Другие танцы

— Рийка! — прикрикивает Эме, пересаживая очередную прожорливую гусеницу с листа в ведро: никакого от них спасения. Всё едят и едят его репу! Он уже сотню раз пожалел, что вообще её посадил. Огородик хоть и маленький, а возни с ним… Хильга, вон, посоветовала сварить чеснок и опрыскать им листья. Не помогло. Зато весь дом провонял насквозь: все новые брёвна, половицы, солома на крыше. Всё, над чем он кропотливо работал всё лето, теперь смердит варёным чесноком. А гусеницам хоть бы что. Ещё и коза эта… — Рийка, ну хватит уже, дурочка! Эме вздыхает и отставляет ведро слизней, направляясь к своей шкодливой безмозглой козе, щедро пожалованной ему Урдой. Теперь-то Эме понимает, что никаким подарком это не было: старуха избавлялась от проклятья, заточённого в тщедушное козье тельце. Хорошую козу Рийкой не назовут, но это он осознал позже, когда подучил норде. Должно быть, она всё же его ненавидит. Урда. Рийка-то нет, эта души в нём не чает. Любит вечером прийти, вскочить на постель с копытами, косу его пожевать… Блеет истерично, стенает всякий раз, когда он собирается вниз, в Рюгде, будто плачет: «Бро-о-осишь меня, бро-о-осишь». — Может, и брошу! — угрожает Эме козе, доставая её из печи — не горящей хоть. В этот раз. — Если не перестанешь скакать по кузне, как дурная! Поняла? Коза кричит, сопротивляется. Выворачивается из его хватки — и снова кидается в печку. Ну что за паршивка?.. — Сейчас запру тебя там — и что будешь делать? — Эме поднимает затворку и делает вид, что хочет закрыть козу в печи. Рийка смотрит на него упрямо. Не двигается. Уже и в пепле вся вымазалась… — Рийка, — просит Эме устало. — Мы же уже это обсуждали. Ну вылезай. Хочешь, скатерть дам пожевать?.. Это она тоже любительница. Иначе её и вовсе не подоить: только уговорами да взятками, а как скатерть под нос подсунешь — даёт подступиться. Но и молоко у неё уже кончается. Разродилась она давненько. Эме встречает её детишек иногда, глупеньких игривых козляток, когда заходит к Урде с наловленной рыбой… — Ладно, — сдаётся Эме, когда коза так и остаётся стоять на своём. — Делай, что хочешь. Он нарочито обиженно и понуро бредёт обратно к ведру гусениц и слизней, но от вида его опущенных плеч в Рийке не просыпается совесть, и Эме бросает актёрствовать, возвращаясь к работе. На козу всё же поглядывает изредка: не натворила бы чего… Дура она, конечно, дурой, но ближе неё у Эме здесь, в горах, никого нет. Чего они с Рийкой, конечно, только ни пережили за это лето, но «ближе» — это, скорее, о расстоянии и ворчливом нежелании стариков покидать низины: тяжело им подниматься в горы да и не за чем. Все дома здесь погорели, порушились. Никто из рюгдцев не понимает, что Эме здесь забыл, зачем упёрто возится с крошечным, непримечательным домом, зачем отстроил сарай, к чему чинил кузню, засаживал огород… Но всякий раз, спускаясь в Шварты, он упрямо взбирается назад, в вымершую горную деревушку, потому что здесь вырос Йорген, и именно сюда он вернётся когда-нибудь. Непременно вернётся. Закончив с огородом, Эме берёт лук и идёт в лес, за зайцами. Он давно не стреляет их — долго, бережёт стрелы для косуль и кабанчиков. А заячьи тушки подбирает с силков, которые поставил сразу как прибыл, вспоминая уроки Йоргена. Не думал, что сработает: слишком простым это казалось, — но через пару дней обнаружил в ловушке упитанную зайчиху. Он выучил их тропы с тех пор, и теперь ни один силок подолгу не остаётся пустым. Эме собирает добычу и относит в город: то выменяет на что-то, то просто Хильге мясо отдаст, а Гжерду — шкуры. Хильга потом наварит супа, передаст ему с собой в глиняном кувшине, Гжерд рукавицы сошьёт, воротник мехом оторочит. Здесь, в Рюгде, теперь только так и живут: без денег, без рынков — на добром деле и верном слове. И слов этих Эме дал и выполнил уже немало, выучил — ещё больше. Звонких и крепких северных слов. Хильга взялась учить его норде в начале лета, но нетерпеливо переходила на рийский всякий раз, когда уж больно хотелось посплетничать и перемыть соседям косточки, а Эме не понимал её быстрого, задорного говора. Уроки Гжерда нравились Эме больше: тот на рийском говорить отказывался, и хочешь не хочешь — а приходилось понимать новый северный язык, пока старый кожевенник учил его шить и чинить износившиеся сапоги. Все они, рюгдские старики, так и норовили его чему-нибудь выучить. Может, скучали по детям и внукам. Может, нравилось им ощущать себя мудрыми и всезнающими рядом с ним, неумехой. Эме радостно внимал каждому их слову, усердно выполнял любое поручение. Варил с Хильгой компоты, дубил оленью кожу с