Второй номер

Камера включается с тихим щелчком. Перед ней — Сон Кихун с идеально уложенными волосами. Он держит в руках протеиновый батончик, как священный грааль, и улыбается так, будто это — единственное, что стоит между ним и вечным блаженством.   — И… начали!   Гонщик откусывает батончик и закатывает глаза от мнимого восторга. — Стоп! — режиссер вскакивает со стула. — Ты же не страдаешь, ты кайфуешь! Давай еще раз, с чувством, будто это лучшее, что ты держал в руках. А жаль, ведь страдать у Кихуна получалось лучше. Над камерой, чуть ниже объектива, мерцает узкий экран. На нём бегут строки текста — неестественно крупные, чтобы гонщик мог читать их, не отводя глаз от линзы. Появляется первая строчка. — Биодоступный изолят сывороточного протеина, обогащённый нутритивно… — Сон моргает, его взгляд на секунду теряется между цифровыми буквами. — Это хоть, блять, кто-то понимает, господи… Мфх… Ой, бля-ять. Я не понимаю, они кто должны понять? — возмущается актер, пытаясь произнести слово, которое даже прочитать правильно не получается. Язык заплетается, меняя буквы местами. — Ты сам хоть понимаешь, что ты говоришь? — Не понимаю я. Ничего не понимаю, — шипит Кихун, хмурясь на злосчастное слово, оно так и мигает, провоцируя его. Гонщик читает совершенно монотонно, чтобы хоть как-то произнести эти сложные предложения. — Ты робот или что, добавь жизни! — Режиссер тоже начинает раздражаться, смотря на несчастные попытки. Этот кадр занимает больше времени, чем планировалось. — Все, прекратите! Я бы на вас посмотрел, как вы бы здесь сейчас справились со всем этим, — тихая, но раздраженная речь продолжается.  Дверь хлопает, принося запах пиццы. Кто-то кричит: "Перерыв пять минут!". Кихун встает, гример тут же подбегает, протирает его лоб салфеткой. За гонщиком поправляют фон, чтобы логотип ловил свет.  Ассистент протягивает Кихуну банку с энергетиком, на что тот благодарно кивает и делает глоток живительного напитка, пока не замечает на банке его любимого "Сторм Шэдоу" изображение Фронтмена. Сон тут же плюется, фонтанируя напитком. А когда лучше разглядывает 001-го на банке, жидкость сразу же превращается в яд. — Это опять он! Фу, фу, фу! — Он восклицает и кривит лицо, отставляя проклятую банку на безопасное расстояние, так обиженно, словно она сама лично набила себе татуировку с Фронтменом. — Я же сказал не показывать мне этот плод идиотизма и дегенерации! Я теперь никогда в жизни эту дрянь пить не буду. Перерыв заканчивается. За него Кихун успел только разочароваться в энергетике. Он садится на свое место, сосредотачиваясь на бегущем по экрану тексту. — Ты в камеру будешь смотреть или читать? — такой подход к работе выводит режиссера из себя. Он уже сто раз пожалел, что согласился на это. — А как я, блять, буду и в камеру... И в это… — Кихун тоже совсем не рад этому рекламному контракту, но жить на что-то тоже надо. — Запомнил предложение и сказал на камеру. — Запомни предложение. Можешь запомнить предложение? Да я даже не знаю, что такое... — дальше получается лишь непереводимая игра букв. Что за слово такое? Нельзя было придумать что-то попроще? Все ждут, когда заказчик утвердит хоть что-то, а гонщик наконец скажет эту чертову строчку так, будто он действительно верит, что эта шоколадка с протеином может сделать его счастливым. Но лично Кихуну кажется, что она скоро станет олицетворять все его страдания. — Можно не читать, а смотреть слово, которое следующее, не то, которое читаешь, а чуть-чуть дальше. — Я какой-то Гарвард что-ли тебе, или что, Илон Маск перед тобой? — цедит Кихун. Он уже ненавидит эту рекламу и всех здесь вместе взятых. — Ты первый раз читаешь, или что? — раздраженно выдыхает режиссер, откидываясь на спинку стула. — Второй… третий… Третий дубль. Пятый. Десятый.   