но мы не свернули на Мон-Сери, когда могли, а значит, ты уже всё решил». «И я не знаю, что это значит для нас, но, сдаётся мне, это единственное, что мешает тебе смириться со своим выбором». — Скажи что-нибудь, — требует Шемер. Обычно он не торопит Йоргена, терпеливо ждёт ответа, благодушно давая время собраться с мыслями, подобрать слова. Но сейчас он напряжён и взволнован. Пропасть между ними тяготит его, тревожит. Йорген видит, как хочется ему сократить расстояние, сгладить острые углы поцелуем и шуткой. Он не сокращает, не сглаживает. — Делайте, что должны, Шемер-ахшад, — говорит Йорген просто, стараясь вложить в слова ту же спокойную, непоколебимую уверенность, которую всегда находил напутствии матери: «Делай, что должен. Помни, где Север. Возвращайся домой». Но Шем вздрагивает, застывая. — Не поступай так со мной, — выдыхает неровным шелестом. «Как?» — не понимает Йорген. — Ахше… — хмурится он. — «Ахшад», «ахше»… Зачем ты так? — уязвлённо перебивает Шемер. — Отгораживаешься от меня этими титулами. Прячешь за ними свои мысли, а я ведь правда хочу знать, что ты думаешь — прав я или нет? — Это неважно. — Как это, неважно? — вспыхивает, сердясь. — Неважно, правы вы или нет — будет, как скажете, — примирительно говорит Йорген, не зная, как ещё донести, что он не ищет истины. На какой стороне бы она ни была, он встанет не подле неё, а подле Шемера. Всегда — подле Шемера. — Что… что это вообще значит? Думаешь, я подвергаю сомнению твою верность? Проверяю, последуешь ли приказу? — Нет. Кажется, его спокойные короткие ответы ещё больше расстраивают Шемера. Почему?.. Йорген вконец теряется. Что он сказал не так? — Тогда отвечай прямо: считаешь, я должен отвоёвывать трон у брата? «Ну и вопросы…» — думает Йорген, вскидывая брови. Давно уж он не спорил с Шемером — забыл, каким тот бывает упрямым… И как тут выполнить его просьбу? Как дать совет, которого у него, у Йоргена, нет и быть не может? Но Шем ведь, впрочем, просит у него не совета. Он просит отвечать прямо. — Считаю, должны, — говорит в итоге он. — Почему? — опешивает Шемер. Явно не такого ответа ждал. — Потому что если бы не должны были — уже отказались бы от титула. Подтвердили бы притязания брата на трон и приказали бы всем тут звать вас «ахше». А вы не стали. — Я пока не решил… — Решили, — отрезает Йорген. — Не потому, что хочу быть ахшадом! — вспыливает Шемер. — Я не могу отказаться от титула и власти, что он даёт, пока не удостоверюсь, что Кадифь и её ребёнку ничто не угрожает. «Ребёнку», — замечает Йорген. Хотя с вестями о Мерабе сообщили и о том, что Кадифь родила девочку. До этого Шем, вечерами мечтающий о возвращении домой, ласково мурчал: «мой кроха племянник», «сын Тарэше», «малютка ахшеде»… После — только «ребёнок». Никогда — «племянница» или «ахшеси». — Я должен позаботиться о шаде и своих наложницах, — продолжает он. — И если Мераб будет благоразумен, я подтвержу его слова о том, что Тарэше назначил его своим ахшеде. — Об этом и говорю, — кивает Йорген. — Вы уже всё решили. Хотите отдать трон брату. И хотите, чтобы Сааре приняла его. Потому и всячески напоминаете своим людям, почему из вас получится якобы никудышный ахшад. Каждую ночь водит к себе в шатёр северянина, слухи не пресекает, клеветников не наказывает. Мог ведь вернуться в Сааре доблестным завоевателем, но выбрал роль праздного мужеложца. — Из Мераба получится лучший правитель, чем из меня, — гнёт своё Шем. — Этого вы не знаете. Зато знаете, что не сможете отнять у него короны, не прихватив с собой и его головы. — Поэтому я собираюсь устроить всё мирно. Позаботиться о девочках — и передать ему титул. Он сошлёт меня подальше от дворца, и мы поселимся с тобой на Гранатовом острове… — Как скажете. — Ты не веришь мне, — обвиняет Шем разочарованно. — Вам — верю, — невозмутимо отвечает Йорген. — Но только вам. Шемер прекрасно понимает, что он имеет в виду. Как сомневается в благоразумии Мераба, и покорном смирении Кадифь, и