Дофамин

Эва

Мы остановились перед массивной дверью из тёмного дерева, украшенной металлическими накладками. Агния постучала трижды, с определённым ритмом, и дверь бесшумно открылась. Внутри было темно, лишь несколько мягких настольных ламп освещали роскошный кабинет, обставленный дорогой антикварной мебелью. За огромным письменным столом сидел мужчина средних лет, его лицо было скрыто в тени, но я заметила крепкие руки, сжимающие дорогую перьевую ручку. Агния, не дожидаясь приглашения, прошла внутрь и жестом пригласила меня следовать за ней. Мужчина поднял голову, и я, наконец, увидела его лицо. Митчелл. Его взгляд был холодным, оценивающим, но в нём не было ни капли агрессии, только расчетливая хладнокровность. Он выглядел как успешный бизнесмен, всё в нём говорило о внутреннем контроле и железной воле. Строгий костюм, безупречно выглаженная рубашка, тщательно уложенные волосы – ничто не выдавало в нём хозяина этого сомнительного заведения. — Митчелл, это Эвтида, — представила меня Агния, её голос был спокоен, почти бесстрастен. — Она хочет поговорить о работе. Митчелл кивнул, его взгляд не отрывался от моего лица. Он не предложил сесть, просто указал на стул перед своим столом коротким жестом руки. Я села, чувствуя, как напряжение сгущается в воздухе. Меня напрягло, что Агни обращается к нему на "ты". — Эвти-и-и-ида, — Митчелл откинулся на спинку кресла, его взгляд оставался пристальным, но в нём появилось что-то, похожее на спокойствие. — Я ценю прямоту. Знаешь, в этом заведении есть множество возможностей. Расскажи подробнее, что ты умеешь делать лучше всего. Я ценю людей с талантами. Он сделал паузу, позволяя мне собраться с мыслями. Его тон был деловым, лишённым той угрозы, которую я ощущала ранее. Черты лица были знакомы, но образ рассеивался. — Я хорошо пишу, — начала я, стараясь звучать уверенно. — Редактирование, написание статей, копирайтинг… у меня есть опыт, и я умею создавать комфортную атмосферу. Он кивнул. — Ещё? — Я… быстро учусь, — добавила я, немного запинаясь. — И я… хорошо адаптируюсь к новым условиям. — Что у тебя под одеждой? Этот неожиданный вопрос завёл меня в ступор. Никто и никогда не задавал мне такой вопрос. Ни любовники, не подруги, никто. По меньшей мере, странно. Но очевидно, таковы уж нравы в этом заведении – брать быка за рога. — Трусики, голубые. Бюст такого же цвета, — немного замявшись ответила я. — Завтра наденешь чёрное кружевное белье, пояс с чулками. Так полагается - чем больше есть что с себя снять, тем лучше. Митчелл, этот человек, излучавший до этого момента ледяное спокойствие и деловитость, внезапно спросил о моём нижнем белье. И это после того, как я только что подробно описала свои профессиональные навыки. Быстро учусь… к новым условиям… ага, вот оно как. Видимо, "новые условия" здесь подразумевают не только написание статей. В моей голове пронеслась целая кавалькада мыслей. Сначала – шок. Затем – легкое раздражение. Потом – некое странное чувство… интереса? Нет, не интереса, скорее – забавы. Ситуация была настолько абсурдной, что я почти перестала бояться. Этот человек – хозяин этого странного подземного царства, а спрашивает о моих трусиках, как какой-то подросток из соседней школы. — Хорошо, — ответила я, на удивление спокойно. — Ты очень быстро учишься, Эва, — сказал он, и в его голосе зазвучало что-то похожее на уважение. — Завтра в 17:00 будь у барной стойки. К тебе подойдет Агния. Или Агата. Я улыбнулась, почти нервно, криво. До сих пор не осознаю кого я вижу в этом человеке, но знаю лишь одно, это маска. — До свидания, — говорю и встаю, направляясь к двери. — Эвтида, — он окликивает меня, а я замираю. Я обернулась, чувствуя, как неприятное предвкушение сжимает желудок. Его улыбка исчезла, лицо стало непроницаемым.  — Не спеши, — проговорил Митчелл, его голос был низким, лишенным всякой теплоты. — Мне нравится твоя непосредственность. Но некоторые вещи здесь не прощаются. Агния тебе, возможно, ничего объяснила. Тут так и бывает, крысы на каждом шагу. Он помолчал, наблюдая за моей реакцией. А я стояла, напряженно ожидая, чувствуя, как холодеют пальцы. Казалось, что в этом роскошном кабинете воздух стал гуще, тяжелее, давя на легкие, опять. — Здесь свои правила, которые ставишь не ты. Тебе придется вертеться. Тебя ждет тут ад, из которого ты не выберешься. — Зачем вы мне это говорите? Его слова, как капли яда, стекали в душу, растворяя остатки надежды. Вместо ответа, я лишь молча смотрела на него, чувствуя, как нарастает паника. Его слова о "своих правилах" и необходимости "вертеться" звучали как предзнаменование чего-то ужасного, неописуемого. И тут… лицо Митчелла стало меняться. Словно маска, оно расплывалось, искажалось, черты лица приобретали новые очертания. Волосы то вспыхивали красным пламенем, то снова становились темными, густыми, как воронье крыло. Глаза, глаза менялись, то сужаясь, становясь кошачьими, то расширяясь, превращаясь в пугающие бездны. Форма лица то сужалась, делая его острым, и злобным, то опять размывалась, становясь изначально строгой и бесчувственной. В этот момент я увидела его. Не Митчелла. А Аша. Лицо Аша, искаженное гримасой ненависти и презрения, накладывалось на лицо Митчелла, сливаясь в ужасающую, мерцающую химеру. И тогда я поняла. Митчелл не просто контролировал это место. Он был частью чего-то большего. Что-то темное, мерзкое, питающееся страхом и отчаянием. Я не понимала какую связь они имеют, и что их связывает. Страх парализовал меня, обжигая изнутри. Я не могла попросту думать. Воздух стал невыносимо тяжёлым, сгустился в липкую, вязкую субстанцию, сдавливающую грудную клетку. Кабинет вокруг начал деформироваться, стены извивались, как живые змеи, мебель расплывалась, превращаясь в причудливые, кошмарные фигуры. Я отшатнулась назад, крича беззвучно, язык словно окаменел в горле. Ноги подкосились, и я рухнула назад, падая в бездну. Это не была обычная дыра в полу – это была расщелина, пропасть, стягивающая меня вниз с ужасающей быстротой. Воздух вырвался из лёгких с хрипом, и я почувствовала, как меня швыряет, как куклу, в кромешной тьме. Удар. Я ударилась о что-то твёрдое, острое. Боль пронзила всё тело, заглушая все другие чувства. Затем – тупая, ноющая боль, распространяющаяся по всему телу. Я попыталась подняться, но меня что-то сдавило, прижало к земле. Я поняла, что лежу в узком, холодном, сыром проходе. Вокруг меня царил абсолютный мрак, прерываемый лишь слабым, мерцающим светом, падающим из неведомой щели где-то вверху. Звуки. Сначала я слышала только свой собственный учащённый сердцебиение. Затем – глухие удары, как будто кто-то тащит тяжелые предметы. Скрежет металла о камень. И шепот… низкий, противный, многоголосый шепот, проникающий в самую глубину души. Руки. Чьи-то руки коснулись моей ноги, проведя по ней от щиколотки до бедра. Холодные, липкие, ощутимо грязные руки. Я пыталась отбиться, вырваться, но меня удерживали что-то твёрдое и неподвижное, что-то нечеловеческое. Боль усиливалась с каждой секундой. Вдруг, из темноты выплыло лицо. Или, вернее, несколько лиц. Искаженные, изможденные, с провалившимися глазами и вывернутыми ртами. Их взгляды были пустыми, бесчувственными. Они широко улыбались, раскрывая истлевшие зубы, и шептали что-то нечленораздельное, жуткое, что проникало в само нутро.