Между дублями — короткие перерывы на кофе, который пьют стоя, шутки про то, что "этот батончик нам самим сейчас жизненно необходим", и вздохи, когда обнаруживается, что последний дубль был идеальным, но в кадр попал провод.   В конце концов, мучения закончились. Реклама снята. Чудо свершилось. За окном уже сумерки, а Кихун, убитый, возвращается домой. Так много людей вокруг, их голоса, прикосновения, сама дорога туда и обратно – все это оставило после себя след. Голова была пуста, но отсутствие мыслей тоже утомляло, заставляя обессилено упасть на кровать. Сколько он так пролежал, было неизвестно, но заснуть, парадоксально, не получалось из-за усталости и ломоты в теле. А когда тело наконец-то расслабилось, голову начали заполнять мысли. Их становилось все больше и больше.  Кихун зажмурился сильнее, пытаясь скрыться от волны размышлений, заполняющих мозг так, будто они сейчас будут литься через край, стекая каплями из носа и ушей. Сон перевернулся, сворачиваюсь под одеялом. Его снова догонял Фронтмен. Они с Инхо работали в голове Кихуна посменно, два через два, четко по часам, а иногда и вовсе закрывались в самом дальнем углу, почти в подсобном помещении подсознания, обедая остатками мозга Кихуна, перед этим тщательно выбирая, какие именно ситуации будут поглощены. Они, конечно, давали Кихуну место для собственных мыслей, но всегда красочно утрировали все обдуманное, словно придумывая мебель на заказ в какой-то глупой программе. Сегодня у Инхо, похоже, выходной, поэтому Фронтмен в особенно продуктивной фазе. Прошел месяц, а он все никак не мог уволить их из своей головы. Видимо, у них горели сроки, а в техническом задании важным пунктом было свести Кихуна с ума. Сейчас его ожидала долгая, тревожно поглощающая экскурсия по всем странным проявлениям 001-го. Тени на стенах шевелятся, принимая очертания прошлого. Кихун мотает головой, пытаясь отогнать навязчивые воспоминания, но уже поздно. Он уже чувствует странное, жгучее ощущение на коже и тяжесть чьего-то взгляда. Сон никогда не видел его глаз, но эти глаза — те, что скрыты за забралом шлема, — точно видели его насквозь. Кихун запертый в своем подсознании несется прочь — куда угодно, только не в воспоминания, где мог появиться Фронтмен.  Но убежать от этих мыслей оказалось невозможно даже там.  То, как его руки неизменно находили тело Кихуна, выводило из себя, но больше путало и сбивало с правильного настроя. На квалификации Кихун выжал из машины всё, установил лучшее время, но через секунду табло мигнуло, и на первое место встал 001-ый номер. Фронтмен прошёл мимо, не глядя, бросив через плечо: — Близко. Как будто это была похвала. Как будто 456-ой должен был радоваться, что хотя бы приблизился.  Но это только злило.  Кихун тогда ощутил лишь чистое раздражение. И это было единственным и последним воспоминанием с правильными эмоциями. На пресс-конференция все было иначе.  Кихун говорил что-то в микрофон, когда за спиной раздались шаги.   Толпа взорвалась криками. Кто-то встал за его спиной, а потом шепот: — Мы с тобой и так знаем, а другим и знать ни к чему, что можно тебя распиарить, дать микрофон в руки, — рука легла на плечо Кихуна, сжимая, то ли в поддержку, то ли чтобы не дать ему встать. — Исчезни, придурок, — шипит в ответ Сон, прикрывая рукой микрофон. — А ты всё равно не станешь одним из нас, — палец провёл по напряжённой шее, чувствуя пульс. Все как будто не замечают этот саботаж, ослеплённые появлением победителя. Но Кихун, чувствующий это всё на себе, смотрит в одну точку и слышит, как сердце стучит в висках. А ещё слышит звук — звук бьющихся осколков его собственного эго. Затем он