Второй номер

Тишина нарушается лишь звуком потрескивающей лампочки и стуком бешено колотящегося, влюбленного сердца. — Это же шутка, да? — Кихун нервно усмехается и отводит взгляд, часто моргает, пытаясь выглядеть собранным. — Нет, я не шучу, — голос становится чуть тверже, потому что Инхо надоело бегать от самого себя. Он чуть сильнее сжимает руку Кихуна. Сон переводит взгляд обратно. Сначала на их сплетенные пальцы, а потом снова смотрит на Инхо. Кихун нервно улыбается, улыбка постепенно перерастает в смех, он все еще пытается отшутиться. — Ну всё, Инхо, хватит. Рассказывай, о чем ты реально хотел поговорить, — он отмахивается от этих громких слов, повисших между ними. — Я серьёзно влюблён в… — Я последний раз спрашиваю: шутишь ты или нет? — не давая договорить, Кихун одергивает свою руку, как от огня, пристально смотря в глаза напротив. — Не шучу, честно, — Инхо не понимает, разве в это сложно поверить? Кихун настораживается еще больше. В его глазах оседает паника, даже страх. Он снова отводит взгляд и закрывает лицо рукой, как будто пытается спрятаться, пока что-то решает. Последний раз оценивает Инхо, хочет найти ложь или хотя бы усмешку в его глазах, но вместо этого видит только свое отражение. Кихун глубоко вдыхает, смахивая тень боли. Лицо совсем меняется, будто перед ним не Инхо, а незнакомый человек: — Я думаю, нам надо прекратить общение, — голос прозвучал сдавленным, чужим, как будто его вырвали силой. — Что? — Сердце делает кульбит, в груди все сдавливается и мнется под тяжестью страшных слов, произнесенных Кихуном. — Ты слышал. — Стой, может, мы можем остаться друзьями… — Инхо накрывает паника и непроходящее ощущение, будто ком стоит в горле. Он не может просто так потерять эту связь. — Друзьями?! Ты сам себя слышишь? Это мерзко, Инхо! — Кихун спрыгивает со стола, недоуменно смотря на Хвана. — Я… я не хотел… Я правда могу быть таким, как прежде, — плевать на чувства, если нужно, он уберет их в дальний ящик, лишь бы остаться рядом. — Пожалуйста, Кихун, давай… Инхо подходит ближе и протягивает руку, чтобы вернуть своего Кихуна, но тот отшатывается от прикосновения. — Это всё слишком сложно сейчас, — Сон в последний раз смотрит на Инхо и резко разворачивается. Шаги раздаются эхом. Около выхода, когда он уже берется за ручку двери, задерживается и, не оборачиваясь, бросает:  — Мне надо подумать. И уходит, оставив Инхо с разбитым сердцем посередине места, где все началось. Кихун и правда "подумал". Он принял четкое решение — избегать. Инхо видел, как его улыбка меркнет, а глаза становятся холодными, стоит им пересечься взглядами. Вскоре Кихуну, похоже, совсем осточертело пристальное внимание, с которым Инхо ничего не мог поделать. Поэтому в ход пошли записки в вещах, шепот за спиной и смех в лицо.  Если путь Хвана пересекался с шумной компанией, он всегда менял маршрут, но даже так до последнего момента пытался разглядеть в ней Кихуна. Не было понятно, знал ли о признании кто-то еще, но Санву знал точно. Острый, презрительный взгляд свысока, колкие фразы – он будто был доволен, что ему официально разрешено больше не притворяться другом Инхо. Санву появляется в дверном проеме гаража, натыкаясь взглядом на Хвана. Брезгливость искажает лицо. Он отталкивается рукой от косяка, оборачиваясь к подходящему Кихуну. — Тут занято, и ты точно не хочешь знать кем. — Почему это не хочу? — Сон заглядывает внутрь, но вся его спесь исчезает, стоит ему увидеть Инхо. — Оу, ты прав, пойдем отсюда. Инхо, сжав гаечный ключ до побеления костяшек, глушит последний болт на ступице. Пытается заморозить сердце, но оно, проклятое, продолжает биться, больно, назойливо напоминая о потере, которую он сам себе устроил. Он ненавидит чувствовать, ненавидит каждый раз замирать под взглядом Кихуна, как олень в свете фар. Гул вентиляторов заглушил шаги, пока тень не упала на капот, закрыв обзор, заставляя обернуться. — Доксу, чего тебе? — Мне? Ничего. Просто хочу проверить, как