«Ты с Дьяволом самим на ты,

Тебе ли пламени бояться?

Страшишься, обожгут тебя костры?

Так просто что ли хочешь сдаться?

Постой. Послушай их мольбы.

Чтобы гореть, им нужен воздух. Возьми его и забери.

Запрячь подальше, Брось костры. Пусть тлеют бездыханно угли.

Помни, Один лишь вдох

Средь этой пустоты - И это

<без сомнений>

т ы.»

Один из них коснулся моей щеки, сжимая её в своих костлявых пальцах. Его кожа была холодной, как мёртвый лёд, и из-под его ногтей выступали капельки какой-то тёмной, вязкой жидкости. Я почувствовала удушье, ужас заполнил меня целиком. Вокруг меня теснились тени, приближаясь всё ближе, окружая меня, давя своей холодной, мертвящей силой. Я закричала, но мой крик затерялся в многоголосом шепоте, в этом бесконечном, ужасающем кошмаре. Этот проход стал моей могилой, а эти существа – моими мучителями. Горячие слезы обожгли щеки, картинка начала теряться, расплываться. Я сошла с ума. Я не здорова? Я больная? ЯбольнаЯбольна ЯбольнаЯбольнаЯбольнаЯбольнаЯбольна. ЯБОЛЬНАЯБОЛЬНАЯБОЛЬНАЯБОЛЬНАЯБОЛЬНА. СМЕРТЬ НАСТИГНЕТ МЕНЯ.

