Затойчи-мой спаситель от одиночества

С кухни тянуло табачным дымом и дешёвым кофе. Сквозь тонкие стены просачивались голоса. — Я просил тебя не трогать мой ноут. Почему ты вечно лезешь, Рома?! Глеб стоял, вжав плечи, прижав кулаки к бокам. Рядом на столе лежала его флешка — расплавленная, как пластиковый кусок боли. — Да чё ты орёшь, мелкий? Я просто хотел глянуть, чё ты там делаешь. Думаешь, ты гений, а? — Рома ухмылялся, прикуривая. — Может, ты ещё песни поёшь, как девка? — Ты стёр ВСЁ. Мои записи. Мой текст. Бит, который я собирал два месяца. Мать вбежала на шум, волосы влажные от душа, в халате, с раздражением в голосе: — Глеб, ты опять начинаешь. Ты как будто специально ищешь повод. Он замер. — Ты серьёзно?.. Он лезет в МОИ вещи. В мой ноут. И ты защищаешь его? — Он просто не знал... Не преувеличивай. — Ага. Не знал. Как и в прошлый раз, когда выбросил мой плеер. И в позапрошлый, когда открыл мои тетради и смеялся над ними. Рома зевнул. — Глебка, иди уже в свою школу, поплачь там. — Я не вернусь. Глеб сказал это тихо. Словно между делом. Но слова прозвенели громче, чем любой крик. Он ушёл в комнату, молча, не хлопая дверью. Сложил в рюкзак всё быстро — тетрадь с текстами, наушники, худи. Осень, в которой ему никто не был рад. Путь до школы был серым. Лужи с отражением неба, лысые деревья. Пальцы зябли, но он не надевал перчатки — хотел чувствовать. Хоть что-то. История — первый урок. В классе пахло влажной тряпкой и старым мелом. Контрольную отменили — вместо неё был опрос. — Голубин. К доске. Он медленно встал. Сердце стучало глухо. — Что ты можешь сказать о революции 1905 года? Он помолчал. Пальцы скользили по краю парты. — Что-то... было. Забастовки. Кровавое воскресенье. — Этого недостаточно. Садись. Два. Смех с задней парты. Кто-то шепнул “поэт недоучка”. Он не посмотрел. После школы он не шёл домой. Он свернул за угол, к старому гаражу. За ним — автобусная остановка. Он ждал. Из-за угла, в наушниках, с потёртым рюкзаком, появился Артём. Сигарета в пальцах, прядь волос прилипла к щеке. Он поднял глаза, встретил взгляд Глеба. Они не говорили пару секунд. Только дыхание, паром в воздухе. — Ты выглядишь так, будто тебя выкинули. — Так и есть. Артём сделал пару шагов, затушил сигарету о бетон, достал из кармана мятую пачку “Космоса” и протянул одну Глебу. — Пошли. У меня тихо. — Точно можно?.. — Ты в своём уме, Голубин? Я тебя звал ещё месяц назад. Не бойся. Там — Наталья. Она тебя не сожрёт. Они молча сели в автобус. За стеклом — грязные фонари, листья по асфальту. В салоне пахло чужими куртками и унынием. Глеб смотрел в окно, а Тёма то и дело бросал на него короткие взгляды. Без слов, но с чем-то важным внутри. Дом Артёма был тёплым. Высокие потолки, мягкий свет. Уют, которого у Глеба никогда не было. На кухне пахло корицей и вареньем. Наталья встретила их спокойно. Она выглядела усталой, но не раздражённой. — Ты Глеб? Артём говорил о тебе. Заходи. Не стесняйся. Надеюсь, ты любишь чай. — Люблю. Спасибо. Соня, младшая сестра, мелькнула в коридоре в пижаме с мишками. Бросила взгляд на Глеба, но ничего не сказала. Он почувствовал себя частью чего-то чужого. Но это чужое не отталкивало — оно обволакивало. После ужина они поднялись в комнату Артёма. Стены увешаны афишами, углы загромождены аппаратурой. Пол — в старом ковре. Лежали на полу, по очереди пуская дым в потолок. — Что ты теперь? Вернёшься домой? — спросил Артём, глядя в потолок. — Не знаю. Пока нет. Я не могу снова туда. — Ну и не надо. У меня найдётся угол. Пока хочешь. Главное — не будь мёртвым. Мне живые нужнее. Глеб молчал, но внутри что-то щёлкнуло. Как будто что-то забилось. — Спасибо. Правда. Даже не знаю, чем отплатить. — Не плати. Они молчали. Было тихо. За окном — ветер и ночная осень. И впервые за долгое время Глеб чувствовал, что его не только слышат — его сохраняют. Они лежали в комнате Артёма. Темноволосый сидел на кресле у стола, щёлкал мышкой, перебирая сэмплы. В наушниках у него гремел полузадушенный бит — грязный, вязкий, как воздух после дождя. Глеб сидел на кровати, ссутулившись. На нём всё ещё была школьная форма, и он казался как будто потерянным в пространстве. Смотрел в пол. — …И всё, я, типа, просто стою перед этой доской, и понимаю, что у меня в голове только строчка из Кровостока. “У нас была революция, теперь у нас нет революции.” И как бы... ну вот, вот и история. Артём усмехнулся, не отвлекаясь от экрана: — Ты, конечно, поэт. Но пока больше как нытьё на петле ревербера. — Спасибо, очень поддержал. Я вообще-то сегодня дом покинул навсегда. — Ага, и теперь живёшь у меня и жалуешься. Он бросил взгляд через плечо, потянулся к ящику, вытащил серую растянутую футболку и старые шорты. — На. Переоденься. Не будешь же в этом спать как налоговый инспектор. Глеб снял рубашку, натянул футболку. Она оказалась широкой, с запахом табака и порошка, местами выцветшая. — В ней кто умер? — Только я в восьмом классе. Но потом воскрес. Они рассмеялись. Лёгкий, почти странный смех, будто что-то отпустило. Когда они легли — Артём на матрас, Глеб на кровать, — свет они выключили, но говорить не перестали. — Слушай, — начал Глеб, — ты когда-нибудь думал, почему в микроволновке всё нагревается неравномерно? — Потому что бог справедлив. Пирожок — холодный, язык — обожжён. — Или вот: кто решил, что тетрадка должна быть в линейку? Почему не в точки? Или спираль? — Потому что спираль — это уже агония, — хмыкнул Артём. — Тетрадка должна отражать твою душевную стабильность. А твоя, кстати, уже в зигзаг. — А у тебя в форме волны, — фыркнул Глеб. Они снова засмеялись. Тихо. В темноте. А потом долго молчали, каждый в своих мыслях. — Ты знаешь, — вдруг сказал Артём, — это, может, и странно, но у тебя голос как будто всегда звучит как будто ты... ищешь выход. Глеб не ответил сразу. Только через минуту. — Может, потому что я правда ищу. Пауза. Потом Артём потянулся рукой, кинул на Глеба подушку. — Спи. Ищи во сне. — А ты? — Я пока бит добью. — Тогда сделай его, чтобы там был выход. Хотя бы в припеве. — Договорились. И в этой тишине, между странными фразами и сбитым битом, стало так легко, как будто ночь тоже устала злиться.