дела у нашего звездного Инхо — Улыбка, от которой все внутренности Хвана переворачиваются в отвращении. Он здесь, чтобы отвлечься от своих мыслей, ему совсем нет дела до Доксу и его шайки, столпившейся у входа в гараж. — Что, Кихун уже с тобой не общается? Поссорились? — смех, отвратительный, как скрежет по металлу, быстро подхватывают дружки Доксу. Их давняя конкуренция забавляла Инхо ровно настолько же, сколько и приносила таких стычек. Чан, задетый на треке, жил ради этого момента самоутверждения через грубую силу. — Это не ваше дело, — Инхо цедит сквозь зубы, с силой хлопая крышкой капота, пытаясь отгородиться этим звуком. Упоминание Кихуна, такого далекого сейчас, вонзает нож в израненное сердце, кровоточащее смесью влюбленности и никчемности. — Как это не наше? Мы же старые друзья, — Доксу передразнивает его интонацию.  — Невежливо так отвечать! Разве тебя не учили манерам? — он резко толкает Инхо в грудь. Тот, не ожидая, шатается, спина бьется о край стеллажа. Воздух с силой вырывается из легких. — Наверное, больно падать с небес на землю, да еще и без Кихуна, — имя Чан произносит с особой, ядовитой нежностью.  Удар приходится в нос, алая жидкость оставляет несколько небольших пятен на полу. Это была последняя капля. Боль, удушье от толчка, кровь и ядовитое имя Кихуна, которое ранит, но заставляет дышать. Произносить его с такой интонацией Инхо не позволит. Все слилось в белую вспышку ярости. — Заткнись! — рык вырывается из его горла прежде, чем он осознает движение. Кулак со всего размаху бьет Доксу прямо в челюсть. Глухой стук костяшек о кость. Доксу делает шаг назад, спотыкаясь о шланг пневмоинструмента. Хватается за лицо, изо рта течет струйка крови, глаза дикие от шока и боли. Он не ожидал такой ответной ярости. Не ожидал, что тихий, всегда сдерживающийся Инхо взорвется. Инхо стоит, тяжело дыша, кулак все еще сжат. Он стирает кровь со своего лица и делает шаг вперед, заставляя противника инстинктивно попятиться. Все звуки сливаются в шум, который вместе с легким головокружением смазывает реальность момента. Он собирается сделать еще шаг, но кто-то касается его плеча, не удерживая, а просто останавливая. Хвана будто выдернули из-под толщи воды. Как только он оборачивается, прикосновение исчезает. — Что у вас здесь происходит? — Кихун быстро мажет взглядом по растерянному Инхо, сосредотачиваясь на Доксу. А Инхо не может ничего сказать, только ошарашенно хлопает глазами. — О, Кихун! Ничего, просто разговариваем, — смешок сопровождается новой струйкой крови. — Знаю я, как ты "разговариваешь". Зачем руки об него марать? Пойдем лучше на треке "поговорим". — Стопившиеся курсанты сопровождают этот вызов одобрительным гулом. Доксу уходит, перед этим сплюнув кровь на пол рядом с машиной, но это не важно. Важно то, что Кихун уходит вместе с ним, бросая на Хвана сосредоточенный взгляд, будто проверяя на предмет серьезных повреждений и выбивает этим оставшийся воздух из легких. Где-то вдалеке слышен рокот моторов. Выезд на юниорские соревнования. Очередная победа, в которой Инхо находит хоть мнимое, но утешение. Он оглядел трибуны, поднимая кулак в знак благодарности болельщикам, и его взгляд… зацепился.  Улыбка сползла с лица. Глаза расширились от шока. Он здесь? Он смотрит? На меня? Сердце, еще не остывшее, ударило с новой, бешеной силой. Среди болельщиков Кихун на четвертом ряду, вместе с Минё. Смотрит насмешливо, пусть так, но смотрит. В его движениях читается гордость, или это всего лишь наивное сердце, которое до сих пор надеется? Ох, как бы Хван хотел, чтобы он сорвался с места и оказался рядом. Но как раньше уже не может быть. Сейчас Кихун далекий и недостижимый. Инхо был ближе к нему, когда они не были знакомы, чем сейчас. Это бьет больнее, чем удар Доксу. Зал подготовки. Зеркальные стены. Тренер Кан хлопает в ладоши, голос эхом разносится по пространству: — Сон Кихун, работа с рулем. — Но тренажер сломан, — Кихун нажимает на кнопки, но