исчез, оставив Кихуна краснеть с трясущимися руками, пустой головой и яростью, которая была гораздо горячее, чем должна была быть. Сон тщетно ворочается на кровати, но у бессонницы на него явно другие планы. Он свалился на пол, накрывая лицо подушкой в попытке задушить себя, но это не остановило новый поток удушающе смущающих воспоминаний. После одной из гонок, в узком коридоре пит-лейн, когда Кихун шёл, стирая пот с лица, чёрная фигура перегородила путь. — Солнце, ты сегодня был... почти хорош, — голос Фронтмена звучал слишком мягко для насмешки. Солнце? Кихун застыл в ступоре. Ему послышалось? Это точно слуховая галлюцинация, но почему тогда мозг верит, а лицо предательски горит? Фронтмен приблизился, разглядывая разгорячённое лицо 456-го, потом медленно снял перчатку и — пальцы коснулись виска Кихуна, убирая выбившуюся прядь за ухо. — Но почти — недостаточно. Кихун дёрнулся, но Фронтмен уже отошёл, лениво поправляя перчатку. Он развернулся, нарочито медленно удаляясь, зная, что Сон смотрит ему вслед со смесью растерянности и чего-то еще, что сводило с ума сильнее любого адреналина и того, что Кихун никогда не признает. А Кихун залез рукой и растрепал свои волосы от бессилия и тер висок, пока не перестал чувствовать чужие пальцы. Он опешил и даже не ответил. Как он еще должен реагировать на это?  В своей комнате Сон вымученно стонет, чуть ли не воет в голос и бьется головой об пол. Он ненавидит себя за все проигрыши, но больше он ненавидит то, как его тело отзывается и помнит каждое прикосновение. Новое воспоминание, в котором Кихун, скинув комбинезон до пояса, привалился к капоту своего спорткара. За спиной раздались шаги. 456-ой закатил глаза, уже зная, кто это. Ну как же без него, тогда в жизни все было бы слишком просто. — Устал, герой? Прежде чем он успел среагировать, холодная перчатка легла на его талию, пальцы впились в горячую кожу, намеренно задевая чувствительный участок под ребрами. В реальности Кихун жмурится, чувствуя, как смущение и тепло разливается по щекам. Стискивает зубы, впиваясь пальцами в край кровати. Почему? Почему именно он? Почему Фронтмен ведёт себя так, будто он — его личная игрушка? И просто наслаждается тем, как Кихун теряет самообладание. Но тогда он вздрогнул, выдыхая от неожиданности. Резко дёрнулся в сторону, отпрыгивая как ошпаренный, лицо вспыхнуло от ярости и чего-то ещё, чего он отказывался признавать. — Да ты совсем рехнулся, руки убери! Но Фронтмен только рассмеялся — тихо, глухо, как будто знал какую-то постыдную правду. Его рука снова потянулась вперёд, но Кихун отбил её, едва сдерживаясь, чтобы не ударить его сильнее. — В следующий раз я не остановлюсь! Фронтмен насмешливо склонил голову. — Обещаешь? Тогда встретимся в следующий раз, второй номер. Второй номер… второй номер… второй номер… Кихун снова зажмурился, но эти два слова эхом разносятся в голове. Они зациклились, оглушая с каждым разом все сильнее и сильнее. Кихун поднялся с пола. Он не помнил, сколько пролежал так на ковре у своей кровати. Рука автоматически потянулась к телефону, но он даже не взглянул на экран. Нужно было двигаться. Сон натянул первую попавшуюся куртку, даже не застегивая молнию. Ключи от машины валялись на тумбе у двери — он схватил их так резко, что металл впился в ладонь. Боль была кстати. Улицу освещали только тусклые фонари. Его машина стояла на парковке, будто ждала — как обещание скорости. Кихун включил зажигание. Двигатель взревел, заполняя тишину. Сон не стал ждать, пока прогреется — вырулил резко, так что шины взвизгнули по бетону.   