Второй номер

Кихун бежал. Прожекторы слепили. Звуки мешались между собой. Люди. Люди были повсюду. Ликующие фанаты, их лица смазывались. Перед глазами всё плыло.  Пару раз Кихун чуть не упал, налетев на кого-то. Санву пытался схватить его за рукав, что-то кричал вслед, но исчезнуть было важнее. Больше нет Фронтмена. Нет 001-го номера. Есть приговор. Живое напоминание о том, что он сломал. О том, от кого сбежал. И о той ярости и боли, которые он породил, превратив их в неуязвимого монстра на подиуме. Кихун умирал. В очередной раз. Заживо. Мозг начал процесс разложения. Дверь хлопнула, огораживая его от внешнего мира. Он скатился вниз, на пол, не в силах идти дальше, остался сидеть на пороге своего грандиозного провала. Кихун просидел так час или больше. Он не считал. Мозг был занят ужасающим осознанием происходящего, своей никчемности и того, что Инхо… Стук в дверь. Тихий, едва различимый в потоке громких, страшных мыслей, однако его было достаточно для того, чтобы вырвать Кихуна из мрака. Сон цепляется за ручку, чтобы хоть как-то встать на трясущиеся ноги. Он слишком разбит, чтобы помнить о таких формальностях, как спросить "кто там?" и посмотреть в глазок. Дверь открывается, впуская свет из коридора, и перед собой он видит… Инхо. Он заходит внутрь, заставляя Кихуна отшатнуться. На его лице чистая ненависть, ярость и отвращение. Кихун забывает, как дышать, под тяжелым, испепеляющим взглядом. Он только и делает, что открывает рот, в попытке сказать хоть что-то. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого момента. Инхо делает уверенный шаг вперед, а Кихун – шаткий шаг назад. Попытка снова убежать, даже так, в закрытом пространстве. Инстинкт самосохранения бьет тревогу, но тело отказывается слушаться. — Ты испугался себя, назвал меня мерзким… Обвинил меня в моих чувствах только потому, что я смог признать их в себе, а ты – нет? — Инхо поднимает руку, хочет ткнуть пальцем в грудь Кихуна, но останавливается. Даже коснуться его – будто коснуться грязи, от которой невозможно отмыться. — Разве я виноват в том, что ты до сих пор всего лишь трусливый мальчишка?! Кихун оглядывается и ищет… Он сам не знает что… Спасение? От Инхо? От вины? От себя самого?  Инхо хватает его за руку, пресекая очередную жалкую попытку испариться. — Ну почему ты молчишь? Нечего сказать? А в академии у тебя было полно слов, — голос громкий, обвиняющий, разносится по комнате эхом, повторяясь в черепной коробке Кихуна.  — Ты бежишь от меня так, будто это я сломал тебе жизнь! Ты всегда думал только о себе! Ты просто трус и эгоист, но даже этого не можешь признать! Кихун дергает руку, но хватка Хвана становится все сильнее, похоже, он собирается сломать ему руку. — Я придумал Фронтмена, но мне даже стараться не пришлось, чтобы обойти тебя! Ты такой жалкий! Ты все еще тот маленький Кихун, который боится собственной тени и глотает пыль моего спорткара! Кихун зажмуривается, лишь бы не видеть разъедающий взгляд, но от голоса Инхо не спрятаться. Просторные апартаменты превратились в пыточную камеру. Стены гостиничного номера давят. Стоп. Как он вообще сюда попал? Назойливая мысль перекрикивает Инхо, заставляя Кихуна открыть глаза. — Как… как ты узнал, где я? — Язык заплетается, голос хриплый, будто он не разговаривал много дней. Смех. Раскатистый, громкий, с горечью и отвращением. Хватка на руке пропадает, оставляя ожог и вспышку боли. — Это все, что ты хочешь спросить, после всего?! Мы были близки! Конечно, я знаю, где ты живешь, придурок! Крупное выездное соревнование и договор с отелем, который принес менеджер и подписывал Кихун, – не сходится со словами Инхо. А в прошлой квартире он давно не живет. Даже больше, он переехал.  — Но это гостиничный номер… Инхо отшатывается от Кихуна, зрачки расширяются, перекрывая всю радужку, и смотрит так пристально, что Кихуну кажется, он видит его насквозь. От напряжения в лице. Зрачки лопаются, растекаясь черной жидкостью по глазному яблоку.  Слизь собирается сгустками, слепляя ресницы, начинает течь по щекам, оставляет темные дорожки, превращая углубления для глаз в две бездонные дыры. — Ты же всегда этого хотел, чтобы я больше не смотрел на тебя… — Конец предложения утопает в булькающем звуке, похожем на смешок. Жидкость пузырится и течет изо рта. Глаза Кихуна расширяются, хотя казалось – куда больше? Он не может сдвинуться с места, не может дышать. Инхо открывает рот, чтобы сказать что-то, но вместо слов – новый поток слизи скатывается вниз по подбородку. Капли летят вниз, разбиваются об пол, оставляя на нем черные кляксы. Кожа плавится и начинает течь, смешиваясь с темной массой. Лицо превращается в месиво крови и черных сгустков. Звонок прерывает булькающие звуки, исходящие от того, что осталось от Инхо. Но Кихун все еще не может сдвинуться с места, как бы он ни старался. Сердце стучит, отдаваясь в висках. Трель раздается снова, более громко и настойчиво. Кихун подскакивает на кровати, фокусируясь на реальности. Перед ним – все еще гостиничный номер. Серые стены, белый потолок, лофт, граничащий с минимализмом. Стерильная чистота необжитой спальни. Он пришел и лег спать, чтобы сбежать от реальности. А потом это… Просто страшный сон. Пазл складывается. — Кихун, открой дверь! — Голос Санву прерывает анализ ситуации. Голова раскалывается, тело ломит, словно его переехали на машине. Сердце стучит, отбивая с бешеной скоростью. Липкие, пробирающие холодом насквозь остатки ужаса все еще сковывают тело. Но Кихун все же находит силы дойти до двери и впустить лучшего друга. Взгляд Санву – обеспокоенный, оценивающий масштаб всеобъемлющего горя. Кихун перед ним – само олицетворение этого горя. Плечи дрожат, глаза на мокром месте. Сон мнется, все-таки Санву не всегда в настроении к тактильным взаимодействиям. Чхо понимает его нервозность и разводит руки в приглашающем жесте. Лоб Кихуна падает на плечо, а сам он цепляется за пиджак Санву, будто это последнее хорошее, что у него осталось в жизни. — Тише, прошло столько времени… Кихун отрицательно мычит, вжимаясь сильнее в плечо, сминая ткань идеально выглаженного пиджака. — Все уже должно быть в порядке… — Санву подбирает слова с трудом, на что Кихун рвано вздыхает. Сон что-то сдавленно шепчет в складки на пиджаке, но потом поворачивает голову и тихо продолжает: — Нет, не в порядке. Я ему жизнь сломал… Руки Чхо ложатся на плечи Кихуна и отталкивают его от себя. Он хмурится, недовольный – непонятно чем.  Кихун растерянно хлопает глазами. Он хочет вернуться в прежнее положение, но Санву не дает, удерживает, а потом и вовсе встряхивает. — Что ты заладил, сломал и сломал. — Тон у Санву такой, будто перед ним ребенок, сломавший игрушку, и он купит ему новую, только пусть не ноет.  — Как ты можешь говорить такое? — Это ты трагедию из этого делаешь! — Санву, что ты… — Кихуна перебивает недовольный вздох, похоже он совсем надоел Санву со своими вечными проблемами.  — Все страдаешь по своему Инхо.  