Гжердом, стриг овец с Акке… Но, какими бы полезными он ни считал их уроки, как ни был уверен: любое мастерство в жизни ему ещё пригодится, — больше всего полюбилось ему проводить время с Хевардом и Игмарром. Хевард, рыбак, каждый третий день берёт его с собой в море, и за одно это Эме готов простить ему все его грубые шутки и поднадоевшие розыгрыши. То за борт столкнёт, а потом хохочет и говорит: «Да это чайка пролетела, крылом задела — здоровенная была! И как ты не увидел?» То посреди серьёзного рассказа о наживке и клёве вставит в объяснение какую нелепость, которую Эме примет за чистую монету, а Хевард на следующей рыбалке со смеху покатиться, как это было с «особым свистом, приманивающим рыб» и «волчьими ягодами, на которые ловятся волчьи щуки». Но Эме всё равно охотно возвращается к нему в погоревший порт на рассвете — для этого приходится вставать среди ночи, спускаться с гор в кромешной тьме. В утреннем сумраке он ждёт Хеварда на узеньком, хиленьком причале, который они вдвоём починили в начале лета. Он скучает по морю, по мерному биению волн о борт, по милости ветра, по его ярости — по всему, что сплетается под парусом в свободу — бесстыдную, безоглядную, безбрежную. На лодочке Хеварда, впрочем, паруса нет: простая она, вёсельная. Они никогда не заплывают на ней далеко, за бухту, и виднеющийся вдали берег оставляет под кожей жгучее неудовлетворение, и Эме всякий раз приходится счёсывать, стряхивать его с себя. «Нет ничего плохого, — приходится повторять, — в том, что тебе есть, на что оглядываться». Это всего лишь значит, что тебе есть, куда возвращаться. И он… он ведь любит возвращаться в Рюгде, любит — в горы, просто… Должно быть, всё дело в Йоргене. Всё встанет на свои места, когда он вернётся. Они будут жить здесь вместе, работать в кузнице — Эме многому уже научился у Игмарра. К этому деду он долго не знал, как подступиться: молчаливый и угрюмый Игмарр почти не общался с остальными стариками Рюгде, не выходил вечерами сидеть у костра, не поручал Эме никаких дел, не просил помощи с домом или грядками: не осталось у него ни того, ни другого — Игмарр ночевал в кузнице, которая не погорела при пожаре. Только камни обуглились. К нему Эме направил Гжерд, когда устал на пальцах объяснять, как вернуть к жизни кузню в доме Бьёрклундов. «Но он тебе ничего не скажет, если придёшь без бутылки», — сказал кожевник. Пришлось просить у Хильги медовуху. Игмарр принял подношение, но рассказывать ничего не стал — лишь позволил самому поглядеть, как он работает. В отличие от других рюгдских стариков, Игмарр не был совсем уж дряхлым и немощным. В его жилистых руках и почерневших пальцах осталась сила, в плечах — размах. Как Эме узнал позже, когда-то он был одним из самых богатых ремесленников Рюгде: не просто кузнец, но мастер оружейного дела. За мечами, что он ковал, порой приплывали из самой столицы — больно уж хороши были. И кузница его была большой, просторной, не как у Бьёрклундов. Видно было, что некогда здесь работал не один человек. И подмастерьев у него было на пальцах не сосчитать, клялась Хильга. Акке даже припомнил, что сыновья Бьёрклунда — и, кажется, одна дочь, — обучались кузнечному делу у Игмарра. Эме во что бы то ни стало хотел пройти их путь, а потому снова и снова возвращался к Игмарру с медовухой и смотрел за его работой. Первый раз старик доверил ему инструменты, когда Эме пришёл от Хеварда за крючками: рыбак придумал ему это поручение из жалости, не иначе. Второй раз Эме послала в кузницу Хильга, достав откуда-то заржавевший топор и заверив, что никак без него не обойдётся. Акке отправлял его к Игмарру за ножницами, Урда — за подковами для своей полудохлой клячи. Но только когда Эме попросил за себя сам, явившись в кузницу со стрелами, наконечники которых затупились и пришли в негодность, Игмарр взялся учить его по-настоящему. «Завтра пойдём на болота», — было первым, что он ему сказал, и Эме закивал так усердно, что чуть шею себе не свернул, а потом со всех ног побежал к Хильде, чтобы выяснить значение последнего слова, «болота», которого ещё не знал, но всё равно согласился. До болот они добирались два дня, и всё это время Игмарр молчал. Ни разу даже не оглянулся, чтобы проверить — поспевает ли Эме за его тяжёлым широким шагом. Эме поспевал. На болотах их ждала брошенная хижина и крепкий плот. Они провели там ещё несколько дней, зачерпывая жижу с комками грязи, перебирая и промывая рудные лепёшки. Железной руды в Рюгде осталось достаточно, но Игмарр настаивал, что нельзя браться за дело с середины. Чтобы как следует понять ремесло, надо начинать с самого