Амен

Немного о важном. Недостаток сна может привести к искажению восприятия окружающего мира, заставляя человека воспринимать людей и ситуации как враждебные. Из-за усталости и нехватки энергии мозг начинает работать менее эффективно, что может вызывать паранойю и повышенную тревожность. В результате, даже нейтральные взаимодействия могут восприниматься как угрозы, что негативно сказывается на отношениях и общем психоэмоциональном состоянии. Вот у меня сейчас такое же состояние. Никому не пожелаю такого дерьма, которое сейчас у меня. Ну, красноволосый наверное, не в счёт, верно? И вот я опять в офисе вместе с Тизианом. Он стоит выпучив глаза на эту сумку с долларами, соответственно, я ему уже все рассказал. — Амен, и ты еще думаешь?! — Тизиан, мой друг, — начал я, с лёгкой ироничной усмешкой наблюдая за его реакцией на сумку, — ты слишком драматизируешь. Это не просто "думаю", это "выстраиваю стратегию". Разве ты не знаешь, что импровизация – это хорошо спланированная спонтанность? Он уставился на меня, всё ещё не веря своим глазам. Доллары, как известно, могут творить чудеса, особенно с людьми, у которых обычно таких сумм и в помине нет. Вы спросите, весёло ли мне? Да ни хрена, это просто нервный тик. — Слюну подотри. Риск зашкаливает, — я вздохнул и провёл рукой по лицу. — Для кого? — Для Эвы. Друг выгнул бровь смотря на меня как на идиота. — Вы че уже спали? — Тизиан, блядь, ты хоть понимаешь, сколько на кону? Мы в дерьме, а если мы в дерьме, Эва и её подружка в дерьме. Ты тут ещё про розовые сопли пытаешься рассуждать, — я скривился. — Нам нужно бабло для компашки этой, тебе ли не насрать на девку, — он закатил глаза, а меня это взбесило. — Даже если я повяну по уши в дерьме, я все еще остаюсь человеком, пусть и не самым хорошим. Тизиан фыркнул, отворачиваясь к окну. Его презрительное молчание меня бесило ещё больше. Чёртов цинизм моего друга меня выводил из себя. Сейчас не время для сантиментов, но и полное отсутствие человечности тоже ни к чему хорошему не приведёт. Мы никогда не можем знать точно, что думает и чувствует другой человек: мы интерпретируем его поведение и обижаемся на собственные мысли по этому поводу. — Ладно, хрен с тобой, — процедил я сквозь зубы, толкая сумку с деньгами в сторону Тизиана. — Надо подумать как Эвтиду и Ди сюда не ввязать. Смугляш напротив точно ребенок взвыл и взъерошил без того небрежную гульку на голове. — Ну вот зачем мы их потащили с собой? Лишняя головная боль. — Заткнись и не ной как баба, — зубы скрипели от того насколько сильно я сжимал челюсти, пытаясь унять собственный пыл, — назначу с ним встречу через пару дней. Не хочу чтобы крашенный думал что я буду зависим от него. Моя гордость, моё достоинство не позволяли мне согласиться на эту сделку сразу. Тизиан, наконец, отвлёкся от окна и, взяв сумку с деньгами, оперся на стол. Его лицо, обычно вечно насмешливое, приняло серьезное выражение.  — Разговор на счет Эвтиды и Дии остается на потом, — сказал он, наконец, — Сейчас задача — запустить компанию. Деньги есть, но их нужно вложить правильно. Нам нужна чёткая структура, план действий на ближайшие полгода, хотя бы. Каким ты видишь начальный этап? Я потер подбородок и упал в своё кресло. — Отмываем бабло через изумруды. Карлос — наш человек. Его предложение — не просто транспорт, а доля в шахтах в Минас-Жерайсе. Источник легального дохода и одновременно канал для отмывания. Тизиан кивнул, соглашаясь. — Схема ясна. Три этапа. Первый: запускаем "Global & Minerals". Сайт, офис, персонал — юристы, бухгалтера, программисты. Второй: инвестируем в шахты Карлоса. Третий: начинаем планомерно пускать через "Global & Minerals" наши деньги. Всё должно выглядеть легально. — Персонал — твоя забота. Найди проверенных людей. Мне нужен юрист, который сможет всё грамотно оформить, и бухгалтер. Если там опять будет какая-то чекушка, клянусь, я убью тебя, — я провёл рукой по белоснежным волосам, зализывая их назад, но они тут же рассеялись, свисая по бокам, — Программистам нужен доступ к крипте для части операций. — Сделаю. Сайт — это конечно моя головная боль, но допустим. Домен, хостинг, дизайн — всё на мне, братик. Эштон подмигнул мне, а мой уголок губ дергается в ухмылке. — Дальше — презентация. Как обычно, напиздим: опытная команда, надежные связи, быстрая доставка редких минералов. Все законно, прибыльно, перспективно. Инвесторы клюнут на это. Нам нужно заручиться поддержкой нескольких крупных игроков, чтобы создать видимость стабильности. Сначала потратим денежки на первоначальный капитал, создание сайта и офиса, наем персонала, и, конечно, на инвестиции в шахты Карлоса. Разделим расходы на три части. Сделаем финансовую модель.   И учтем расходы на поддержание имиджа. Карлос контролирует всё на своем участке. Нам нужно только грамотно оформить сделки и обеспечить чистоту на нашей стороне, — подытожил я смотря на смугляша. Кажись он даже ничего не понял. Этот человек - сама несерьёзность, он был создан с целью чтобы бухать и цеплять девок, при чем, без разбора: шлюха, девственница, милфа — ему на самом деле все равно, кому вставлять. — Начинаем работать, — говорит он с глупой улыбкой на лице, а я обречённо вздыхаю. — Кстати. На счет Делорос: она же ничего не знает? Мое правое веко неожиданно дергается. Конечно, блять, знает. Густые темные брови друга в тот час взметаются вверх, когда я умудрился стать настолько читаемым? — Пропизделся? — Пропизделся. — На тебя не похоже, — голос Эштона недоверчивый. Я хмыкаю и выгинаю бровь, показывая всем своим видом что объясняться не собираюсь.

