Второй номер

Вещий сон. Раньше это прозвище было чем-то приятным, хоть и глупым. От него в груди разливалось тепло, а улыбка сама появлялась на губах. Тогда Кихун поворачивался и видел. Инхо… Однако все изменилось, теперь эти слова крутятся в голове, как назойливая песня. От них кружится голова, тошнит, и в горле встает ком. Встреча с Инхо — кошмар его жизни. Кихун никогда не хотел так сильно забыть кого-то, стереть из памяти, выжечь со стенок подсознания. Но, к сожалению, потеря памяти — непозволительная роскошь. Сон вздыхает, закрывая лицо руками, и уже представляет, сколько мыслей будет роиться у него в голове сегодня ночью. А сейчас его ждет награждение. Он бы справился честно, но как после этого всего убедить себя, что ты не полный неудачник? Столько ошибок, боже, он должен был быть лучше! Весь заезд должен был пройти не так. Да что уж там, вся его жизнь в идеале должна была быть другой. Провалиться под землю сейчас было единственным спасением, однако, как бы долго Кихун ни смотрел себе под ноги, асфальт оставался целым, даже раздражая своим ровным темно-серым покрытием. Трасса после соревнования напоминала поле боя: повсюду черные следы от шин, запах сгоревшей резины, бензина и нагретого асфальта. — Призеров на подиум! — прогремел голос ведущего, вырывая гонщика из своих тревожных мыслей. Он вышел из мобильной зоны отдыха, собранной из грузовых контейнеров, и отправился за организаторами, которые вели пилотов через коридор славы — узкий, ведущий прямо к подиуму. — Вот он, момент истины! — объявил ведущий, заставив трибуны затихнуть в ожидании. Участники поднялись по узкой лестнице с обратной стороны, и в этот момент прожекторы ударили в глаза, а толпа взорвалась рёвом. Первое место… Второе… Третье…  И все мимо. Конечно, он ни на что не годится. Гонки, соревнования и адреналин были для Кихуна всем, а теперь он совершенно беспомощен. Даже когда не нужно было соревноваться с Фронтменом, Сон не смог сделать все правильно. Похоже, проблема уже давно в его состоянии или в нем самом. — Но мы не должны забывать про особый приз зрительских симпатий! — Должно звучать обнадеживающе. Но 456-ой даже не поднимает головы. — Итак, конкурс на лучшую пару выигрывает номер 457! Сон Кихун в качестве пилота и Фронтмен на пассажирском сиденьи! — толпа аплодирует, особенно громко скандируя их номер.  "Их номер" — Кихуна передергивает от этой мысли. Гонщик смотрится совсем потеряно на подиуме, пока ждет появления Фронтмена. А когда тот встает рядом, лучше не становится. 001-ый на удивление никак не реагирует, он занят своими мыслями. Это и к лучшему. Однако Кихун все еще настороженно поглядывает в его сторону. Они оба оживают, только когда им протягивают кубок. Фронтмен быстро реагирует, поддерживая приз. Кихун же осторожно касается холодного металла со своей стороны, будто боясь обжечься. Он, поглощенный блеском, не верит в реальность происходящего. В следующий момент Кихуна ослепляют вспышки камер, он только успевает моргать и натянуто улыбаться. Еще, конечно, очень напрягает тот факт, что Фронтмен стоит рядом и ведет себя на удивление тихо. Сон приоткрывает истерзанные губы, словно пробуя на вкус его неожиданное молчание. Инхо стоит рядом, плотно сжав губы под шлемом. То, что Кихун был его вещим сном, до сих пор неоспоримо, но сейчас это поддразнивание вышло боком и ему в том числе. Помимо жгучего чувства удовлетворения, грудь наполняло то, чего он сам понять не мог…  Пустота?  