начала. Эме и не думал жаловаться: ему нравилось представлять, как Игмарр когда-то брал на болота и братьев Йоргена, и его сестру. Как они точно так же, по локоть в грязи, вылавливали из трясины руду, как тащили её обратно до Рюгдхольма на налитых болью плечах. «Свой первый меч, — сказал Игмарр, когда они вернулись в город и стали топить домницу, — ты должен выковать из железа, которое добыл сам». Эме не знал, северные ли это традиции, кузнечные или попросту правила, которые Игмарр выдумал для своих подмастерьев сам, но это не имело значения. Меч. Игмарр сказал, что он выкует себе меч. У него всё ещё была сабля из оружейной ахше, которую в дороге приходилось заворачивать в тряпки, чтобы не дразнить воров золочёной рукоятью, дорогой сталью. Он не продал её, не выменял, даже когда по несколько дней засыпал с пустым животом, когда от сапога отстала подошва, когда метель студила кости, а на очаг и кров не было ни монеты. Эта сабля была подарком Шемера-ахше, его первым клинком. С ней его учил Йорген. Ею он отрабатывал удары в академии. Она помнила и саарское солнце, и морской ветер, и риеттский дождь, знакома была и с саблей ахше, и с клинками Йоргена, и с ножами Мадлен. Он никогда не расстанется с нею, но меч… Собственный меч, который он сам выкует… В этой идее было нечто особенное, сакральное, сближающее его с Йоргеном больше, чем Север, и Рюгдхольм, и дом Бьёрклундов в горах. Роднящее. Связывающее. Эме так хотелось поскорее приступить, но Игмарр не терпел спешки. После пары часов работы в жаркой тёмной кузнице он день ото дня выставлял Эме за порог. «Скоптишься», — бросал угрюмо и захлопывал дверь перед его носом. Благо, других дел в Рюгде и в горах хватало, иначе Эме сам бы себя съел от нетерпения. Долго. Как же это было долго!.. Они плавили добытую на болотах руду в железную крицу, из крицы в углях — в сталь. В темноте, учил его Игмарр, мастер определяет оттенок раскалённой заготовки, и Эме с затаённым дыханием сквозь щиплющий глаза пот глядел, как меняется цвет от красного зарева к белому золоту. Под руководством Игмарра он выплавил три куска стали: мягкой — для сердечника, твёрже — для кромок, вытянул их, выковал молотом, который год назад и поднять бы не смог. Закалил, остудил, вышлифовал. Игмарр показал ему, как вывести дол по серёдке, как подогнать рёбра, заточить… Рукоять поставили из кости, и Игмарр вырезал на ней незатейливый нордский узор, сказал: обычай такой, чтобы первую рукоять дарил учитель. Гжерд смастерил под меч ножны из прочной оленьей кожи, Хильга вышила на них руны-обереги. «Осталось дать ему имя», — объявил Игмарр, передавая меч Эме — и было в этом что-то торжественное и важное, хотя ни движения кузнеца, ни бесстрастное его лицо, ни угрюмый голос ничем не отличали этот день от любого другого. «У любого хорошего клинка есть имя», — не так ли говорил Шемер-ахше, когда Эме выбирал свою первую саблю? Его любимицу, кажется, звали Шаехе-мидене, «ветер полудня», и рассказывая это, ахше смеялся над своей юношеской страстью к словам громким и красивым. Йорген своим мечам имён не давал, и Эме тоже не стал — своей сабле. Но Игмарр смотрел на него сурово, ждал решения, и Эме провёл по лезвию пальцами, не узнавая их: грубыми они стали, чёрными, жёсткими. И в руках — сила, и в плечах — размах, и он вдруг вспомнил, как ахше звал его кифэли, как Мадлен — волчонком, и как на прошлой недели он пристрелил лань и на спине принёс её с гор Гжерду, как волка встретил на днях — и сердце не дрогнуло, лишь лук уверенно лёг в ладонь, а в голове скользнула мысль: забор надо повыше сколотить, чтобы Рийку не сцапали. «Осталось дать ему имя», — сказал Игмарр, но не имел в виду того же, что Шемер-ахше, который запирал свои украшенные самоцветами, позолоченные сабли в оружейной, выбирал за красоту, как наложниц выбирают в гарем. И звал он их ласково, и глядел, как на любовниц. Йорген глядел на клинки, как на инструменты, а потому и имена им не давал. Но Эме знал, что этот меч, его меч, не станет для него бережно хранимой драгоценностью, не станет и обычным орудием. Он будет ему товарищем. «Осталось дать ему имя», — сказал Игмарр, и Эме кивнул и ответил: «Кольде». Это слово было одним из первых, что он услышал на севере. Единственным, для которого он не подобрал бы нужного перевода ни на риеттском, ни на саарском, ни на кюэрском. Так обращались к незнакомцам. Так звали друзей. Было в этом что-то ласковое и что-то грубое одновременно. «Кольде», — повторил Эме, и рукоять легла в руку как влитая. Игмарр хмыкнул одобрительно и, как повелось у них, без лишних церемоний выставил его за дверь.