***

Ебаный стыд. Эти два слова – единственные, которые адекватно описывают то, что творится внутри. Сижу в офисе, Тизиан смылся, оставив меня наедине с этой пустотой, которая давит сильнее, чем любая тишина. План, отмывание, наркота, закон – всё это кажется какой-то конченной игрой, фарсом, на фоне того, что действительно важно. На фоне Эвы. Кровь на костяшках подсохла, стягивает кожу, но это хрень. Хрень по сравнению с тем, что творится внутри. Эта боль в кулаках – мелочь. Мелочь по сравнению с той пустотой, которая пожирает меня изнутри. Я ударил её. Эву. Своими руками. И это не просто физическая боль в кулаках, которая, да, пиздец как жжёт, а что-то гораздо глубже, гораздо страшнее. Это пустота, которая разрывает меня изнутри, проглатывает целиком, оставляя только пепел и горькое чувство стыда. Её глаза… Эти изумрудные глаза, полные слёз и ненависти… Ненависти ко мне. И это – хуёвейший коктейль из боли и отчаяния, который я когда-либо пробовал. Честно, я даже не понимаю, нахер я пытаюсь обойти закон, всё это теперь кажется каким-то жалким цирком уродов. Детской игрой, бессмысленной и тупой. Это ничего не значит, по сравнению с тем, что я натворил. С тем, что я сломал. Я сломал что-то в ней, что-то очень важное, и я даже не уверен, что это вообще можно починить. Но как и ранее я сказал, я в дерьме, в дерьме и Эвтида. Я сорвался. Дважды, блять, сорвался. Первый раз – когда ударил её. Второй – когда ляпнул про наркоту. Как будто мало того, что я её ударил, так я ещё и назвал себя ебучим наркодилером. Браво, Амен, ты — настоящий герой, ты — ебанутый гений, которому нужно срочно ложиться в психушку. Я извинился, и я прекрачно понимаю, что все что я делаю и сделал, всё это – ничтожно мало, чтобы искупить то, что я сделал. Её ненависть – вот это настоящий приговор. И это, блядь, хуже любой тюрьмы. Хуже любой ебучей смерти. Люблю её. Эти слова висят в воздухе, тяжёлые, как камень на дне желудка. Любовь… Какая ирония. Я, который умудрился сломать её, нанести ей физическую боль, оскорбить её до глубины души, говорю о любви. Звучит, как жалкая отговорка, как дешевый оправдательный аргумент. Но это правда. Я люблю её, как никогда никого не любил. Это чувство – оно пронзает насквозь, сжигает изнутри, смешиваясь с бесконечным чувством вины. Это – адская смесь, из которой я не могу выбраться. И Вайс. Это слово как клеймо. Клеймо, которое жжёт меня изнутри, напоминая о моём бессилии, о моей глупости, о моём неумении защитить её. Она была там, среди этих ублюдков, и я догадывался тогда об этом. Но от этого не легче. Я даже скажу что знал. Знал и не смог предотвратить. Это наверное, самое ужасное ощущение на свете. Даже если я отдам ей эти несчастные 5 лямов, я не искуплю вину. Наоборот, только усугублю ситуацию. Покажу что считаю, что любовь можно купить деньгами, а эти деньги – деньги её бывшего, по всей видимости, заработанные в том бляднике, в котором она была. Доверие - как бумага: один раз помнёшь - идеальной она уже не будет никогда, как не разглаживай. Но я попытаюсь. Я готов на все ради неё. И только. Ладно, надо ехать домой.