Город был пуст. Асфальт мокрого шоссе блестит под колёсами, и он уже снова набирает скорость — потому что остановиться для него страшнее, чем разбиться. Он гнал машину сквозь ночь, пытаясь выжечь мысли скоростью — чтобы в голове осталась только дорога, только рёв мотора, только пустота. Нужно было просто ехать — мчаться по пустым улицам, пока голова не опустеет, пока мысли не перестанут разрывать его изнутри.  И сейчас он больше всего на свете хотел оказаться не в своей машине, а посередине океана, рядом с точкой Немо, где ближе будет к спутнику, чем к какому-нибудь острову. Хотя, казалось, уже было очевидно, что Фронтмен найдет его и там, случайно оказавшись на том самом спутнике. Звонок оглушает. Кихун продирает глаза, смутно понимая, что он где-то в пустынной местности, на окраине города. Голова гудит от недосыпа и бьющих в лицо солнечных лучей. Все тело ломит, но он даже не успевает прочувствовать боль в полной мере – рингтон раздается второй раз. — Вот почему я тебе звоню, Кихун, кое-что совершенно случайно попало мне в руки, — Санву звучит очень бодро, пока Сон пытается моргать, с трудом разлепляя глаза. — Это, возможно, лучший вариант, который я видел за полгода, за 60 секунд я попробую вкратце его описать. — А ты что, теперь мой менеджер? — Может, в какой-то параллельной вселенной, — доносится из динамика. — Да не дай бог, — гонщик стонет, но скорее от боли в глазах, потому что глазные яблоки разъедает солнечный свет. Дальше Кихун понимает обрывками: дрифт… благотворительность… аукцион… его что, хотят продать? Санву хочет от него избавиться? — Подожди, подожди, я не продаюсь! — В смысле? — Ты что, прямо сейчас хочешь продать меня на органы? Я настолько плох? Чхо тяжело вздыхает и уже подробнее объясняет, что это всего лишь дрифт-такси, в котором профессиональные дрифтеры катают пассажиров с эффектными заносами. Часто это происходит на фестивалях, соревнованиях или коммерческих мероприятиях. Но главное условие: пассажирское место в машине разыгрывается за деньги, которые потом идут на благотворительность. — Ну нет, — еще этого ему не хватало для полного счастья. — Это хорошее предложение, развеешься, да и пиар-ход неплохой, — расчетливый тон в голосе Санву не терпит возражений. — Сохранение популяции амурских тигрят, ты хотел сказать? — Ну, если тебе так проще. Инхо сидит, склонившись над раллийной стенограммой. Он постоянно теряет время в одном месте. Гон Ю, конечно, предложил свой вариант решения проблемы, и он, правда, срежет этот поворот, но, возможно, вылетит с трассы и, разобьется, а это, как говорит штурман, всего лишь мелочи. — А если ты... — Вербовщик выхватывает легенду у пилота из рук, безумный огонь в его глазах не предвещает ничего хорошего. — Нет, Гон Ю. — Но я даже не договорил! — Если твоя фраза начинается со слов "А если ты", дальше точно будет что-то идиотское, — Хван забирает карту обратно, пока вербовщик не начеркал в ней свои каракули. Ещё десять минут спокойствия для Инхо — вознаграждение. Но он знает, что это лишь затишье перед бурей. Поэтому отсаживается и убирает свои записи подальше. — О, тут Кихун продаётся! — Что? — послышалось, наверное. — Аукцион. Сам посмотри. — На экране телефона светится афиша соревнования с подписью про благотворительное мероприятие. Но ярче всего светится лицо Кихуна. Так и не скажешь, что он второй номер в спорте. Гон Ю, похоже, думает то же самое, поэтому добавляет: — Вот бы кто-нибудь купил его и все испортил. Хотя у него вон сколько проблем, ты, например. Инхо одобрительно хмыкает, возвращаясь к просмотру записей. Почему Кихун так внезапно решил попробовать дрифт? Кихун глубоко вдыхает, прикрывая глаза: "Тебе нужно развеяться", – проносится в голове. Развеяться – это хорошо. Может, хотя бы здесь ему никто не будет мешать. Как глупо идти, зная, что конкуренции нет, но это единственное, что 456-ой