***

Эме спускается в Рюгде с мешком зайцев для Гжерда и ведром гусениц для Хеварда и завтрашней рыбалки, когда видит вдалеке корабль. Северный дромон. Большой, двухмачтовый, со столичным знаменем, вшитым в парус. «Йорген», — думает он и срывается с места, тут же переходя на бег. К тому времени, как он добирается до Швартов, корабль уже причаливает к их с Хевардом узенькому помосту. Доски скрипят и стонут под тяжёлыми ботинками северян, деловито разгружающих судно: ящики, бочки, сундуки… Взгляд Эме скользит по незнакомым лицам, которые кажутся вдруг такими… непривычно молодыми. Прибывшие северяне глазеют на него в ответ. — Ай-йе, старая, — удивлённо фыркает один из них, обращаясь к Урде, которая курлычет себе о чём-то с птицами в клетках: голубей привезли. Для связи со столицей?.. — Где вы сарца-то выловили? — Курец он, — отмахивается Урда, лишь мельком взглянув на Эме и тут же нахмурившись. — Чего встал, аль? Хеварда ищешь? Только что его видела… — Да я… — начинает Эме, но не находит, что сказать. Таращится на корабль. Красивый. Дубовые доски внакрой — ни в Сааре, ни в Риетте так не укладывают. Борты щитами закрыты. Вёсла длинные, мощные, на большую команду. Вторая мачта наклонена к форштевню, парус куда уже первого — зачем, любопытно? Для хода с боковыми ветрами?.. — А-а, обед мне принёс, аль, кольде? — хриплый смех Хеварда выдёргивает его из мыслей. Рыбак тянется за ведром с гусеницами, заглядывает и довольно прицокивает. — А в мешке что? Зайцы? Оставь мне одного — в погреб кинь, сам знаешь. С верёвки треску возьми, подсушилась уже: пять для Акке — занесёшь по пути, — пять тебе, понял? Эме рассеянно кивает, оглядываясь на корабль. Корабль! Впервые к ним кто-то приплыл, а старики будто и не заметили! Будто самый обычный день на дворе! Эме завороженно смотрит, как флаг на корабле треплет ветер: холодный, осенний. Лето кончилось быстро. Солнце едва прогрело да подсушило землю после затяжных дождей, как небо снова расхмурилось и потекло. Рано — в Кюэре наверняка ещё такая жара стоит, что за час под ясным небом голову напечёт до полусмерти. А здесь… В одной рубахе уже из дома не выйдешь: зябко. И репу его несчастную вот-вот подмораживать по ночам начнёт, а ведь Хильга ему говорила, чтоб второй раз не сажал — не успеет. «Как это не успеет?» — думал Эме тогда. Середина лета же только… Он трясёт головой, избавляясь от нудных хлопот. Корабль! Вот что важно! — Кольде! — окликает он северянина, разгружающего дромон. — С вами Йорген был? — Аль? — хмурится тот. — А Хельвар? — пробует снова Эме, но в ответ получает лишь озадаченный взгляд. Северянин пожимает плечами и советует не мешаться под ногами. — Бьёрклунд. Он высокий и… Волосы длинные. Очень, — Эме подбирает нордские слова, показывая на себе длину волос Йоргена: такие косы не каждый отрастит, другие северяне бы их сразу заметили. Давно убил, значит. Опытный воин, уважаемый. — Он из Рюгдхольма. Нет, с гор… — Я не местный, — отрезает матрос, — ваших не знаю. «Ваших», — отзывается в Эме тепло и трепетно. Будто он тоже здешний, из Рюгде. Как все его старики, стянувшиеся к порту, вглядывается в лица прибывших в надежде узнать в них своих. Хевард ведь не на корабль поглазеть вышел — нет, наверняка внучку свою ждал. И Урда не с голубями приплелась ворковать: у неё племянник в столице живёт — вдруг вернулся?.. Эме подходит к ней, опускается рядом с птичьими клетками на корточки. Покусывает губу, просовывая палец в щель и касаясь серого крылышка. Голубь раздражённо хохлится, но не клюёт. Привык к рукам. — Урда… — начинает он тихо, но старуха цокает, перебивая его. — Что там коза? Воспитал? — Я… — Эме вздыхает, качая головой. — Сегодня снова в печь заскочила. — Гьерра её зовёт, — хихикает Урда. — Будет тебе в кузне помощницей, значит. Всему её там обучи, понял? Лишние руки тебе пригодятся теперь. — Да нет у неё рук, — бурчит Эме. Вот же полоумная старуха… — Как же, как же… — тянет она, продолжая посмеиваться. — Видела я, как она ночью копыта сбрасывает и идёт… того… — Чего?.. — Козлам моим бороды плести — чего! Пальчики-то у неё то-о-онкие… Эме поджимает губы, неловко надувая щёки. Что ж… Вот и поговорили. — Ладно, я… Ага, — бросает он торопливо и вскакивает на ноги. С расспросами лучше сразу идти к Хильге — она небось уже все сплетни знает, а Урда… Урда такого языком наворотит, что не заснёшь потом. Он бежит от порта к дому Хильги, то и дело оглядываясь по сторонам, всматриваясь в новые, незнакомые лица, не переставая удивляться непривычно людным улицам, суетливому оживлению на площади: все ходят туда-сюда, таскают