симулятор не поддается. — Тогда в паре. Инхо, ты – машина. Кихун – трасса. Кихун резко оборачивается, глаза округляются: — С кем угодно! Только не с ним! — Он тычет пальцем в стоящего неподалеку Инхо. — Мне плевать, что там у вас случилось в душах или гаражах, — тренер в два шага оказывается перед ним. — На трассе вы – единый механизм. Начнете с этого. Сейчас. Инхо молча подходит. Глаза – в пол. Дыхание ровное, только челюсть сжата. Не смотреть. Просто работа. Он садится в кресло симулятора, облокачиваясь на спинку сиденья. Ткань перчаток скользит по рулю. Корпус слегка наклонен вперед, как будто он втиснут в узкий кокпит. Руки согнуты в локтях под углом примерно 90 градусов, кулаки сжаты, предплечья параллельны полу – точная имитация хвата руля на "без пятнадцати три". Каждая мышца его спины и плеч напряглась, создавая стабильную платформу. — Фокус, Кихун, — напомнил Кан. — Твоя задача – создавать контролируемое сопротивление. Имитировать вибрацию, резкий рывок руля при срыве, борьбу на выходе из быстрого поворота. Чувствуй, что делает Инхо. Кихун кривится в отвращении, но все же обходит тренажер, вставая напротив и кладет руки на руль. Сантиметры между их пальцами – пропасть. Кихун напряжен, как струна. Инхо чувствует вибрацию его ненависти кожей спины. Сон начал с легкой вибрации на прямой, быстро, но с минимальным усилием двигая руль то вверх, то вниз и из стороны в сторону, создавая частую мелкую дрожь. Инхо мгновенно отреагировал. Он держал позицию, его мышцы постоянно микрокорректировали напряжение, гася эти искусственные "вибрации", сохраняя руки в исходном положении. — Сильнее в корпус, Инхо! Представь, что это не Кихун, а разбитый асфальт на стартовой прямой! Легко сказать, рядом с Кихуном, кроме как держать руль, Инхо ничего не может. Хван начал медленно, но с огромным внутренним усилием поворачивать руль вправо. Его плечи развернулись, мышцы спины под лопатками выступили буграми. Кихун почувствовал это движение и аккуратно, но ощутимо, начал давить в противоположном направлении, имитируя сопротивление рулевого механизма и нагрузку от центробежной силы, пытающейся выпрямить машину. Его собственное лицо напряглось от концентрации. Срыв. Кихун резко толкнул руль вниз и вправо, имитируя рывок руля при срыве передней оси. Инхо выдохнул сквозь зубы, перехватывая руль. И в этот момент его пальцы накрыли руку Кихуна. Мимолетное касание, доли секунды, за которые Инхо бы отдал все. — Не трогай меня! — Крик режет тишину зала, лицо — смесь отвращения и паники. Сон дергается вперед, рвет воображаемый захват, отшвыривая чужую руку. Спина Инхо резко выпрямляется от толчка. — Слышишь?! Не смей прикасаться! Никогда! Зал замер, все взгляды устремлены на них. Инхо хочет провалиться сквозь землю, когда к ним приближается тренер. — Я не специально… — голос тихий, почти шепот, — просто не ожидал. — Ты почему так орешь? Он тебя что, укусил? — Тренер оказывается рядом, кладет руку на плечо Кихуна. — Повторяем. И если я услышу хоть писк – оба на двадцать кругов по внешнему кольцу! Кихун ворчит, отшатываясь от прикосновения. Его руки ложатся обратно на руль. Инхо осторожно, контролируя каждое движение, возвращает руки, следя за тем, чтобы были на достаточном расстоянии, не нарушая личное пространство Кихуна. Не дышать на него. Не дотрагиваться. Даже тенью. Тренировка в паре стала пыткой души. Жарко. Пахнет раскаленным асфальтом, резиной и пылью. Инхо шел по краю трека, держа под мышкой коробку с датчиками – он задержался после всех, проверяя телеметрию. Наушники глушат внешний мир, изолируя от звука приближающегося автомобиля. Рев мотора резкий, агрессивный. Свет фар вырвался из-за поворота, слепя. Учебный спорткар, за рулем Кихун, рядом Чонбэ. Машина шла не по трассе, а по сервисной дорожке, где стоял Инхо. Инхо поворачивает голову. Он видит лишь стремительно приближающийся бампер, решетку радиатора, Кихуна и Чонбэ за лобовым стеклом. Пак вскинул руку, что-то крича в лицо ошарашенному Кихуну, пытаясь схватить руль. Из-за этого авто ведет влево, прямо на Инхо. В последний момент руль сворачивает, и машина пролетает мимо.  