может сделать, чтобы хоть как-то отвлечься от странной смеси эмоций. Поэтому берется за единственную возможность не погрязнуть в этом болоте. Он уже на дне, и время от времени снизу стучит Инхо, а Фронтмен не дает ему всплыть на поверхность, ну, может, даст, но только если кверху брюхом. Но это не важно, сейчас главное – сосредоточиться на хорошем, сейчас ведь Фронтмена нет. Вернуться в прошлое, до того как наступил его судный день, и он увидел сразу двух всадников апокалипсиса, удается на удивление легко. Это радует, и он, настроенный на положительный лад, открывает глаза ровно в тот момент, когда по залу раздается: — А сейчас на сцену выйдет человек, чьи заносы стоят дороже, чем ваша зарплата! Но сегодня вся сумма пойдёт в благотворительный фонд! Встречайте — наш герой, Сон Кихун! Вдох, выдох, и Кихун выходит, приветливо махая бушующей толпе фанатов. Улыбка сама появляется на лице, как только он кивает ведущему. Стоит объявить о начале аукциона, как в воздух взмывает табличка. — Стартовая цена — миллион вон! Кто-о-о даёт больше? — голос ведущего раскатывается под сводами ангара, смешиваясь с гулом моторов на холостых. — Миллион и двести тысяч! — выкрикивает парень в кепке "Dragon motors", локтями расталкивая соседей. Слева резко вскидывается рука с розовым маникюром: — Миллион триста! — бросает девушка с волосами цвета фуксии. На её куртке — нашивки всех дрифт-серий страны. Ведущий кивает и передает микрофон Кихуну, его задача - подстрекать фанатов. — Слушайте сюда! Полтора миллиона — и я сделаю разворот на ручнике так, что искры полетят вам в шампанское! В первых рядах девчонки визжат, хватаясь за камеры. Пока все остальные восторженно переглядываются. Гонщик отдаленно слышит: "Чёрт, это же Кихун... надо брать". — Полтора миллиона! — кто-то с самого конца. — Два миллиона! — розововолосая тянет руку выше всех. — Два миллиона — раз... два... — отсчет, и молоток в нескольких сантиметрах от стола. — Два миллиона и пятьсот тысяч, — вдруг раздаётся спокойный, но не скрывающий предвкушения голос. Кихун находит табличку с крупной суммой глазами, на третьем ряду сидит… Штурман Фронтмена… Он улыбается шире, замечая направленный на него удивленный взгляд гонщика. По дорогим часам ясно — ставки могут расти. — Два с половиной миллиона — раз... два... три… — молоток бьёт по столу. — Продано! Ведущий рассказывает о заезде. Вместе с Кихуном Вербовщик получает VIP-доступ и участие в конкурсе на лучшую дрифт-пару. Кихун замирает. Он падает с небес на землю, разбиваясь о жестокую реальность. Его мир сужается до Вербовщика. Он не должен быть здесь, не сейчас и уж точно не участвовать в аукционе и этом соревновании. Мало того, что его продали, так еще и ему... Он станет причиной новой неудачи Кихуна. О Сон уверен, что штурман Фронтмена сделает все для этого. Нет, нет и еще раз нет. Кихун не дожидается окончания пламенной речи и убегает со сцены, лишь бы не видеть этого довольного лица. Как все остановить? Это уже преследование какое-то. Трясущиеся руки сами находят телефон и набирают номер. Может, еще можно что-то сделать? Несколько напряженных секунд, оглушающие гудки, и... — Ну что у тебя опять случилось? — Санву, Вербовщик выиграл аукцион, и… — Да что он тебе сделает, господи? Покусает? — Санву, конечно, не видит причин для истерики. — Не смешно. Ты можешь выкупить место или, я не знаю… Сделай что-нибудь, забери меня отсюда, — голос сквозит чистым отчаянием. — Нет, условия аукциона запрещают, я не могу выкупить тебя. — Тогда я уеду, — почти истерично бросает Кихун. Он уже не знает, что делать. — Нет, Кихун, это будет скандал, — по голосу Чхо понятно - вопрос закрыт. — От тебя никакой помощи! — звонок сбрасывается, а Кихун