верности Мино. Как не разделяет его миролюбивой наивности: всё разрешится тёплой беседой за преломлённым вместе хлебом. — Ладно, — Шем переходит на тон спокойный и задумчивый, но складка между его бровей, блестящий взгляд из-под ресниц говорит Йоргену о том, что он всё ещё раздосадован. Злится на него. На разговор этот, разведший их по разные стороны. — Как бы ты поступил на моём месте? — Я не на вашем месте. — Но если бы был… — Не был бы, — рубит Йорген. — И в делах монарших не смыслю. — Ты невозможен! — Шемер стонет страдальчески, бьётся затылком о мягкую стенку паланкина. — Хорошо. Представь тогда, что ты вернулся на Север, а твой дом занял брат… — Померли мои братья. И дом сгорел. — Но представь… — К чему это всё? Не было такого. — Представь, — умоляет Шемер. — Ты вернулся в Рюгдхольм, а твой брат заявляет, что дом теперь принадлежит ему. И сестёр твоих держит в неволе… — Сигге попробуй удержи — по башке топором треснет, — хмыкает Йорген. — Других сестёр. — Так померли же. — Да что ж ты за человек такой?! Невероятно! Шем швыряет в него подушкой, и Йорген дёргает его за ногу, потягивая к себе: устал он от этой нелепицы. Наклоняется, губами касаясь колена Шемера — и тот сдаётся, ласково опуская руку Йоргену на макушку, пропуская волосы сквозь пальцы. — Я не смогу убить брата, эйфедже, — выдыхает тихо. — Даже после всего, что он сделал, — не смогу. — Если б только вы знали кого-то, кто бы смог... — хмыкает Йорген. — Кого-то, кто сделал себе имя на убийствах королей… — Эйфедже! — смеётся возмущённо. — Я и подумать не мог, что ты способен на столь мрачные шутки! — М-гм, — Йорген трётся о его ногу щекой, и отросшая борода жёсткими волосками шуршит по гладкой летящей ткани свободных штанов Шемера. — На всякие шутки способен. Это вы только про ослов с саблями и можете учудить. — Зато я умею писать стихи! Ты вот и строчки не сочинишь, даже если к горлу нож приставят. — Прикажете — сочиню. — Приказываю, — игриво ухмыляется Шем. Йорген задумывается, почёсывая подбородок — не свой, Шемера: лишь бы рассмешить его сильнее. Нравится ему это, уж больно нравится — смешить его всякими глупостями. — Жил-был один ахшад. Любил жевать виноград. Косточку проглядел… Подавился и помер. Конец. Смех Шемера поднимается из его груди звонким летним родником, рассыпается по паланкину рубинами — щедрыми гранатовыми зёрнами, прорастающими миром и радостью. Йорген жил бы в тени их крон до самой смерти. Кости бы свои закопал с ними, чтоб и сквозь них проклюнулся по весне смех его ахше, его Шемера. — Это было… Это было просто безобразно, чудовищно! — задыхается Шем, отбрыкиваясь от Йоргена, что целует его бёдра, поднимаясь выше, к животу, где всего щекотнее, всего звонче. — Ты растерял по пути всю рифму, эйфедже! И что это за концовка? Нет, постой, я требую продолжения! Он затихает, когда поцелуи Йоргена становятся медленнее, губы дольше задерживаются на ключицах, на шее… Когда мерные покачивания паланкина задают ритм их невольно тянущимся друг к другу телам. Когда нетерпеливый стук сердец заглушает шаги снаружи — сейчас они прервутся, ещё мгновение, и они обязательно вспомнят о пристойности… Обязательно вспомнят о том, что ждёт впереди, за Ценцейскими хребтами, за Вежливым морем… Вспомнят о мраморных стенах Кёпю-Бахри, за которые Йоргену не ступить: нельзя ему во дворец с Шемом, никак нельзя. Но до Сааре ещё месяц пути. И паланкин их колышется неспешно, баюкает колыбельной. И если они заснут в дороге, не размыкая объятий… Если сны их будут терпки и пьяны, как гранатовое вино… И если земля острова, разрытая, разграбленная войной всё ещё плодородит… То, быть может, и с наконечников стрел ещё можно смыть кровавую глину и переплавить в обручальные кольца. Быть может, если посеять надежду, она прорастёт. А состариться ли в тени её кроны, или лечь костями у её корней — не так уж это и важно. Правда же, думает Йорген. Совсем неважно. И целует Шема, пока может его целовать.