Эва

Я вырываюсь из собственного кошмара тяжело дыша. Часто моргаю и смотрю по сторонам. Мозги не могут собраться в кучу, меня тошнит. И только сейчас понимаю что сижу на лавочке. В парке. Как я, мать твою, тут оказалась?! Неужели это всё было? Или это просто ужасный сон, из которого я никак не могу проснуться? Я вздрагиваю, чувствуя, как подкатывает очередной комок рвоты. Надо собраться. Надо встать. Ноги сами несут меня по тропинке, прочь от парка, прочь от этого кошмара, который меня преследует. Голова всё ещё гудит, но я стараюсь не обращать на это внимание. Мне нужно собраться. Мне нужно принять решение. Или хотя бы попытаться… Проходя мимо маленькой пекарни, я чувствую, как урчит мой пустой желудок. Запах свежей выпечки – единственное, что сейчас кажется хоть немного реальным, хоть немного приятным. Я решаю зайти, купив себе булочку с корицей. Тепло внутри пекарни, запах ванили и сахара… На мгновение я забываю о своем кошмаре, о своих страхах, о Гранте. Горячая булочка, сладкий, приторный вкус… Наверное, сейчас я выгляжу, как идиотка, сидящая в пекарне и уплетая булочку, в то время как весь мой мир рушится. Но мне нужно это маленькое мгновение спокойствия. Закончив с булочкой, я выхожу на улицу, но уже чувствую себя немного лучше. Воздух прохладен, приятно обдувает лицо после душного помещения пекарни. Я достаю телефон, чувствуя, как в руках холодеет металл. Амен… его лицо всплывает перед глазами, и я снова чувствую этот комок в горле, эту обиду, которая не дает мне покоя. Но нет, не сейчас. Сейчас я позвоню Исману. Три недели… Три недели молчания. Может, он волнуется? Набираю его номер, сердце колотится где-то в районе горла. Гудки… один… два… три… Наконец, он отвечает, голос немного сонный, но дружелюбный. Я чувствую, как напряжение немного спадает. Рассказываю ему всё – о Рио, о Митчелле, который напомнил мне Аша, о странном ощущении, о Амене, о всём, что произошло. Он слушает внимательно, не перебивая, задавая лишь уточняющие вопросы. Исману я могу рассказать всё. Он не осудит, не испугается, не станет лезть в мою душу с назойливыми расспросами. Он просто выслушает. И это – именно то, что мне сейчас нужно. Порой – молчание это лучшая поддержка. — Подожди, ты не разу не задумывалась что этот Митчелл отец Аша? — говорит Исман по ту сторону экрана, а я задумываюсь. Неприятный, скользкий холодок прошелся по позвоночнику, как слизь. Я вздрагиваю. — Я об этом не думала.. — Я поищу информацию, хорошо? Созвонимся позже, — его голос заботлив, он мне как брат. — До встречи. Кладу трубку, и телефон в руке кажется ледяным. Мысли, которые только что немного успокоились после разговора с Исманом, снова начинают кружиться в голове, но теперь с новой, жуткой скоростью. Митчелл – отец Аша? Эта мысль… Заставляет меня инстинктно оглянуться, хотя вокруг никого нет. Что это значит? Если это правда, то всё становится ещё более запутанным, ещё более… опасным. Амен – наркодилер. Митчелл, владелец борделя, – отец Аша. Аш – связан с модельным агентством. Агата – его любовница. Пазл начинает складываться. Мне нужно быть бдительнее. Эта новая информация давит на меня, как тяжелый камень. Я иду по улице, но ноги словно налиты свинцом. Каждый шаг дается с трудом. Вокруг шумит город, проносятся машины, смеются люди, а я чувствую себя в каком-то вакууме. Я – в центре урагана, который сама не понимаю, как начался. Как меня угораздило быть в самом эпицентре? А-а-а.. Я же Эвтида Делорос. Я иду. Я должна туда пойти. Потому что мне некуда больше деваться? Потому что я боюсь его? Или потому что, несмотря ни на что, я всё ещё чувствую к нему эту странную, необъяснимую привязанность, которая граничит с ненавистью и страхом? Это безумие. Полное безумие. Я представляю, как он там сидит. Ждет. Может быть, злится, что я так долго. А может, раскаивается. А может даже он и не дома, и это будет лучший исход. Я не знаю. Я ничего не знаю. И эта неизвестность пугает больше всего. Если догадки оправдаются, то что теперь? Мой мир только что перевернулся с ног на голову, и я чувствую, что теряю контроль над реальностью. Я просто иду, шаг за шагом, к этому дому, который стал для меня и тюрьмой, и единственным возможным убежищем. И я не знаю, что найду, когда войду в его двери.

***

Вот он, этот дом. Огромный, импозантный, словно он сам собой давит, поглощает. Тяжелые кованые ворота, которые, к моему удивлению, оказались открыты, словно приглашая войти в собственную западню. Я шагаю по вымощенной дорожке, чувствуя, как с каждым шагом усиливается стук сердца. Пальцы немеют от напряжения. Двери тоже оказались незапертыми. Я толкаю их, и они с лёгким скрипом распахиваются, впуская меня в прохладную, роскошную прихожую. Высокие потолки, картины в массивных рамах, мраморный пол, отражающий тусклый свет. Ни звука. Дом кажется пустым, мертвым. Мои кроссовки едва слышно шуршат по мрамору. Воздух здесь тяжелый, наполненный запахом чего-то дорогого, но неуловимого, неизвестного, будто я тут впервые. Я иду к лестнице, ведущей на второй этаж. Каждый шаг отзывается глухим эхом в тишине. Словно я иду на эшафот, к неизбежному. Поднимаюсь по широким ступеням, держась за прохладные кованые перила. Я уже почти на середине лестницы, когда слышу шаги сверху. Сердце ухает в пятки. Он. Не успеваю поднять взгляд, как на площадке второго этажа появляется Амен. Он стоит там, высокий, в темно-синей рубашке, расстегнутой на вороте. Выглядит… спокойным. Слишком спокойным, что пугает ещё больше. В его глазах нет той дикой ярости, которую я видела тогда. Лишь какая-то усталость и что-то ещё, неизвестное, как эта атмосфера и запах в доме. Он медленно спускается на пару ступеней, останавливаясь чуть выше меня. Расстояние между нами кажется огромным, наполненным невысказанным. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на глазах. — Эва, — его голос звучит тихо, без привычной грубости, даже как будто с какой-то хрипотцой. Он не спрашивает, где я была, не ругается, что так долго. Просто называет моё имя, и это звучит почти как облегчение. Или как начало чего-то нового. Я молчу, смотрю на него, пытаясь прочитать хоть что-то в его выражении. Внутри всё сжалось в тугой комок. — Поговорим? — мне плохо, от его практически болезненного спокойствия. Киваю, а он спускается на ещё одну ступеньку, оказываясь на одном уровне со мной. Я опираюсь об перила, а он об стену. Достает пачку сигарет и дорогую серебряную, с гравировкой зажигалку. Он подносит сигарету к губам, его движения неторопливы, почти ленивы. Щелчок зажигалки оглушительно громко разносится в тишине огромного дома, выбивая меня из мыслей. Огонек вспыхивает, освещая на мгновение его сосредоточенное лицо, а затем мягкое пламя перекидывается на кончик сигареты. Он делает глубокую затяжку, и клубы дыма медленно вырываются изо рта, растворяясь в воздухе между нами. Запах табака – хоть что-то знакомое, что-то человеческое в этой давящей тишине и его неестественном спокойствии. Его взгляд снова на мне, изучающий, но без прежней агрессии. Это пугает больше, чем любой крик. Словно он играет роль, или же что-то сломалось внутри него. Я не могу понять. Ещё одна неизвестность. Блядь, как же бесит. Он снова затягивается, и его глаза прикрываются на мгновение, словно он погружен в свои мысли. Потом открываются, и в них мелькает что-то, похожее на сожаление, но я тут же гоню эту мысль. Нет, это не сожаление. Это что-то другое.