что-то, переговариваются… — Хильга! — зовёт он взволнованно, завидев старушку на крыльце. Та машет чужаку, с которым разговаривала, отсылая его от себя: «Ну ступай, ступай, работай…» — Вы… корабль… — сквозь одышку выдавливает Эме, жестикулируя в сторону порта. — Уж заметила, что корабль! — смеётся она, приглашая его присесть рядом, но Эме качает головой. Пытается выровнять дыхание, уперевшись ладонями в колени. — Из столицы приплыл — дъярг, говорят, послал Рюгде отстраивать. — Дъярг?.. — Король, — поясняет Хильга на риеттском, и Эме удивлённо тянет: «О-о». О королях ему в Рюгхольме ни с кем говорить ещё не приходилось. — Фреймундом Свирепым зовут. — Значит, восстание закончилось? — спрашивает Эме, вспоминая зарево в порту Норд’Эхста, риеттского капитана: «Северяне беснуются. Я не поведу корабль к бунтующим берегам». — И восстание, и война, — деловито кивает Хильга, будто сама не узнала об этом только сегодня. — Война?.. — Дъярг повёл войско на юг и вместе с сарцами взял Жардо. Земли рийские завоевал — теперь Север и за море простирается, — гордо хвастается она, пока Эме пытается уместить это в голове. Норд’Эхст и Сааре захватили Жардо?.. Он думает о Йоргене — он пошёл на эту войну? Конечно, пошёл, это же его Север. Каково ему было вернуться в Жардо и?.. Мадлен! Где она была во время осады? И что с… — А сарский ахш… принц? Он тоже брал Жардо? Шемер, он… — Да кто их разберёт, сарцев-то? Значит, Хильга не знает. Но, может, кто-то из воинов… — Кольде! — Эме бросается следом за незнакомцем, с которым говорила Хильга. Волосы у него до плеч — воевал. У матроса, вот, короткие были… — Вы… Эм… — он ищет в голове нужные слова, пока мужик удивлённо переводит взгляд с его смуглого лица на мешок с зайцами на плече. — Вы знаете что-то о сарском… Брат ахш… Гм, дъярга? — Фреймунда? — вскидывает брови северянин. — Не брат он ему был. — Кто? — не понимает Эме. — Сарец. Дъярг в постель его брал, все знали. — Шемера-ахшеде?! — Аль?.. Эме чертыхается, растирая лицо. — Сарский дъярг-брат. Вы знаете о нём? — Да не брат он ему! — злится мужик. — Дъярг его трахал, что непонятного? Кто он тебе, отец, что ли, аль? — щурится он, снова глядя на кожу Эме, кудри тёмные, глаза… — Дъярг Севера — Фреймунд, — он решает зайти с другой стороны. — Дъярг Сааре — Гаттар… — Ахшад-то? — удивляется северянин. — Да! Ахшад! — Шемер, ну. — Да нет же, — Эме пружинит на месте от отчаяния, — Шемер-ахшеде — брат ахшада, а Гаттар… — Нет, путаешь всё, — фыркает мужик. — Шемер — ахшад, а брат дъярга Фреймунда — Ульвер Мертвоглазый… Да какое ему дело до этого брата дъярга, Ульвера?.. — Ладно, — закипая, соглашается Эме. — Шемер жив? — Жив. Хорошо. — А Йоргена ты знаешь? — Палача Королей? Кто его не знает! — фыркает нордец. — Но он-то как раз помер… Хотя вот он — да, брат дъярга. — Нет, он не… — Эме рычит с досадой и возвращается к Хильге. — Это невозможно, — жалуется. — Он ничего не знает. — А с чего ему о сарцах что-то знать? И зачем — тебе? — Ну… — тянет Эме, отчего-то краснея. — Сааре и Кюэр ведь близко… -М-хм, — усмехается Хильга лукаво и тянется к его мешку, доставая из-за пояса тонкий ножик и готовясь свежевать тушки. — Про Хельвара твоего я спрашивала, к слову. На корабле такого не было. Эме разочарованно закусывает губу, но кивает с благодарностью. Это… не удивляет его, если уж самим с собой быть честным. Если бы Йорген действительно приплыл сегодня, Эме бы его уже встретил, разве нет?.. Мимо бы не прошёл. Почувствовал бы как-то. Что-то потянуло бы их навстречу друг другу, в этом Эме уверен. — Может, на следующем приплывёт, аль? — подбадривает его Хильга. — Говорят, дъярг не один корабль послал, будут и другие. Рано хоронить, понял? — Да я и не думал! — возмущается Эме. Как ни странно, мысль о том, что Йорген мог погибнуть на этой войне, действительно даже не приходила ему в голову. Это ведь… Йорген. Эме не знает никого сильнее. Йорген выжил на Севере в страшные голодные времена, Кюэр пережил, плен, убил ахшада — и сбежал, убил императора — и ничего. Конечно, он жив. Как может быть иначе? И он вернётся в Рюгдхольм. Хильга права: будут ещё корабли. А пока… — Ой, — спохватывается он и забирает одного зайца. — Это Херварду. Он забегает к рыбаку, скидывает в погреб тушку, складывает в заплечный мешок сушёную треску для себя и Акке — всё рассеянно, небрежно, мыслями плутая у корабля, кружась вокруг имени: Йорген. Йорген. Йорген. Неужели скоро они встретятся? Эме столько всего ему надо рассказать, столько всего — спросить. Может, Йорген подскажет, как избавиться от гусениц, чтоб не ели репу… Клятая репа! И почему он всё