Откуда ей было взяться. Кихун был растерян, да, но и Инхо не меньше. Это совсем непонятно. Все произошло так, как Хван планировал: Кихун за рулем был в ловушке, он мог делать что хотел и делал, однако осадок все еще остался. Раскаленный под летним солнцем асфальт, духота, в воздухе еще витает адреналин, остатки удовольствия, а от Кихуна фонит тревогой после сомнительных поступков Фронтмена. Инхо сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь вернуть контроль. Вспышки камер, крики фанатов, автограф-сессия и вопросы интервьюеров вовремя отвлекают его от навязчивых размышлений. — Ваше впечатление от совместного заеда? — микрофон появляется между гонщиками, на что Кихун прерывисто вздыхает и растерянно хлопает глазами, теряя дар речи. — Если бы Кихун не отвлекался, мы бы набрали больше баллов, — смеется Фронтмен. Сон фыркает. Естественно, он всегда знает, что сказать и как поддеть. Кихун решает не связываться. Он и так уже натерпелся, поэтому ограничивается возмущенным взглядом и ударом, когда 001-ый тянется к его талии, чтобы встать поближе. Интервьюерам все же удается вытянуть из Кихуна пару фраз, и тогда они наконец-то отстают. 456-ой с облегчением выдыхает. Он уже хочет развернуться и поскорее уйти. Но его останавливает холод металла в руках, Фронтмен протягивает ему кубок. — Дарю. — Я… мне не нужно… — Кихун снова в замешательстве, переводя взгляд то на  трофей, то на Фронтмена, пытаясь вглядеться в тонированное стекло шлема, разглядеть насмешку. — Что, герой, не хочешь со мной вообще ничего общего иметь? — Инхо и сам не ожидал от себя такой щедрости. Внутри все неожиданно перевернулось, оставив едва ощутимую потребность установить давно потерянную связь. — Какие мы нежные… Кихун поджимает губы, разворачивается и уходит прочь. Да, он не хочет хранить у себя дома подтверждение того, что он выиграл только благодаря тому, что Фронтмен был с ним, а не против него. Хван фыркает, выжигая взглядом номер 456 на спине гонщика. У него хотя бы пополнится коллекция. Кихун выиграл, но только благодаря тому, что он был в одной машине, с его главной проблемой. На вопрос, почему людям понравилась их пара под номером 457, губы кривятся в замешательстве. Должно быть, он должен поделиться с Санву, излить душу. Звонок принят. — Я тебя слушаю.   — Ну, в общем, вместо Вербовщика был Фронтмен, и… мы выиграли… — говорить об этом еще более неловко, чем находиться в машине с Фронтменом. — Здорово, — проблеск какого-то реального энтузиазма, за которым обычно следует воодушевленная речь про статистику и нулевые репутационные убытки. — Санву! — Кихун в такие моменты до сих пор задается вопросом, как его лучшим другом может быть такой черствый, бессердечный человек. — То есть я хотел сказать, какой ужас, — наигранному вздоху Санву позавидуют все актеры из дешевых мелодрам. — Я звоню тебе, а ты... ты просто... — голос резко обрывается. Инхо не преследовал его и не следил. Нет. Ему просто нужно было знать. Просто увидеть еще немного реакции Кихуна, а он опять со своим очкариком. Санву. Имя остается горечью на языке. Почему он до сих пор рядом?  Инхо проиграл. Санву сделал его. У него всё получилось так легко. Это выводит Инхо из себя.  "Санву – самый умный!" — доносится голос Кихуна из прошлого, когда он знакомит своих друзей между собой. С того дня они обменялись презрительными взглядами и были вынуждены терпеть друг друга. Хвану всегда нужно было приложить все усилия, чтобы не отстать от него. И сейчас он не мог просто стоять и смотреть, поэтому действовал. Фронтмен ловит Кихуна возле гоночного болида, разворачивает и зажимает, упираясь руками в крыло машины по обе стороны, блокируя его между собой и металлом. Из-за резкого движения телефон выскальзывает из рук и падает с глухим звуком. — Ало? Кихун?  Инхо хмыкает бросая из под шлема презрительный взгляд на упавший гаджет. Он был прав.  — Хватит! Ты уже получил свою минуту славы – теперь проваливай. — Звучало как предупреждение, но дрожь в голосе выдавала совсем другое. Кихун отталкивает фронтмена, упираясь руками в грудь. — Что, даже поздравить нельзя? Или просто не выносишь, когда я так близко? — но Инхо не так просто отодвинуть. — Свои поздравления оставь тем, кому они нужны. — Только он наивно подумал, что в 001-ом есть какая-то человечность, но нет, это была минутная слабость или его просто хотели сбить с толку. — А что ты, дерзкий такой? Ты же весь трясешься. — Фронтмен ставит руки ближе, за что получает удар в плечо и жалкую попытку Кихуна вырваться. — Ой, да ты сегодня колючий… Знаешь, ты как лошадь на скачках.  Мне так нравится, нравится делать на тебя ставку, ведь ты всегда придешь после меня, Вещий сон. — Я не лошадь, я человек, — Кихун вдруг осознает, как громко стучит его сердце, и смотрит так, будто где-то в параллельной вселенной эти слова могли стоить ему жизни, — и не Вещий сон. В этот момент что-то хрупкое в Кихуне ломается, осколки летят во все стороны, задевая при этом и Инхо. Взгляд заставляет смутиться, и Хван уходит сам, оставляя его с бешено колотящимся сердцем. Но Сон не знает, что где-то в другом конце комплекса Инхо снимает перчатку, лениво разминая пальцы. Он помнит каждую реакцию 456-го, каждую вспышку гнева, каждое предательское смущение, растерянность и взгляд. И это впервые пугает его самого. Дверь в клуб ничем не примечательная, если не считать вытертой наклейки с логотипом на стекле. Черный ковер с выцветшими пятнами, тяжелый воздух, пропитанный ароматом дешевого алкоголя, сигаретного дыма и чего-то сладковато-приторного.   Внутри гул голосов, смешанный с монотонным битом. Освещение тусклое, только красные и синие прожектора лениво скользят по стенам, иногда освещая чьё-то скучающее лицо.  Барная стойка липкая от пролитых коктейлей, за ней уставший бармен. На танцполе полупусто. Несколько пар лениво двигаются под музыку, кто-то в углу слишком громко смеется, явно перебрав. Рядом с Кихуном проходит мужчина в камуфляжной кепке, от него разило так, что было ясно: это далеко не первый и не последний клуб за эту ночь. Сон зажмурился, но было слишком поздно. Глаза непроизвольно начали слезиться, и на мгновение показалось, что он сейчас упадет, но все же успевает облокотиться на кем-то безвкусно разукрашенную бочку. Если приглядеться, можно было заметить, на спине камуфляжной куртки крупными каллиграфическими буквами было написано "Hatter". К мужчине подлетел друг, быстрый как комета. Они обнялись и пошли в сторону выхода, а их силуэты смешались, словно краски на палитре. Постепенно двое мужчин скрылись за дверьми, но перед этим Кихун заметил, как тот, что в кепке обернулся и посмотрел на него так пристально, что он почувствовал себя на просмотре в мастерской, хотя никогда не учился в художественной школе. Прекрасным решением было ввалиться за барную стойку полутемного клуба на окраине города — там, где его точно не найдут ни фанаты, ни назойливые журналисты. Только сигареты, бутылка соджу и Чонбэ, который любезно предложил залить горе, а Кихун не смог отказаться. Теперь они где-то на границе между миром скоростей и ночным хаосом, в помещении, залитом фиолетовыми и синими неоновыми всполохами. Первая порция исчезает в один глоток, обжигая горло, — Кихун не морщится. Вторую рюмку он уже не пьёт, а просто держит в руке, сжав пальцы так, будто это руль на последнем круге. Воздух густой от сигаретного дыма и дешевого парфюма. Тени на стенах сменяются голубыми бликами софитов и пульсируют в такт его учащенному сердцебиению. Сбоку кто-то смеется, и этот звук режет, как скрежет металла об отбойник. — Санву сказал, ты видел Инхо, — Чонбэ хлопает по плечу, фокусируя мутный взгляд. — И как он поживает? В миг помутнение спадает, расплывающиеся мысли собираются в единую