Санву складывает руки на груди, ограждаясь от этого недоразумения. И смотрит так, словно они говорят о чем-то скучном и неважном. — Ты разве не помнишь, как мы ему шкафчик расписали? Вот это мне нравилось! — Санву мечтательно смотрит вверх, вспоминая "приятное". Затем он отталкивается от двери, заглядывает в глаза напротив, ища ответные положительные эмоции у опешившего Кихуна. — А еще ты истерики закатывал о том, что с человеком такой ориентации учиться не будешь, и мы к декану ходили. Он еще сказал тогда, что я вообще здесь не учусь… — Перестань! Санву проходит мимо и садится на стул, деловито поправляя очки и произносит спокойно, будто обсуждает погоду: — Ну не расстраивай меня. Было, было… А еще помнишь, ты его извращенцем назвал и заднепри… — Это мои слова?! Да я бы никогда в жизни такое не сказал! Санву, хватит нести чушь, слышишь?! — Кихун вскрикивает, искренне не понимает: зачем Санву издевается да еще и придумывает всякое? Ему и так плохо, а он… Чхо щурится презрительно, но продолжает улыбаться жуткой, застывшей улыбкой.  Его руки, изящные и ухоженные, медленно поднялись. Не к Кихуну. К своей собственной шее. Пальцы легли чуть ниже линии челюсти. Аккуратно, почти ласково. Кихун почувствовал, как его собственное тело начало биться в немой истерике, но он был парализован и мог только смотреть. И Санву начал поворачивать. Сначала это было почти незаметно. Просто легкий наклон головы в неестественную сторону. Но движение не останавливалось. Голова поворачивалась дальше. Кихун увидел, как напряглись сухожилия на шее Санву, как кожа растянулась белесыми полосами. Улыбка на лице Санву не дрогнула, но в его пустых глазах что-то мелькнуло – не боль, не страх, а что-то невыразимо неправильное, безумное. — Ты такой скучный стал, – прошептал Санву, и его голос теперь звучал хрипло, сдавленно. Раздался звук. Не громкий треск, а низкий, влажный хруст. Как будто ломали толстую сырую ветку, обернутую мокрой тканью. Звук шел изнутри Санву. Кихун почувствовал, как его собственный желудок сжался в тугой болезненный узел. Кожа Чхо побелела от напряжения, сосуды проступили синими ниточками. А та улыбка… она все еще была там, искаженная, кривая теперь из-за угла. Глаза, широко открытые, смотрели прямо в душу Кихуну – пустые, лишенные разума, но видящие. Сон попытался отступить, но ноги будто вросли в пол. Он открыл рот, чтобы крикнуть, – но только беззвучный стон вырвался наружу. Его горло сжалось спазмом ужаса. – Вот так лучше, – выдавил Санву. Его голос был теперь булькающим, прерывистым, как будто воздух проходил через раздавленную трубку. Кровь, темная и густая, медленно выступила из уголков его рта и из ноздрей, стекая по безупречному воротнику рубашки. — А еще помнишь, как ты… — Нет! Закрой рот! — Крик, наконец, вырвался из Кихуна. Дикий, животный, наполненный таким чистым ужасом, разорвал тишину белой комнаты.  Кихун рванулся назад, чувствуя, как пол уходит из-под ног… — О, и мое любимое… Как мы с ребятами поймали Инхо после тренировки! Ну, мы, конечно, руки пачкать не стали, сам помнишь, но досталось ему тогда хорошо. Он еще все на тебя смотрел… Кихун вырвался в реальность с криком, застрявшим у него в горле. Он сидел на кровати, дрожа всем телом, как в лихорадке. Простыни были мокрыми от холодного пота и прилипли к коже. Сердце колотилось так бешено, что боль отдавала в виски. Глаза дико метались по знакомой спальне, выхватывая очертания мебели в предрассветных сумерках – шкаф, стул с одеждой, приоткрытую дверь ванной. Обрывки кошмара, яркие и невыносимо реальные, проносились перед глазами. Кихун судорожно сглотнул, пытаясь прогнать ком в горле. Его руки сами потянулись к шее, ощупывая ее, проверяя целостность. Дыхание было прерывистым, поверхностным. Он чувствовал вкус меди на языке – вкус ужаса. Сон закрыл глаза, но тут же открыл. Темнота за веками мгновенно заполнялась образом: Санву, смотрящий на него через сломанную шею, с этой вечной, безумной улыбкой и пустыми глазами. И эти поступки, которых Кихун не совершал, в которых Санву так яро убеждал его. Кихун резко встал, ноги едва держали его. Он