мечтает последовать его примеру. Где-то совсем рядом, на территории этого стадиона, начинается другой разговор. Звонок принят, Гон Ю ликует в трубку: — Я дарю тебе Сон Кихуна! — Ростовую фигуру или дакимакуру, типа? — Нет, нет, аукцион помнишь? Спасу пару амурских тигров ради твоей улыбки. Час мучений тянется для 456-го очень долго. В его подсознании тоже была гонка: принятие пыталось одержать победу над тревогой, но уже на первом повороте разбилось об ограждение, а потом и вовсе загорелось ясным пламенем беспомощности. Механики в разноцветных комбинезонах суетятся вокруг машин. Слышны удары гаечных ключей, шипение пневматики, резкие команды по рации. Где-то там, за стеклом боксов, сидят инженеры, уставившись в мониторы с кучей цифр. Кихун успел поговорить со всей командой техников, но это никак не помогало ему отвлечься от удушения своими же мыслями.  Чонбэ напрасно пытался подбодрить его и заставить хоть что-то съесть, но кусок не лез в горло, скорее, все съеденное лезло обратно. В итоге Кихуна и вовсе выгоняют из гаража "проветриться" и не нагнетать обстановку своей депрессивной аурой.  Последние двадцать минут он скитается без дела, не зная, куда ему деться. Объявление "приготовиться" одновременно спасает и от безделья, и приносит новый вихрь переживаний. Широкая стартовая прямая, выложенная идеальным асфальтом. По бокам — высокие фонари, яркие рекламные баннеры и огромные экраны, на которых мелькают лица гонщиков. Над трибунами — гул толпы. Кто-то кричит, кто-то свистит, кто-то просто заворожённо смотрит на трассу. В руках у болельщиков — флаги, таблички с именами пилотов, кружки с пивом. Где-то вдалеке гремит музыка, смех, объявления диктора.  Каждая новая объявленная пара сопровождается восторженными криками фанатов. Резкие повороты, шум машин, скрип колёс. Кихун пытается сосредоточиться на выступлении, отмечая хорошие результаты и ошибки. Победа зависит от техники, стиля и зрелищности заносов. Гонщик должен максимально близко проходить к контрольным точкам. Чем больше угол заноса, тем лучше. Оценка выше, если дрифт агрессивнее и быстрее. Гаснет свет, на огромных экранах появляется видео-интро гонщика. Звучит музыка, голос диктора раскатывается по стадиону, перекрывая рёв толпы. — Он превращает резину в дым, а трек — в свою игровую площадку! Встречайте: легенда контролируемого хаоса — Сон Кихун! Пауза, музыка приглушается, слышен вой турбин. Кихун подходит к машине, но не садится в нее, следом должен появиться пассажир. Он обреченно стоит, выискивая Вербовщика, но вопреки ожиданиям арена замирает, и Кихун вместе с ней. На стадион выходит Фронтмен. Толпа взрывается волной восторга, пока 001-ый машет, здороваясь с фанатами. Это еще хуже, чем Вербовщик. Целое выступление, запертым в одной машине с олицетворением его ночных кошмаров. — Этой паре мы дали номер 457! Да, я удивлен так же, как и вы! Совершенно неожиданно было узнать, что этот заезд становится своеобразным подарком Фронтмену от Вербовщика, — слова комментатора утопают в новой порции криков. Подарком? Теперь его еще и подарили. Штурман просто положил его в черную коробку-гроб, обмотал розовой лентой, а сверху завязал бантик. Фронтмен салютует, а Кихун… У него уже нет никаких сил. Он обречен, и всё, тут не о чем больше рассуждать. Сон стоит в ступоре, не решаясь взяться за ручку двери. Пальцы не хотят разжиматься, немеют. От побега его останавливает только то, что он не хочет разочаровать спортклуб и сорвать благотворительное мероприятие. — 457, звучит, — усмехается Фронтмен, как обычно, очень настроен на диалог. А вот Кихун очень настроен спрятаться где-нибудь. Дверь молниеносно открывается и громко хлопает. Можно заблокировать двери. О, как же