картину, лицо искажается в недоумении. Кихун поднимает брови, рассматривая лицо напротив, будто он услышал самую глупую вещь на свете. — Ты у меня спрашиваешь, как он поживает? — он показывает на себя, все еще не веря, что кто-то из его друзей может спросить такую чушь у него. Чонбэ кивает и отводит глаза, пытаясь раствориться в темноте клуба, он, кажется, уже жалеет о том, что поинтересовался. — Нет, нет, в глаза мне смотри! Ты у меня спрашиваешь о Инхо?! Пак неловко перебирает руками под пристальным взглядом. Несколько напряженных минут тянутся медленно, как вечность. Чонбэ замирает, надеясь, что, если не двигаться, возмущение с лица друга уйдет само. Но кожа горит под пристальным взглядом. Из-за теней черты лица Кихуна кажутся совсем острыми, что придает ему еще больше враждебности. Сон все еще молчит, и от этого становится не по себе. От былой атмосферы не осталось ни следа. С каждой новой секундой все больше кажется, что Кихун сейчас будет стрелять в него молниями. Да, сказал лишнего, но разве он мог знать, насколько это больная тема? Прошло столько времени. — Ну, я просто подумал, может… — голос и вовсе мешается с шумом толпы и музыкой. — Что может, Чонбэ? — Все будет как раньше… Он же парень неплохой. — Давай не будем решать, кто плохой, а кто хороший, — рот от гнева перекошен, дальше голос срывается на тихий шепот. — Как раньше уже никогда не будет. В голову стреляет, уже непонятно из-за алкоголя или воспоминаний, Кихун зажмуривается от боли, прикладывая руку к виску. Чонбэ уже отвернулся, давая ему право на тихий крах. Пак много говорит про семью, гонки и всё что угодно, пытаясь заполнить тишину между ними, но Кихун лишь бездумно кивает, а уставший мозг воспринимает это как белый шум. В каждом проходящем мимо человеке он видит Инхо. С каждой новой галлюцинацией становится страшнее. Сначала он вглядывался в толпу, но теперь боится обернуться и увидеть Хвана прямо перед собой. Третья рюмка. Четвертая. Грань между отчаянием и пустотой стирается. К трем ночи клуб постепенно пустеет. Сон достает телефон, задерживает палец над одним номером… но Санву, наверное, уже спит. Он убирает телефон в карман, позволяя Чонбэ утянуть его в сторону выхода. Дверь с лязгом захлопывается за спиной. Фонарь над входом мигает, отбрасывая тени на парковку. Ночной воздух, резкий, холодный, бьет в лицо, стирая духоту клуба. Глаза рефлекторно зажмуриваются от остроты ощущений. Шорохи ночного города звучат предательски громко. Голова проясняется слишком быстро, слишком болезненно. Кихун проводит ладонью по лицу, пальцы дрожат. Непонятно, в какой момент Чонбэ исчез. Может, еще в клубе, а может, и минуту назад, но его отсутствие Кихун замечает только когда видит свой дом в конце улицы. Глаза быстро пробегаются по высотному зданию, находя окна своей квартиры. Он опять забыл выключить свет. На секунду в нем мелькает темный силуэт. Сон мотает головой, думая, что ему опять мерещится Инхо. Больше нет сил вестись на уловки пьяного подсознания. В лифте играет надоедливая мелодия, пока Кихун едет на свой этаж. А в зеркале он видит какого-то убитого горем неудачника, ко всему прочему пьяного. Он бы не зашел с ним в один лифт, но, к сожалению, парень в отражении повторяет все его движения. Двери открываются на нужном этаже. Кихун старается идти по коридору как можно тише. Коврик перед дверью так некстати оказывается под ногой. Гонщик чертыхается, хватаясь за ручку, чтобы не упасть. Картина перед глазами плывет, он замирает, пытаясь остановить крутящуюся реальность, и только тогда замечает, что дверь темно-серая, а строгий номер 218 подчеркивается металлическим блеском. Кихун, сам того не осознавая, пришел к лучшему другу, который сейчас, наверное, спит. Он мгновенно