время о ней думает? Они так давно не виделись — последнее, до чего дойдёт речь, так это до репы… И всё же… Эме улыбается, поглаживая овечку Акке, пока старик перебирает треску: вот же дотошный… Вечно ворчит, что Хеварду лишь бы обмануть и «не довесить», хотя Эме уже трижды пояснил, что рыбу отбирал он сам и весов никаких не было. Улыбается, представляя день, когда это всё же случится: когда они выговорят всё, что можно и нельзя, и речь-таки дойдёт до дурацкой репы. Как здорово это будет — обсуждать с Йоргеном хозяйство, ходить с ним в лес на охоту… Оценит ли он силки Эме? Заметит, как уверенно он кладёт стрелу на тетиву? Брать у Гжерда лодку — и на рыбалку вместе. В кузне работать — пойдут ли вновь на болота?.. И Рийка, должно быть, сразу Йоргена послушает, стоит ему взглянуть на неё строго и наказать больше в печь не скакать, скатерть не жевать… За весёлыми мыслями и красочными образами, которые живо рисует воображение, Эме не замечает, как подходит к дому. Зато замечает открытую калитку. И Рийку, выбежавшую в огород и жующую листья его репы. И незнакомую девушку, сидящую на пне для колки дров, жующую яблоко и глядящую на дом. Эме переминается с ноги на ногу и прокашливается, привлекая к себе внимание. Девушка оборачивается, окидывая его удивлённым взглядом: не потому, что он тут, а потому, что он это… он. — Аль? — спрашивает она, поднимаясь с пня. Его ровесница, должно быть. С косами длинными, толстыми, светлыми-светлыми. Высокая. Эме и сам здорово вытянулся за последний год, но северянка всё ещё возвышается над ним на добрую голову — над кем угодно бы возвышалась, пожалуй. — Это… ну, — Эме перехватывает ремень, на котором носит за спиной лук, и тут же отпускает: не подумала бы, что он угрожает… — Это как бы… мой пень? Девушка упирает руки в бока, хмуря брови. — И что твой пень делает на моём дворе? — О, — выдыхает Эме и чувствует, как в щеках и шее начинает припекать. А потом… — О! — повторяет он, осознавая. — Ты сестра Йоргена! То есть… Хельвара, да? Линге! Или Сигге?.. Он помнит их имена, как помнит всё, что когда-либо говорил ему Йорген. — Сигрид, — настороженно отвечает северянка и хмурится всё сильнее. — А ты кем будешь-то, аль, кольде? — Я Эме, — торопливо представляется он и кланяется — сам не знает зачем. — Йорген… То есть, Хельвар… — Откуда ты знаешь имена моих братьев? — Сигрид делает шаг к нему, но косится на топор, воткнутый в пень. И Эме не нравится, совсем не нравится этот взгляд. Рука сама тянется к луку. Его сабля и меч в доме, но… Нет. Он не станет направлять их на сестру Йоргена! — Кто ты вообще? Сарец? — Курец, — поправляет он. — И я только Хельвара знаю. Лицо Сигрид искажает злоба, и она сплёвывает ему под ноги. — Надеюсь, ты пришёл сказать, что он сдох в сраном Куре. Иначе — проваливай. — Чт-то?.. Но… — Проваливай! — повторяет Сигрид и всё же тянется к топору. Он, простой, для колки, кажется мелким в её руках, но оттого не менее смертоносным. — Но я тут… живу, — бормочет Эме неловко. — Я… починил его и… — И что, он теперь твой, значит? Ну нет, кольде, — она усмехается зло, грызливо. — Я выросла в этом доме, а ты просто припёрся, захватил его, уложил брёвна — криво, к слову. И погреб без свай осыплется, чтоб ты знал. Он не понимает все её слова, но догадывается о значении — и оно пробирает его горячим стыдом. — Я… Я просто… Куда он пойдёт?.. В Шварты, к Хильге? Она приютит его, но… Это ведь был его дом. И всё же никогда не был, не правда ли?.. «Это сейчас неважно», — напоминает он себе. Дёргает плечами, сжимает кулаки. — Ты встречала Хельвара? Вы… бились? — Чего? «Ссорились». Он не знает этого слова. — Кричали? Ты и он. Вы говорили… плохо? — Говорить с ним ещё? С хер мне надо! Увидела бы — прибила. И дружков его курских прибью, если придётся, — добавляет тяжело. Эме не знает, что делать. Как с ней говорить. Почему она ненавидит Йоргена? Произошла какая-то ошибка — точно ошибка, и надо просто… — Вали отсюда, аль? — рычит Сигрид. «Можно я хотя бы заберу свои вещи?» — думает Эме, но, лихорадочно подбирая слова на норде, понимает, что не хочет их произносить. Так не пойдёт. Он может остаться без крова над головой — плевать. Сигрид может выставить его со двора, с гор выпнуть, до самого Рюгде дотащить за шиворот и скинуть в море — ладно. Он вернётся — не беда. Поселится в другом доме, соседском — не вопрос. Но он не уйдёт, пока она ненавидит Йорген, потому что этого он не заслужил. — Нет, — упрямо говорит он и сбрасывает свой мешок на землю. Садится, скрещивая ноги и вздёргивает подбородок. — Хельвар… мой друг. Он хотел бы, чтобы я был тут. Его дом — мой