хочется это сделать! Он не успевает отделить навязчивое желание от действия: с характерным щелчком двери блокируются. Инхо дергает ручку двери со своей стороны, она не поддается. Это только забавляет сильнее. Кихун прячется, как напуганный зверек. Как бы ни хотелось насладиться этой реакцией подольше, к сожалению, они не должны заставлять публику ждать, поэтому Хван обходит машину и стучит по стеклу со стороны пилота. За тонированным стеклом спорткара смутно видно лицо. Стук будто отрезвляет гонщика, возвращая в реальность. Эта минута была необходима. Сон постепенно приходит в себя. Чёрт с ним, с этим Фронтменом, это просто соревнование, он должен его откатать. 456-ой снимает блокировку с дверей. Руки пилота сжимают руль. Визг шин, машина срывается с места и входит в резкий занос, крен в сторону. Двигатель воет на пределе, резина дымится. Авто ввинчивается в очередной поворот, задние колёса срываются в бешеный дрифт. Кихун в полной концентрации — взгляд прикован к трассе, пальцы вцеплены в руль, но он чувствует на себе тяжесть липкого взгляда, из-за которого не может успокоиться. Фронтмен сидит рядом, но его поза расслаблена, будто его не волнует ни скорость, ни риск. Он занят: наблюдает за Кихуном, изучая его реакцию. Пальцы небрежно барабанят по приборной панели. — Нравится играть в героя? Кихун игнорирует его. Новый поворот, точный сброс газа, руль чётко ловит срыв задней оси. Но в этот момент — тепло чужой ладони на его правом бедре. Инхо, не сдержавшись, слегка сжимает пальцы, впиваясь в мышцу. Машина на миг теряет траекторию, шины взвизгивают. Пилот резко корректирует руль, но Хван не убирает руку, напротив — его касание становится настойчивее и поднимается вверх. Кихун вздрагивает, но тут же входит в новый вираж. — Убери руку или я тебя вышвырну, — сквозь зубы и со сбитым дыханием говорить сложно. Фронтмен только глухо смеётся, будто это забава. Не убирая ладонь, наклоняется ближе. Его рука скользит выше, к поясу: — А что, если я не хочу? Резкий удар по тормозам. Инхо бьётся грудью о ремень. Кихун использует момент. Левая рука на руле, а правой он хватает чужое запястье, скидывая с себя. Гонщик проверяет зеркала — чисто. Но главная угроза сидит рядом, неприлично развалившись в кресле. Сон резко включает первую передачу. 001-ый вжимается в сиденье, но уже через секунду его рука ложится на ручку КПП, накрывая пальцы Кихуна. — Убери, — не отрывая глаз от трассы, 456-ой терпит из последних сил, чтобы не вышвырнуть его из машины на полной скорости. Вместо ответа Инхо переплетает их пальцы, намеренно сжимая в неправильный момент переключения. Двигатель взвывает от перегазовки. Кихун резко дёргает руку, но хватка железная. — Сон Кихун, мой вещий сон. Вещий сон?! От одной мысли у него перехватывает дыхание. Это уже было в его жизни, но он отчаянно не хочет вспоминать. — Заткнись! — А что в этом такого? Неужели не нравится, вещий сон? — Закрой рот! Не то что не нравится — от этого прозвища прошибает. Сердце стучит так сильно, что кажется, выпрыгнет из груди.  Резкий поворот. Кихун одной рукой выкручивает руль, другой, с силой сжимая пальцы Инхо, почти ломая кости, переключает передачу. В салоне раздаётся приглушённый стон. Машина змеёй бросает по трассе. Двигатель орёт на 8000 оборотов. 001-ый впервые за вечер теряет дар речи. Сон бросает его руку, переключает передачу и вдавливает педаль в пол. Нужно выбраться отсюда как можно скорее. Оставшиеся два круга — абсолютный мастер-класс. Без единого касания. Без единого слова. Финальный рывок, дым рассеивается. Кихун глушит двигатель, срывает с себя шлем и вылетает из машины, хлопая дверью. Инхо остается один и ошарашенно шепчет себе под нос:  — Черт, да ты все тот же.