Еще несколько секунд, и колесо бы проехало по ноге. Хван отделался только испугом и выскользнувшей из рук коробкой. Траектория выравнивается, спорткар проезжает в сторону боксов. Сердце Инхо бешено стучит, он сжимает руки, пытаясь унять дрожь, смотрит на открытый ящик. Но и через десять минут ощущения слишком яркие. Горячий выхлоп, скрип колес, прошедших в сантиметрах от него. Это Чонбэ... Это Чонбэ виноват! Кихун не мог... Он бы не стал! Он же... любовь сжала горло жгучим комом. Он видит, как я смотрю на Кихуна. Он всегда хотел его забрать. Он заставил его и повернул руль.  Мозг быстро нашел, во что верить. Он цепляется за Чонбэ, потому что принять, что любовь всей его жизни только что чуть не убила его, значит разрушить себя до основания. А потом Кихун пропал. Переехал в другой город, перевелся в другую академию – это Инхо услышал обрывками от друзей Кихуна. Это было больно. Человек, который был его вселенной, исчез. Сначала пытался оградиться, а потом и вовсе сжег все мосты. Звук, громкий, резкий, возвращает Инхо в реальность. Он машинально принимает звонок. Из динамика словно лавиной обрушивается поток слов, за смысл которых невозможно успеть ухватиться. — …что ж, не судьба, снимай шлем. — Надолго? — Инхо слышит только отрывок фразы, не совсем понимая смысл. — Навсегда! Фанаты должны знать в лицо будущего победителя кубка поршня! — Гон Ю ликует в трубку, довольный своей зрелищной идеей. — Нет, нет, нет, пожалуйста, пожалуйста, Гон Ю, это всё, что у меня есть! Я ничто без шлема. — Если ты ничто без этого шлема, ты его недостоин, — штурман непреклонен. — Гон Ю, пожалуйста, — самое страшное, что можно сейчас сделать, это раскрыть тайну своей личности. — Да что ты так боишься? Поиграл со второго аккаунта и хватит. Будешь снова Хван Инхо, — вербовщик всерьез думает, что это гениальная идея. — Ты не понимаешь, я не могу…. — Не хочу ничего слышать, людям нужен инфоповод, и это отличный пиар-ход. Давай, спокойной ночи. — Подожди, я… — ответом стали гудки сброшенного звонка. Инхо швыряет гаджет в глубину коридора, он с глухим звуком падает на пол, стекло, возможно, разбито. Инхо тоже разбит, только собрать осколки его души не так просто, как поменять пленку на телефоне. Он падает на кровать с тихим, обреченным стоном. Становится дурно. Чем больше думает, тем больше хочется пропасть без вести. Сознание использует белый потолок как идеальное полотно для проектора и начинает транслировать все возможные реакции Кихуна. Гнев, ненависть, осуждение, презрение, отвращение – все смешивается в одну картину. Тело бросает в дрожь, а по спине течет липкий, холодный пот. С каждым вдохом в легкие поступает не кислород, а новая порция неизбежности бытия. Хван садится на кровать, закрывая лицо руками, трет, пытается избавиться от подступающих, беспокойных мыслей. Их становится все больше, они как звезды, постепенно появляются на небе с наступлением полной темноты. Рука сама тянется к тумбочке, туда, где в ящике лежит тонкий, сплетенный из ниток браслет. Инхо сжимает его в руке, перебирая торчащие из узелка нитки. Кихун, наверное, давно выбросил свой, еще в тот самый день. Но для Инхо это мимолетная связь с теми теплыми моментами. Шлем, черный, холодный, лежит напротив кровати на столе. Зеркальный визор отражает искаженное лицо. Темные круги под глазами кажутся еще чернее в темноте ночи, рот – жесткая линия боли. Холод в животе, будто проглотил лед. И ком в горле – глотать больно, а дышать тяжело. Это будет конец. Всего. Кихун узнает, что его терзал не демон, а призрак прошлого. Инхо берет шлем. Пальцы скользят по холодному карбону. Вес знакомый, успокаивающий. Он прижимает холодный пластик ко лбу. Таблетка снотворного, сначала застрявшая в горле, не помогла заснуть, а добавила легкое головокружение и расфокусировала сознание. Оставила Инхо бодрствовать, утопая в муках.  