подошел к окну, уперся ладонями в холодное стекло. Знакомый мир. Но чувство ужаса не отпускало. Оно висело в комнате тяжелым, ядовитым туманом. Кихун знал, что это был всего лишь сон. Страшный, мучительный, но сон. Сон взглянул на телефон, лежащий на тумбочке. Там было несколько пропущенных вызовов. Все от Санву. Он не смог заставить себя взять трубку. Кихун прошел в сторону небольшой кухни. Руки сами включили чайник, достали чашку и насыпали в неё кофе. Щелчок. Вода закипела. Кипяток окрашивается коричневым, ложка стучит о бортик. Он просто стоит, глядя на дымящуюся чашку, чувствуя, как холод кошмара проникает глубоко внутрь, в самое нутро, туда, где когда-то жило спокойствие. И теперь там зияла пустота, заполненная лишь эхом того влажного, костлявого хруста. Кихун сделал глоток, горечь растеклась во рту и заставила поморщиться. Сон снова поднес чашку, но рука пошатнулась. Он пролил на себя несколько капель из-за удара в плечо. Кихун обернулся, вглядываясь в воздух и пытаясь понять, что его коснулось. Пространство перед ним быстро начало меняться. Зеркальный зал, залитый светом. Тренер Кан. Смешки и косые взгляды одногруппников. Сотни глаз, устремленных только на него. — Ну, я жду, — строгий голос, за которым следует толчок в плечо, раздается прямо над головой, нависая грозовой тучей. Высокий потолок, светлые стены, затянутые сеткой, тренажеры, запах дерева и лака. Все тренировки, которые проходили здесь, въелись в сознание. Кихун оглядывается по сторонам, фокусируясь на ожидающей публике. Только… чего от него ждут? Под пристальным взглядом тренера Кихун теряется еще больше, но только в этот момент замечает, что сидит на стуле посереди спортивного зала, а его руки что-то осторожно касается. Не что-то, а кто-то. Инхо сидит рядом, кажется, еще бледнее самого Кихуна. Страх и стыд мешается на его лице. Кихун не может разобрать, чего в глазах напротив больше. — Прости меня, Кихун, — еле слышно, но достаточно, чтобы слова разнеслись эхом по огромному помещению. Рука чуть сжимает запястье Кихуна, как бы подтверждая слова. Кихун поворачивается в сторону Инхо с немым ужасом в глазах. Это пугает Хвана еще больше, хватка ослабевает, но он не может отпустить руку: раз тренер сказал взяться за руки – это закон. — Кихун, я не слышу! — Резко, как удар хлыста, провоцируя шепот столпившихся студентов. Сон растерянно оглядывается по сторонам еще раз, убеждаясь в том, что все взгляды направлены на них, но прожить этот позор еще раз? Ни за что. — Нет, нет, пожалуйста, только не это, — Кихун закрывает лицо свободной рукой. Чувство вины, вязкое, тягучее, переворачивает внутренности. Потерянные глаза Инхо делают только хуже. Он всего лишь жертва обстоятельств. — Что ты там мямлишь? Нам тоже интересно! — Смех толпы быстро подхватывает громкий и насмешливый голос Доксу. По сценарию прошлого, Кихун должен встать, сказать, что он ни в чем не виноват и уйти. Но он виноват. И сделать так еще раз – ни за что на свете. Кихун открывает рот, чтобы сказать то самое "прости", хотя бы сейчас, в своем подсознании, но острый запах бензина, а затем стук хлопающей двери машины останавливает его. Салон учебного спорткара. Он сидит на заднем сиденьи. А перед ним, на месте пилота, – парень с темными волнистыми волосами, кричит в открытое окно: — Чонбэ, садись! Давай, последний круг и на стоянку! Дверь хлопает, и на пассажирском сиденьи оказывается Чонбэ. А Кихун с ужасом понимает, что пилот – он сам, и его голова сейчас проиграет еще одно страшное воспоминание. Спорткар срывается с места, оставляя за собой клубы пыли и полосы на асфальте. Сон хватается за сиденье, пытаясь не вылететь в лобовое стекло на такой