«Никакой это не грипп!»

Кухня в доме Альдо Рейна, штат Теннесси, была тесной, но тёплой. Не столько от уюта, сколько от того, что плиту кто-то оставил включённой. А точнее — Ганс Ланда, стоящий у неё с видом мученика которого только что сняли с Голгофы. Он в третий раз за минуту проверил температуру духовки и сжав зубы, бормотал что-то по-немецки. В кастрюле тихо кипел соус, по таймеру шипели овощи, духовка же пока просто грела помещение, Ланда не хотел готовить что-то ещё, поэтому заявил. — Я отказываюсь жарить бекон в этом... масле, — процедил Ланда, аккуратно протирая лезвие ножа. — Оно, как и ваш командир, похоже пережило войну. — Прекрати ныть, Ганс, — отозвался Альдо, сидя за столом с бутылкой пива в руке. — Хочешь остаться — готовь. Хочешь уйти — тоже готовь. Мы демократия, но с уклоном в диктатуру. Ютивич усмехнулся и воткнул зубочистку в зубы: — Это была метафора, если что. Он имеет в виду, что ты на кухне главный, пока нам лень. На диване, кидая недовольные взгляды через кухонный проём, лежал Донни Доновитц, закутанный в два пледа. Из под пледа торчал нос, покрасневший как знак стоп на перекрёстке. Он шмыгнул. — Я не болею. Мне не плохо, — сипло заявил Доновитц. — Просто аллергия. Пыль. Или... кошка, может. — У меня нет кошки, — сказал Альдо усмехнувшись. — Я не болен, ясно?! — голос Донни Доновитца, гнусавый и хриплый, едва не сорвался на кашель. Он закутанный в плед с головой, как бабушка, но с выражением на лице, как у боец с выбитыми зубами перед последним раундом. — Это просто... аллергия на идиотизм. Вот и всё. — Ну да, конечно, — пробурчал Ютивич, потягивая чай и не отрывая взгляда от термометра, который Донни демонстративно выкинул в его сторону. — У тебя тридцать восемь и восемь. У аллергии не бывает лихорадки и того, как ты чихаешь, как артиллерийский залп. — Я в норме! — Конечно, ты в норме, — вмешался Альдо Рейн, усевшись на подоконник с банкой пива, глядя в окно. — Именно поэтому ты обнимал микроволновку, как родную мать, потому что "она тёплая и понимает". — Она действительно понимает, — мрачно ответил Донни, прижав щеку к подушке. В этот момент с грохотом открылась дверца духовки, и на кухню вырвался густой, тревожный запах подгоревшего... чего-то. Ганс Ланда, закатав рукава рубашки до локтей и вооружённый венчиком, медленно обернулся. — Лейтенант.., — обратился он к Альдо с не поддельной усталостью во взоре, — прошу вас в последний раз объяснить мне, почему именно я, немецкий офицер с безупречным чувством вкуса, должен готовить этим дикарям ужин? — Потому что, Ганс, — ухмыльнулся Рейн, — ты был пойман когда читал Кафку ночью в оригинале и мешал мне спать. — А ещё, — добавил Ютивич, — ты единственный, кто может на глаз различить пасту аль денте от просто макарошек. Ланда с шумом выдохнул, подойдя к плите и размешивая в кастрюле что-то, что могло быть либо соусом, либо заговором. — Мне нужны молоко и мускатный орех, — буркнул он, ставя другую кастрюлю на комфорку и наливая туда воду. — И если кто-то из вас опять попытается заглянуть в кастрюлю — клянусь, я превращу эту кухню в поле Ватерлоо. — Он всегда такой драматичный? — хрипло прошептал Донни, кутаясь плотнее. — Только когда готовит или дышит, — сказал Рейн. — Вы — худшее, что случалось с гастрономией со времён изобретения мак-н-чиз, — прошипел Ланда, но продолжил готовку. В кухне установилась тёплая, уютная как головная боль тишина. Донни чихнул, тут же заявил, что это "на перец", Ютивич стянул с него плед, чтобы тот не сварился, Рейн подпевал радиоприёмнику, а Ланда выкладывал лазанью в форму с видом приговорённого. И на миг — всего на миг — кухня, переполненная запахами, ворчанием и кашлем, казалась самым безопасным местом в мире.