дом. Наверное. Йорген никогда не говорил такого сам, но… Он ведь так думал, правда? Он разрешил бы Эме пожить в его доме. — Это не его дом, — Сигрид заносит ногу, чтобы пнуть его в грудь, но Эме хватает её ботинок и выкручивает — девушка падет, чертыхаясь. Переворачивает, занося топор, и Эме уклоняется, откатываясь в сторону. — Ублюдок потерял право называть этот дом своим, как только вступил в свинорийское войско! — Чтобы кормить семью! — возмущается Эме, вскакивая на ноги, чтобы избежать очередного резкого замаха. — Он… Да погоди ты! Он ведь это ради… Стой! Ради денег! — Не было денег! — рявкает Сигрид. — И семьи больше нет! Все… умерли, пока он добывал славу блядской империи! На войне с вами, курцами! Как ты вообще с ним сдружился? Он и рийцов предал, аль? Тварь бесхребетная, значит! Эме выдёргивает из колчана стрелу и бросается с нею на Сигрид. Тело дрожит от ярости. Рийка блеет испуганно — они кубарем катятся на огород, давя проклятую репу, пыхтя и пиная друг друга. — Не смей говорить так о нём! — кричит Эме, не замечая от гнева, как половину слов заменяет рийскими — оттого, что гавкаться привычнее именно на них, спасибо уж Мадлен и её урокам. На кюэрсокм он умел только соглашаться и молчать. На саарском он был счастлив. — Он не предавал семью! И Север не предавал! Он освободил его! — Да что ты несёшь?! Слезь с меня, паршивец! Она спихивает его с себя, и Эме плюхается на задницу, раздражённо убирая волосы с лица. — Йорген, Палач Королей, — говорит он, сжимая кулаки, дыша прерывисто, жарко. — Знаешь? — При чём тут… — Это он. Хельвар. — Псиный бред, — фыркает Сигрид, сердито вытряхивая из волос грязь. — Не псиный! И не бред, — говорит Эме. Эти слова-то он прекрасно знает — наслышался от рюгдцев. — Ты его не знала. Я — знал. — Нахер катись с моего двора! — Нет! Я… Послушай, — просит он, не сводя с неё упёртого взгляда. — Он говорил о семье. Отец — кузнец, Бьёрклунд. Брат Йоне, умер в снегу. Маленькие братья — Уль и Фрой. Сёстры — Линге и Сигге. Так? — Уж не знаю, у кого в Рюгде ты это выведал… — Не в Рюгде — в Саре. Хельвар рассказал, но… Его звали Йоргеном. Из-за брата. Потому что… армия. Рийцев. Мало лет. Йоне — больше. Он… — Да поняла я, — нетерпеливо прерывает Сигрид. — И что? Мало ему чести делает, что он имя нашего мёртвого брата взял, знаешь ли. Если всё, что ты говоришь, конечно, правда… — Правда! — обижается Эме, достаёт из-за спины лук: подарок ахше. Тугой, изогнутый по-саарски, из ясеня, с роговыми пластинами из буйвола. Его верный, верный лук. — Вот. Он учил меня стрелять. Говорил, что они вместе с Йоне ходили на охоту. И рийца убили… потом. Сигрид смотрит хмуро, недоверчиво. Знает ли она вообще эти истории? Может, слишком маленькой была… — Его звали Йорген, когда он был в Риетте. И на войне с Кюэ… Куром. Там он… — Эме не знает, как сказать «плен», как объяснить всё, что рассказывала ему Мадлен, и со вздохом решает опустить эту часть истории. — Его отправили в Сар. К… дъяргу-сыну? — пробует он. — Ахше? — кривится Сигрид. Да откуда они все тут знают саарские титулы?! — Да! К Шемеру-ахше! В… место, где, эм… женщины? Много женщин для ахше. — Ну, — с сомнением кивает она. — Но Шемер-ахше не любил женщин. — Зря, — фыркает Сигрид, и Эме смущается. — Шемер-ахше любил Йоргена. — Палача Королей? Это всем известно, — она закатывает глаза. — Он с его костями на седле весь Рий обскакал. — Да, но… Йорген не умер. Йорген — это Хельвар. И… — Мозг у тебя вытек аль что? — морщится Сигрид. Рийка с интересом подходит к ней и начинает жевать кончик косы. Эме неловко извиняется, оттаскивая от неё козу — приходится прервать рассказ. Они загоняют Сигрид в сарай, где она недобрым словом отзывается о досках, что он уложил, и крыше, что он постелил. Заходят в дом — и Эме видит, что его меч и саблю она уже достала рассмотреть, пока он бегал по поручениям стариков. Грудь колит странная ревность и… гордость. — Хельвар взял имя Йоргена, — повторяет он, переставляя кухонную утварь, которую Сигрид всю перепутала. И похлёбку его от Хильги съела… Эме надувается, глядя на неё искоса, на что девушка лишь пожимает плечами: «Мой дом». — Он — Палач Королей. — Как это он Палач Королей, если тот был… — она озадаченно замолкает, убирая половник обратно на крючок у шкафа, где ему не место. — Палач Королей был в Рийе. Притворялся солдатом, чтобы убить императора… «Улавливаешь теперь, да?» — хочется закричать Эме, но он лишь усердно кивает. — Он вернулся в Риетт из Сааре… в Рий из Сара… — Да понимаю я тебя! — Ладно, — раздражается Эме. — Он вернулся в Риетт, потому что в Сааре все говорили, что