Амен

Я стою на этой лестнице, а она, Эва, напротив, вся натянутая, как струна. Вижу страх в ее глазах, но и упрямство вижу. Как она дрожит, как сжимает перила. И эта ее молчаливость… раздражает. Невыносимо бесит. Я привык, что все мне подчиняются, а она… Она каждый раз выбивает меня из колеи. Выдыхаю сизый дым, наблюдая, как он расплывается в воздухе. Запах табака смешивается с этим чужим запахом. Он всегда был мне чужим. И она сейчас тоже чужая. От этого спокойствия меня самого коробит. Оно не мое, оно напускное. Это попытка вернуть контроль, но не тот грубый, что был тогда на пороге. Тот метод сработал ровно наоборот. Она убежала, чуть не сошла с ума. А я сошел с ума от ее отсутствия. Это новое, отвратительное чувство – волнение. Как оно появилось? Я его не заказывал. — Знаешь, я никогда не умел просить прощения, и не просил. Потому что мне не за что было просить прощения, а если точнее, не у кого. До тебя, — слова вылетают сами собой, с хрипотцой, которую я сам ненавижу. Это чертово признание. Я действительно так думаю. Просить прощения… это как рвать кусок себя. У меня не было никого, кто мог бы заставить меня это сделать. Не было никого, кто бы стоил этого. До нее. До этой чертовой, упрямой, пугливой девчонки, которая каким-то неведомым образом засела у меня под кожей. Я смотрю на нее, пытаюсь уловить хоть какую-то реакцию. В ее глазах – все тот же страх, недоверие, обида. Она мне не верит. И правильно делает. Я заслужил это. Но это не значит, что я готов ее отпустить. Никогда. — Я сорвался. Прости, — эти слова, которые дались с таким трудом. Я видел, как она вздрагивает, услышав их. Она не ответила. Просто кивнула. Этого мало. Но и этого уже много. — Я понимаю тебя. В детстве, когда был ещё мелким, ситуация была в доме не лучшей. Отец бил мать. Слова вырываются, и я сам удивляюсь, как легко они соскочили с языка. "Отец бил мать." Черт возьми, я не планировал этого говорить. Никогда и никому не говорил. Это рана, которую я прятал всю свою жизнь, прикрывая ее броней из цинизма и жестокости. Но вот она, открытая, выставленная напоказ перед ней. Перед этой Эвтидой, благодаря которой теряется рассудок. Я смотрю на Эву. Ее глаза расширяются, и на мгновение страх в них сменяется чем-то, похожим на… шок. Или понимание? Не знаю. Не хочу знать. Это отвратительно. Моя слабость. Я показал ей свою слабость. И это бесит. Должно бесить, но одновременно… я чувствую странное облегчение. Словно камень с души свалился, хотя и маленький. — Не знаю, в кого я такой ублюдок. Наверное, в отца, — я произношу это с горькой усмешкой, которая, кажется, кривит мои губы. Это мой вывод, моя самозащита. Я – просто продукт среды. Не виноват. Или виноват, но так проще. Всегда проще свалить вину на кого-то другого. Но глядя на нее, на ее дрожащие руки, на ее глаза, в которых отражается мой грех, я понимаю, что это не оправдание. Это просто факт. Тишина снова повисает между нами, на этот раз более плотная, пропитанная моими словами, моими открытыми ранами. Она молчит. Она всегда молчит, когда я жду ответа. Это тоже выводит из себя. Хочется тряхнуть ее, заставить говорить, заставить реагировать. Но я держусь. Я не подниму на нее руку. Никогда больше. Эта мысль – как цепи, сковывающие мои инстинкты. Но это и вызов. Я найду другой путь. Ее молчание давит. Что она думает? Жалеет меня? Презрительно смотрит? Я ненавижу неопределенность. Я ненавижу, что она настолько непредсказуема, настолько не поддается контролю. Именно это и притягивает меня к ней, как мотылька к огню. Дым сигареты жжет горло. Я делаю еще одну затяжку, пытаясь отогнать эту вспышку уязвимости.