Он не ляжет, будет сидеть так до рассвета, смотреть на эту черную маску, олицетворение своей мести, и жалеть. Внутри – не триумф победителя. Только горечь пепла. Месть оказалась клеткой. А завтрашний день – публичным вскрытием их общей могилы. Он не помнит, как проходит утро, только сменяющиеся кадры: оглушающая трель будильника, безвкусный завтрак, холодный душ, машина, стадион, трасса, спорткар, отсчет, старт. Не помнит, как выиграл гонку. Не хотел побеждать, не хотел быть причиной боли Кихуна. Ночь без сна давала о себе знать. Весь заезд Инхо боролся тревогой. Стремительно догоняло осознание, что чем быстрее он едет к финишной черте, тем ближе момент раскрытия личности. Скрипя сердцем, он пришел первым, с ужасом отмечая, что Кихун не вошел в тройку победителей. Неудача Кихуна больно бьет. Всё, к чему он прикасается, разрушается, рассыпаясь в пыль. Он не должен был отвечать в гараже, должен был сказать, что его чувства – шутка, до ужаса нелепая. Самый отвратительный победный донат в его жизни. Машину ведет, и вместо контролируемого заноса получается только жалкое подобие дрифта. Колеса визжат, стираясь на новом повороте, когда Инхо вцепляется в руль в попытке не влететь в ограждение. Грохот трибун – сплошная стена звука. Он выходит из машины, к горлу подступает ком, земля уходит из-под ног. Безликий шлем с зеркальным визором, отражает толпу, огни, небо – всё, кроме того, кто внутри. Вот он, момент истины. Момент, когда маска больше не будет скрывать лицо от фанатов и душу от Кихуна. Дежурная благодарность публике, дрожь в пальцах мешает, поэтому Инхо просто поднимает вверх кулак. Страх ледяной, парализующий, сжимает горло.  Он не боится толпы. Не боится последствий. Он боится одного – взгляда Кихуна. Движение кажется мучительно медленным. Инхо будто боится обжечься или просто растягивает время, поднимает руки, касаясь пальцами застежек шлема.  Кто бы мог подумать, легендарный Фронтмен боится быть настоящим, быть самим собой. Тревога накрывает с головой, сердце колотится от подступающей паники. Щелчок. Первая застежка. Вторая. Тишина на трибунах сгущается. Даже конферансье замолк. Все ждут. Мир сужается до одного человека, которого Инхо быстро находит в толпе. Он делает последнее усилие. — Прости, — шепчет в темноте шлема, не зная, кому адресован этот мысленный крик. Кихуну? Их мертвой дружбе? Воздух холодный, резкий, ударяет в лицо. Свет прожекторов слепит. Он зажмуривается на долю секунды, потом заставляет себя открыть глаза. Абсолютная тишина. Камеры щелкают, как сумасшедшие, но звука нет. Тысячи глаз вытаращены на него. Но сам Инхо не видит толпу, а смотрит только на Кихуна, ждет чего угодно. Крика, удара, насмешки. Кихун мертвенно бледен. Весь цвет сбежал с лица. Глаза огромные, темные, пустые. В них нет ненависти, нет ярости, нет даже узнавания сначала, но следом — ответная паника и ледяной ужас в глазах, который заставляет Инхо замереть. Рот Кихуна приоткрыт. Ни звука. Он просто не может дышать. Тело слегка покачивается, будто от слабости. Руки разжались и беспомощно повисли. Их взгляды встречаются. На долю секунды. Инхо видит. Не гнев. Крушение. Крушение всего, что Кихун "знал" о Фронтмене, о несправедливости, о своем прошлом. Крушение его защитной стены ненависти к призраку. Потому что призрак обрел лицо. Его личную боль. Его самую глубокую вину. Потом звук возвращается. Трибуны взрываются ревом. Вопросы, крики, шок. Но Кихун по-прежнему молчит. Словно в замедленной съемке, он делает шаг назад, затем еще один и еще. Глаза не отрываются от лица Инхо, но в них уже не пустота. В них дикая, животная паника. Он разворачивается и бежит. Так просто, скрываясь среди толпы, не слыша окликов, исчезает также, как он исчез из академии. Шлем тяжело висит в опущенной руке. Шум трибун – просто фон. Инхо смотрит вслед убегающему Кихуну, и страх сменяется новой, леденящей пустотой. Он снова все испортил.