разворачивается и спешит в сторону лифта, однако не успевает даже нажать на кнопку, дверь за спиной открывается. — Кихун? — Санву выглядит вполне себе бодрым для 4 утра. — Почему ты пропал и не перезвонил? Одного этого взгляда было достаточно, чтобы Кихун свалился ему на грудь, цепляясь за плечи. — Он... он назвал меня Вещий сон... — голос срывается, когда Сон всхлипывает в футболку. Санву вздыхает со смесью удивления, жалости и усталости, затаскивая его в квартиру. Ногой захлопывает дверь. Они стоят пару минут, Чхо гладит по спине и содрогающимся плечам, ощущая, как ткань пропитывается слезами. В момент, когда плач сменяется прерывистыми вздохами, Кихун уже сидит на кухне. Укутавшись в плед и поджав ноги к груди, его глаза все еще полны слез, он чувствует себя отвратительно. — То есть ты все-таки помнишь Инхо? — Санву медленно подходит, боясь спугнуть. Его взгляд сосредоточенный, но мягкий. — Конечно. Как я могу забыть? — Слезы снова подступают. Кихун трет глаза рукой, отчаянно пытаясь остановить их, и бурчит тише, — только ты не начинай тоже, а то и так тошно. С Инхо было хорошо, но потом все стало сложно, а сейчас… сейчас было больно вспоминать. Больше всего на свете он хотел бы не пересекаться с Инхо или хотя бы никогда не общаться с ним, но даже забыть оказалось невозможно. Сердце разбивалось на тысячи маленьких осколков, каждый раз разрезая плоть без ножа. А Кихун мог лишь мучаться от бессилия, день за днем собирая осколки хотя бы в кучку, заталкивая окровавленное месиво обратно, надежно запечатывая в своей груди и прекрасно зная, что оно разлетится вновь. Безумно не хотелось говорить об этом ни с кем. Любое воспоминание о прошлом сопровождалось мучительным осознанием безысходности. Ему не нужны были слова — их и так тогда было много. Когда слезы текли по бледным щекам Кихуна беззвучно, они выражали больше, чем любой крик. Поэтому Санву в который раз позволил ему отложить прошлое в самый дальний ящик и спрятаться у него на плече. Всхлипы постепенно перерастают в сбивчивый рассказ о благотворительном мероприятии и Фронтмене. Развязанный алкоголем, язык выложил все, даже то, о чем трезвый мозг планировал молчать. Санву молчал, вдаваясь в подробности, которые стимулировал катализатор откровенности. Его пальцы все еще сдержанно водили по спине. Он не умел успокаивать и шептать: "Все пройдет", его язык заточен на сарказм, аналитику и ругань, а не ту хрупкую боль, что дрожала на его плече и ощущалась как мокрое растекающееся по ткани пятно. — Кихун, — он сглотнул, подбирая слова, которые не резали бы как металлом, — черт с ним, с этим идиотом. Скоро сезон закончится, и он со своей грязной ездой разобьется где-нибудь. Не то. Кихун всхлипнул глубже, будто слова толкнули его в новую пропасть. Санву закрыл глаза, сгорая от бессилия в таких тонких душевных вопросах. — Я балдею от наших разговоров, ты такой умный, Санву, — ресницы еще мокрые от слез, но Кихун тихо смеется. Чхо фыркает, поправляя очки, когда друг чувствует улыбку на своем плече, означающую "спасибо" за эти своеобразные слова поддержки, за то, что просто был рядом. Кихун постепенно успокаивается, приходя в чувства. Санву начинает рассказывать про рабочие моменты: примерный план стенограммы, статистику, охваты, про их новую ассистентку Сэбек, чтобы как-то отвлечь. Сон активно слушает, кивая в процессе. Затем встает, подходит к столешнице, берет чайник в руки и трясет им. Санву кивает на молчаливое предложение, не отвлекаясь от повествования, пока Кихун поворачивается и неожиданно перебивает его смешком: — Тебе чай с сахаром или с моими слезами? — Если ты сам выжмешь мою футболку, можно и со слезами, — Санву закатывает глаза, но Кихун все равно слышит веселье в его голосе.