скорости. Последний круг пролетает быстро, парень уже выезжает из гоночного трека, когда на сервисной дорожке Чонбэ замечает фигуру: — Кихун, смотри, там кажется Инхо идет! Нет, нет и еще раз нет! Кихун понятия не имеет, что сейчас вытворит в этом бесконечном кошмаре его маленькая глупая версия, но что-то подсказывает, что явно ничего хорошего. Стрелка на тахометре врывается в красную зону. Пилот ударяет по педали газа, ловко перехватывая руль, направляет машину в сторону удаляющегося силуэта. — Кихун? Кихун, не надо! — Чонбэ в ужасе, Кихун на заднем сидении разделяет его эмоции, но тот Кихун, что ведет машину, настроен решительно. Одна рука остается на руле, круто поворачивая влево, а вторая останавливает друга, пытающегося повернуть руль в другую сторону. — Мы его всего лишь припугнем! — Кихун отталкивает Чонбэ. — Я его, что убить решил?! — Кихун кричит, но в этом пространстве его голос – пустой звук, раз даже Пак его не слышит. Перед глазами все плывет и перемешивается: резкий поворот руля, испуганные глаза, крики, смех, глухой стук и звук, будто машина еще едет вперед, протаскивая тело по асфальту. — Нет, Инхо! — В очередной раз Кихун с криком вырывается из цепких лап бесконечного сна. При каждом вздохе легкие сдавливает, кислорода критически не хватает при таком ритме дыхания. Сердце ноет и сжимается от леденящего ужаса. Та же кровать, те же стены, пол и потолок, сливаются в одно слепящее пятно. Проводной телефон на тумбочке, каталог отеля. Телевизор, транслирующий программу на незнакомом языке. Панорамные окна, плотно закрытые шторами. Все это вселяло дикий приступ страха: прямо здесь, в этом коридоре, был Инхо, а Санву свернул себе шею на этом стуле. Но страшнее придуманных мозгом событий было искаженное кошмаром воспоминание. Он правда не хотел пугать или калечить Инхо и тем более делать то, что случилось с ним во сне. Машину повело, тормоза барахлили. Они с Чонбэ пытались её остановить, но только в самый последний момент руль повернулся. И они проехали прямо перед застывшим Инхо. А потом он сбежал. Потому что он трус. Потому что испугался смотреть в глаза человека, с которым был так близок, а потом чуть не лишил его жизни. Он испугался и тогда, в гараже, когда Инхо обозначил четкими словами те странные, приятные чувства, в которых Кихун терялся. Каждый раз, когда Хван был рядом, Кихун чувствовал, что он ждет чего-то. Ждет, что Кихун вдруг передумает. Ждет, что он... станет таким, как прежде. Но разве он мог сделать вид, что ничего не было, когда слова между ними были такими весомыми? Кихун испугался своих чувств, своего сердца, что откликнулось теплом на признание, но он был слишком слаб, чтобы справиться с тем, что открыл Инхо. Страх быстро сменился злобой, потому что так было проще. Сон злился, что Инхо разрушил их дружбу. Злился, что теперь не может смотреть на него без неловкости. Злился, что чувствует себя виноватым за то, что слишком боится ответить взаимностью. И вместо того чтобы признать эту вину, он выместил ее на Инхо. Позволил гневу и растерянности вылиться в эту жестокость. Кихун думал, что если оттолкнет достаточно сильно, его чувства исчезнут и он снова станет "нормальным". Он огородился, потому что так было проще, чем пытаться разобраться в том взрыве, что устроили чувства в его сердце. Кихун не уверен, он спит или проснулся. Перегруженный мозг не соображает, не может отличить реальность от закольцованного кошмара. Кихун не знает, проснется он еще раз или не проснется вовсе. В любом случае, он выпьет. Даже если это сон – пока он в номере, такая возможность есть. Он садится на корточки у мини-бара. Дверца открывается, озаряя лицо белым светом. Холод холодильника