он убил ахшада. Отца Шемера-ахше. — И зачем ему было это делать, если они, как ты говоришь, любили друг друга? — Он не убивал. Это… другая женщина. Рийка. Коза блеет в ответ на своё имя, цокая копытами по полу — тоже кривому, да, Сигрид? — и расценивая это как приглашение к обеду. Конечно, скатертью. — Но все думали, что убил. И Йорген бежал из Сааре в Риетт. И там убил императора. — И его казнили, — напоминает Сигрид. — Нет. Его спасла… — Эме прерывает себя: так она точно запутается. — Он сбежал из… Ну… — Тюрьмы? — подсказывает она. — Да. И поплыл на Север. Я думал, он плывёт в Рюгде, поэтому… — Погоди, — она ведёт головой, отбирая у Рийки скатерть. — А ты к нему каким боком присобачен? — Я тоже был в Сааре. — Но ты курец, так? — Меня тоже отправили ахше. Йорген… Хельвар. Он стал мне братом. Она выдыхает резко, усмехается жёстко. — Это неважно, — врёт Эме, потому что важнее на самом-то деле ничего нет. — Он и твой брат. Йорген, Палач Королей. Как ему доказать ей, что это он, если она не верит?.. — Он высокий. Волосы длинные. Борода. Шрам вот тут, — он показывает на губу, на щёку. — Глаза серые. Нос… ну… обычный?.. — Я его не помню, — отмахивается она, но вдруг напрягается. Щурится странно. — Шрам? — Да. Но это на войне было, наверное. Ты тоже не помнишь… — Здесь? — она касается кожи над губой, ведёт вверх, к скуле. Эме осторожно кивает. Сигрид указывает на бровь с другой стороны лица — и Эме затаивает дыхание: всё так. Но откуда?.. — А глаз? — Что? — Глаз мёртвый? — Нет, серые… — растерянно отзывается он. Что это значит? Чего он не понимает? Дело в языке или… — Да нет. Один глаз красный, так? — Нет, — повторяет он глупо. — Два глаза серые. Сигрид покусывает большой палец, откидываясь на стуле. — И ахшад его любил, да? — Ахше, — исправляет он. — Шемер-ахше. То есть, ахшеде уже… — Нет, он ахшад. — Ахшад — это дъярг, а Шемер… — Ахшад он, — спорит Сигрид. — Я была в Жардо, видела его. Король он теперь. — Гаттар мёртв?.. — Брат его? Уж поди… — Стой, стой. Ты его видела? Шемера? — Эме опирается на стол, перевешиваясь к ней в нетерпении. — Видела. Они с дъяргом Фреймундом говорили… и с Улле. — Улле? — Ульвер Мертвоглазый. Но это дъярг Фреймунд его так кликать стал, на деле-то он… Хельвар, — сглатывает она, и взгляд её леденеет и стынет. Застывает, смотря в пустоту… И вдруг Сигрид бьёт наотмашь стол кулаком — посуда звенит, подскакивает. — Псиный выродок! Он знал! Знал, кто я, и ничего не сказал! — Кто? — не понимает Эме. — Улле! Хельвар. Йорген твой, — рычит она, подрываясь с места и бросаясь к своей сумке. Пихает в неё вещи, что успела разложить. Топор берёт — боевой, здоровенный, Эме и не заметил его сразу в углу, а теперь глаз оторвать не может. Даже не сразу понимает, что… — Ты видела Йоргена?.. — Сучий подонок, — цедит она, отпихивая Эме с пути. — Молчал! Сестра, говорит, одна в живых осталась… Вот же паскуда! И хватило ж совести! — Где он? — спохватывается Эме, тоже начиная собираться. Если Сигрид знает, где Йорген… — Он в столице? В Норд’Эхсте? — В Сар попёрся со своим ненаглядным, чтоб его! — рявкает она. — Теперь понятно, отчего его сарцы искали, почему в шатрах королевских раны зализывал… — Раны?.. Он в порядке? — Что ему, собаке! Тьфу! — она пинает дверь, вылетая наружу — Эме едва поспевает следом. — Он отправился в Сааре? С Шемером? Да погоди ты! Сигрид оборачивается сердито, смотрит на него по-новому как-то, снова: кудри, кожа, глаза. Но теперь ещё — лук, ножны, сумка. На дом смотрит. На кузню. — Ты хочешь идти за ним? — спрашивает. — Да, — Эме едва не смеётся — что это за вопрос такой? — Ты… тоже? — Я с него три шкуры спущу, — зловеще обещает Сигрид. — Тогда, может, останься… — Ещё чего! «Он мой брат», — повисает несказанным. «Он всё, что у меня осталось». Эме оглядывается на дом за спиной. На репу свою несчастную. Кузню, в которой собирался с Йоргеном работать. — Надо Рийку отвести Урде, — говорит он решительно. — И собраться как следует. Идти долго. Плыть — тоже. И корабль… Из Норд’Эхста плавают в Сааре? — Поплывут, — мрачно отзывается Сигрид, но нестись с гор сломя голову вроде бы не спешит. Славно. Им нужно собрать припасы, привести всё в порядок, попрощаться с Хильгой, и Игрмарром, и Урдой, Гжердом, Акке, Херваром… Боги, зачем же он перезнакомился со всеми стариками Рюгдхольма?.. Но это всё неважно, правда же — совершенно неважно. Он впервые за долгое, долгое время точно знает, где Йорген. С Шемером — разумеется, с ним. Где же ещё ему быть?.. Эме ведь так и думал, что он вернётся домой. Прогадал только, решив, что дом его можно точкой обозначить на карте.