Эва

Он стоит напротив меня, высокий, окутанный сизым дымом сигареты. Его слова – "Отец бил мать… Не знаю, в кого я такой ублюдок. Наверное, в отца" – звучат в моей голове, отдаваясь глухим эхом. Они бьют наотмашь, словно холодный душ, который смывает всю мою обиду, весь страх, всю накопленную злость. На их место приходит новое, незнакомое чувство. Жалость. Я смотрю на него, и впервые за всё время, что я его знаю, мне становится его жалко. Не та снисходительная жалость, а глубокое, пронзительное сочувствие. В горле встаёт тугой комок, жгучий, предвестник слёз, которые я сдерживаю изо всех сил. Теперь я понимаю. Понимаю эту его внезапную вспышку ярости, это напускное спокойствие сейчас, эту дикую, собственническую натуру. Человек, выросший в кошмаре, где насилие – норма, где любовь – это боль, не может просто так изменить себя. Он не специально пытался создать такую атмосферу, не специально меня мучил. Он… просто испугался? Переживал за меня? Я понимаю, что нельзя его оправдывать, его поступок, но... у меня нету аргументов. Просто "но". Его взгляд пронзает меня, ища ответ, ища реакцию. Я чувствую, как мои веки начинают дрожать. Он ждёт. Чего он ждёт? Оправдания? Понимания? Я не знаю, что сказать. Слова застряли где-то глубоко в груди, перекрытые этим внезапно нахлынувшим сочувствием. Я просто стою и смотрю на него, пытаясь осознать, что всё, во что я верила о нём, было лишь верхушкой айсберга. Мои пальцы всё ещё сжимают холодные перила, но теперь это не от страха, а от осознания. Я оказалась не просто в руках жестокого человека, а в руках человека, который сам сломлен. И это… это делает всё намного сложнее. Мои защитные барьеры, которые я так тщательно возводила, начинают рушиться под натиском этого нового, неожиданного понимания. Я чувствую, как напряжение нарастает, как тонкая нить, держащая мои эмоции, натягивается до предела. И вдруг… Из моего горла вырывается какой-то странный, сдавленный звук – "прыск", похожий на короткий, прерывистый вдох. Он не был запланирован, он просто выскочил. А затем мои плечи начинают непроизвольно трястись. Один вдох, потом другой, более глубокий, уже сдавленный всхлип. Мои глаза мгновенно наполняются влагой, а потом слезы, горячие и жгучие, начинают бесконтрольно катиться по щекам. Я плачу. Плачу не только из-за него, не только из-за этой ситуации, а из-за всего. Из-за себя. Из-за того, что я тоже осталась без родителей, без защиты, без опоры в этом безумном мире. Его исповедь, его уязвимость пробили брешь в моей собственной броне, напомнив о моей собственной потере, о том, как хрупка и непредсказуема жизнь. Он сломлен. И я тоже сломлена, пусть и по-другому. Не могу остановить слезы. Они льются, беззвучно или сдавленными всхлипами, и я не пытаюсь их вытереть. Просто стою, дрожа, пока его силуэт напротив меня расплывается в соленой пелене. Впервые я чувствую такую близость к нему, не физическую, а эмоциональную. Близость через общую рану, через боль, которую каждый из нас носит внутри. Это страшно. Это до дрожи пугает. Но и даёт какое-то странное, извращённое чувство покоя. Это слишком интимно. Мне хочется спрятаться, убежать от этих глаз, которые сейчас, кажется, видят меня насквозь. Но я не могу двинуться. Я стою, дрожа, чувствуя, как мои лёгкие сжимаются от рыданий. И слова сами собой, непроизвольно, вырываются наружу, почти без моего контроля, выбитые его собственным признанием. — А я.. — всхлип вырывается из груди, обрывая фразу. Голос дрожит, прерывается. — Осталась без родителей в 7 лет. Следующий всхлип, более глубокий, почти болезненный. Воздух кажется слишком тяжёлым, чтобы вдохнуть. — Автокатастрофа, — слова давятся, но я их произношу. Это моя боль, которую я держала взаперти годами, похоронив глубоко-глубоко. И вот сейчас, в этом проклятом доме, перед этим человеком, который причинил мне столько страданий, она вырывается наружу. — Потом меня отдали к своей тёте, я выросла в деревне.. — мои слова обрываются. Я задыхаюсь от слёз. Наверное, это звучит жалко. Наверное, я выгляжу ничтожной. Но сейчас мне всё равно. Эта правда, выпущенная на волю, облегчает грудь, даже если это делает меня уязвимой. Его сигарета, забытая в пальцах, медленно догорает, выпуская тонкую струйку дыма. Я вижу, как он замирает. Его взгляд, обычно такой проницательный и полный контроля, сейчас кажется… потерянным. Растерянным. Он не смотрит на меня с жалостью, нет. Он смотрит так, будто мои слова ударили его самого. Как будто он не ожидал, что у меня тоже есть своя бездна, своя собственная катастрофа. Моё тело продолжает дрожать, но теперь уже не от страха, а от выплеснувшихся эмоций. Я обнажила свою самую глубокую рану. И эта интимность, эта внезапная, обоюдная уязвимость, парадоксальным образом связывает нас. Мы стоим на этой лестнице, два сломленных