ощущается вполне реально. Внутри лежат батончики, мармелад, снэки, вода и газировка, но Кихуна интересуют лишь разноцветные маленькие бутылочки, стоящие в ряд. Он тянется к прозрачной и… вздрагивает от оглашающего звука дверного звонка. Кихун закрывает лицо рукой и сидит так пару секунд. Он до последнего надеется, что если зажмурится сильнее, то проснется. Но звук разрезает тишину номера снова и снова. Кихун ставит бутылку спиртного на место. Сегодня даже напиться и забыться не получится. За дверью оказывается Санву – в том же идеальном костюме, что и в прошлый раз. — Исчезни! Ты мне уже надоел! — Кихун открыл так из вежливости к издевающемуся над ним сознанию. Но смотреть новый хоррор он не в настроении, поэтому тянет дверь на себя, намереваясь захлопнуть её прямо перед лицом друга. Однако Санву успевает удержать её и резко дергает на себя, а затем и вовсе входит в коридор. — Кихун, я не понимаю, что я тебе сделал? — Может, ты еще Инхо привел? Где ты его прячешь? А то что вы все по очереди приходите? Давайте, я готов, всех выслушать! — Кихун фыркает и заглядывает за спину Санву. Зачем тратить время на эти формальности? Если можно просто начать ломать себе шею или истекать какой-то черной дрянью прямо посреди его номера. — Я, конечно, знаю, что ты наглухо отбитый, но не думал, что настолько все запущено! — Санву непонимающе хмурится, разглядывая новый уровень психоза. Кихун воспринимает его слова в штыки: — Как звали мою кошку?! — У нас что, викторина здесь? — Чхо скептично поднимает бровь, поправляя очки. — Отвечай! — Не было у тебя кошки. Ты головой приложился? — Санву подходит ближе, протягивая руку к голове Кихуна, — дай посмотрю… — Руки! — Санву отвечает правильно, но это не внушает доверия. Все-таки они в голове Кихуна. — Что с тобой? — Санву пытается оценить плачевное состояние визуально. Во всех движениях Кихуна – агрессия и паника. Но он даже не может подойти. Кихун загораживается руками. — Я не знаю, но если ты сейчас начнешь говорить про Инхо, я сам тебе шею сверну! — Сон бросает еще один озлобленный взгляд, подтверждая свои намерения. — Уйди из моей головы! — Я, конечно, польщен, что ты думаешь обо мне, но я вполне реален. Реален? Кихун издает нервный смешок. Прошлая версия тоже была "вполне реальна" и Инхо… При его упоминании сердце больно сжимается. Кихун кидает взгляд на время, горящее на микроволновке. Прошло всего полчаса ада? Это будет длиться вечно? Взгляд цепляется за нож. Блеск металла завораживает. А в голову посещает мысль. Кихун бросается к барной стойке, нож быстро оказывается в руках. Санву устремляется следом. Он никогда бы не подумал, что ему придется стать свидетелем такого поведения Кихуна. Сон разглядывает холодное оружие, и Санву становится не по себе от такого сосредоточенного вида. — Тихо, тихо… Положи на место, — Санву осторожно заходит на территорию кухни, держась на достаточном расстоянии. Но обезумевшему Кихуну совсем не нравится факт приближения Чхо. — Не подходи! — Нож мгновенно направлен на лучшего друга. — Как тебе удобно, — Санву поднимает руки и отходит на несколько шагов, как бы показывая, что со своей стороны он не причинит вреда. Кихун снова смотрит на блестящее лезвие. Он угрожает, но только для того, чтобы галлюциногенный Санву отошел на приличное расстояние и не мешал его плану по возвращению в реальность. Кончик ножа касается указательного пальца. Одно плавное движение – и кожа под ним расходится, алые капли выступают на поверхности. Кихун шипит и отдергивает руку. Боль реальна… Но почему он не проснулся? — Кихун, ты что, дурак совсем?! — Крик Санву заставляет поднять голову. В этот момент он оказывается рядом, выбивая нож из рук.