«Никакой это не грипп!»

— Где ваши специи? - спросил Ланда отрываясь от поиска в шкафу — Вон та банка с надписью "Песок". Там всё: и специи, и соль, и, возможно, кусок жевательной резинки, — ответил Ютивич. — Это... всё вместе? — Ганс замер, как хорек перед фарами. Ланда застыл у открытого шкафа, глядя на банку с надписью «Песок», как археолог, только что обнаруживший саркофаг Тутанхамона, набитый наполовину маршмеллоу. Он аккуратно взял банку двумя пальцами, как если бы в ней могло быть что-то радиоактивное. — Я скоро таблетки с вами пить начну.. успокоительные, — процедил он сквозь зубы и осторожно открыл крышку. Оттуда донёсся неопределённый аромат, напоминающий одновременно корицу, уксус и, возможно, мокрые носки. — И вы используете это? — спросил он с искренним ужасом. — В редких случаях. Тогда когда нечем отбиваться от голодного медведя, — сказал Альдо, не оборачиваясь от окна. — Это... кулинарное преступление. — Ганс прикрыл банку и поставил обратно. — Я требую доступ к нормальным приправам. Где соль например? — В солонке, которая выглядит как патрон. Рядом с перечницей в виде статуэтки Линкольна, — сказал Ютивич. — Когда уже в этом доме случится пожар... — пробормотал Ганс. — Случался, — подал голос Донни с дивана. — Когда у нас был Рэй, и он пытался поджарить зефир паяльной лампой. А теперь, мне плохо — ой, то есть, просто очень... тепло. От пледов. И духовки. И духов этого кулинара. — Донни, ты вспотел так, будто только что сжёг деревню, — заметил Альдо вставая с подоконника. — Если сейчас не уберешь одеяло – я его честно отобью у тебя в драке. Ланда в это время нашёл в глубине шкафа стеклянную банку с надписью по-немецки: „Muskatnuss“. Он выдохнул с облегчением, как будто нашёл родню на чужбине. — Наконец-то. — Он извлёк щепотку, добавил в кастрюлю и пробормотал: — Надеюсь, это не ваш "песочный микс" в новой упаковке... — Как успехи, мастер-шеф? — спросил Альдо подходя к полковнику, заглянув через чужое плечо. — Вы слишком близко, — рыкнул Ланда. — Я чувствую, как ваше дыхание влияет на консистенцию соуса. — Это пиво влияет на моё дыхание, а моё дыхание разве что на твою терпимость. — Если эта лазанья не станет шедевром, я уйду от вас. — Хочешь похвалу, скажи заранее, — усмехнулся Ютивич. Тем временем Донни закашлялся так, что напугал радио, во всяком случае так можно было подумать, ибо музыка прервалась. Альдо налил ему чай, склонился и сказал: — Если ещё раз скажешь, что это "аллергия", я заставлю Ланду варить тебе луковый отвар. В немецком стиле. С уксусом. — Ты жесток, лейтенант, — хрипло произнёс Донни. — Я из Теннесси, Донни. У нас ласковость проявляется в угрозах. И снова кухня погрузилась в оживлённую тишину: по радио оживленно пели кантри, Ланда тихо чертыхался на смеси английского, французского и немецкого, выравнивая слои лазаньи, Донни заснул под пледом, обнимая грелку, а Ютивич вёл счёт, сколько раз Ланда поправил фартук за минуту. Снаружи лаяла собака. Где-то завыла сирена. Но в этой тесной кухне с подгоревшими краями мира, на короткое мгновение, было спокойно.