человека, один из которых только что ранил другого, но оба несут внутри себя давнюю, ноющую боль. Амен отталкивается от стены, его движения плавные, неожиданно мягкие. Я, как под гипнозом, отрываюсь от холодных перил, словно притянутая невидимой силой. Одно мгновение – и пространство между нами схлопывается. Я оказываюсь в его объятиях. Он притягивает меня к себе, и я чувствую тепло его тела сквозь ткань рубашки. Его руки обхватывают меня, сильные, но на этот раз не сжимающие, а обволакивающие. Одна ладонь ложится на мой затылок, другая скользит по спине, а затем его пальцы начинают медленно гладить мои волосы. Это так неожиданно. Так… неправильно. Но в то же время, так отчаянно нужно. Мои рыдания, которые до этого были почти беззвучными, теперь усиливаются, заглушенные его грудью. Я уткнулась лицом в его плечо, вдыхая смешанный запах его тела, табака и его парфюма. Это сбивает с толку. Человек, который держал меня взаперти, который кричал и даже поднял руку, сейчас обнимает меня, утешает. Мой разум отчаянно пытается сопротивляться этому контакту, крича, что это ловушка, что это опасно. Но тело… тело отзывается на тепло, на это почти забытое чувство защиты. Мои руки инстинктивно поднимаются, обхватывая его торс, и мои ногти впиваются в его спину сзади. Не из мести, не из злобы. Скорее, это отчаянная попытка за что-то ухватиться, когда весь мир вокруг рушится. Это боль и облегчение одновременно. Боль от собственной раны, которая теперь обнажена, и облегчение от того, что кто-то, пусть и он, наконец, просто держит меня. Дрожу в его объятиях, уткнувшись лицом в его плечо. Слёзы не иссякают, смывая остатки моих стен. Я задыхаюсь от них, от горечи своей потери, от тяжести его собственной исповеди. Эта внезапная, обоюдная уязвимость — слишком болезненна, чтобы её выдержать. И тут я слышу его голос. Глубокий, низкий, он вибрирует где-то в моей груди, прямо там, где моё сердце бьётся загнанной птицей. — Ты не одна, — шепчет он, и эти слова пронзают меня насквозь. Они несут в себе столько неожиданной нежности, столько силы, что на мгновение дыхание перехватывает. Они обещают что-то, что я и не смела просить, не смела надеяться. Они заставляют моё сердце сделать сумасшедший кульбит. Прежде чем я успеваю осознать смысл этих слов, его рука на моём затылке нежно, но настойчиво приподнимает моё лицо. Мои глаза, красные и опухшие от слёз, встречаются с его взглядом. В нём больше нет прежней жёсткости, лишь какая-то тёмная, глубокая тоска, смешанная с чем-то новым… с заботой? Мой разум всё ещё в смятении, но тело уже не слушается. Его голова медленно, почти неуловимо склоняется. Я чувствую его дыхание на своих губах – тёплое, с легким привкусом табака. Мои глаза закрываются сами собой, предчувствуя неизбежное. И затем его губы касаются моих. Это не был грубый, требовательный поцелуй, который я ожидала бы от него. Это было нечто иное. Сначала – мягкое, почти невесомое прикосновение, словно проверка. Его губы ощупывали мои, осторожно, будто боясь спугнуть. Я чувствовала тонкий, сухой след табака и что-то горькое, глубоко скрытое, что принадлежало только ему. От него исходила волна жара, обволакивая меня, заставляя забыть о холодных перилах и страхе, который ещё минуту назад сковывал моё тело. Мои губы, влажные от слёз, отвечали его прикосновению, повинуясь какому-то древнему, первобытному инстинкту. Он углубил поцелуй, мягко надавив. Мои губы приоткрылись, и его язык, осторожно, несмело, скользнул внутрь, исследуя, пробуя. Это был вкус его отчаяния, его скрытой боли, его одиночества, смешанного с чем-то властным и бездонным, что всегда было в нём. Это был вкус Амена. Мои пальцы, всё ещё впившиеся в его спину, теперь не царапали, а цеплялись за ткань, словно за спасательный круг. Он притянул меня ближе, так что между нами не осталось ни единого миллиметра. Я чувствовала тепло его кожи сквозь его рубашку, ощущала его сильное сердцебиение, которое словно вторил моему. Поцелуй углублялся, становясь более чувственным, более требовательным, но при этом сохраняя странную, хрупкую нежность. Его рука скользнула с моей спины на бедро, прижимая меня ещё плотнее. Моё тело вспыхнуло, отвечая на его прикосновение, несмотря на все внутренние противоречия. Мир вокруг нас сузился до этого объятия, до этого поцелуя. Время остановилось, растворившись в этом вихре чувств. Мои слёзы смешались с его вкусом, и я не знала, плачу ли я от боли или от какого-то нового, непонятного ощущения, которое он пробудил. Это было безумие. Это было неправильно. Но сейчас, в его объятиях, на этой лестнице, в этом огромном, холодном доме, это было единственное, что имело значение. И в этот момент, когда наши губы всё ещё были сплетены, я чувствовала себя странно защищённой, странно живой. И сломленной. И это было лишь начало.