Затойчи-мой спаситель от одиночества

— Ты понимаешь, он опять лезет в мою жизнь! Он же ничего не делает, он просто… — голос матери срывался, как всегда. Глеб уставился в телефон, пальцы дрожали. — Ты даже не попрощался! Ушёл как вор! Я с ума схожу, Глеб! Он стоял у окна, босиком на холодном полу. Сердце било под рёбра, как кулак по двери. Ответил тихо, глядя куда-то мимо себя: — Я просто устал. — Это твой дом! А этот ссаный Тёма… Тут он уже отключился. Глухо. Резко. Как будто выключил не только телефон, но и всё, что висело на плечах с детства. Экран потемнел, он поставил его на беззвучный и кинул на подоконник. Глубокий вдох. Пахло сигаретами с улицы и мясом из кухни. Он провёл ладонью по лицу. Было глухо внутри. Не больно. Не обидно. Просто — как будто ничего и нет. Только свист ветра за стеклом и чужой дом, в котором вдруг стало немного теплее, чем в родном. Наталья стояла у плиты. Свет в кухне тёплый, мягкий. Соня крутилась рядом, трепала кота за ухо и что-то шептала ему, будто тот всё понимает. — Доброе утро, Глеб, — без наигранности. Натурально, будто он здесь живёт уже месяц. — Я яичницу сделала, хочешь? Или кашу? — Яичницу, — хрипло ответил он, сев за стол. Она наливала чай, ловко, по-хозяйски, волосы убраны в небрежный пучок, глаза тёплые, но цепкие. — Я видела, как ты ночью вышел покурить. С Тёмой, — сказала она, не оборачиваясь. — Всё хорошо? Он пожал плечами. — Лучше, чем дома. — Знаю. Просто… не бойся говорить. У нас здесь не судят, ясно? Он кивнул, не поднимая глаз. Рядом хлопнула дверь, Артём влетел с замятыми волосами, в футболке с надписью «Lil Ugly Mane» и шортами, как будто его выдернули из другого измерения. — Тёма, ты выглядишь как батя из 90-х. — Соня прыснула со смеху. — Батя из 90-х — это мой следующий трек, — фыркнул он, садясь рядом. ---- — Погнали, — сказал Тёма, когда они стояли у школы. — А если нас поймают? — Мы же не идём воровать нефть. Просто не хотим слушать, как Светлана Игоревна десятый раз говорит про Петра Первого. Она меня пугает, я тебе серьёзно говорю. У неё взгляд, как у человека, который пережарил жизнь. Заброшка встретила тишиной. Они зашли внутрь через боковую дверь, как будто это был их штаб. Стены с облупившейся краской, старые стулья, бутылки на полу. Артём вытащил баллончики. — Ты будешь истерить, я буду рисовать. Это наш симбиоз. — Спасибо, что напомнил, что я истеричка. — У нас каждый должен быть на своём месте, брат, — сказал Тёма и начал выводить кривые, острые буквы. Что-то между «душа» и «дно». Глеб нарисовал смайл с прищуренными глазами. Они курили под «ZillaKami», дикий, визжащий голос бил по ушам, кровь стучала в висках. Потом включился «Bones» — бит медленно тонул в воздухе, как бы растворяя всё внутри. — Я хочу сделать что-то похожее, — вдруг сказал Тёма. — Не такой трэш, но с настроением. — Про грусть и грязь? — Про тебя. Они засмеялись, но внутри что-то кольнуло. Как будто слова попали точно в сердце. — Блин, я реально нытьё. — Да ты золото. Просто в пакете из фольги от сигарет. Из темноты вышел бомж. Борода, тёмная кофта, глаза как две пуговицы. Он начал что-то кричать, махая руками. — Тикаем! — взвизгнул Тёма, подхватывая баллончик и схватив руку блондина уносясь вперёд. — Бля… — Глеб полетел за ним, едва не споткнувшись об трубу. Они вылетели на улицу, захлёбываясь в смехе. — Я чуть не обоссался! — кричал Тёма. — У него было лицо, как у моей училки по физике! — Он мог нас убить… битой из бутылок! — продолжал Глеб, держась за живот. ---- Дома было тихо. Наталья с Соней ушли. — Мы остались одни. — Ага,–звук урчания живота издался в тишине напоминая что последний приём пищи был ещё ранним утром– жрать хочется... На кухне Артём пытался жарить что-то вроде курицы. Глеб говорил не переставая: о том, как училка однажды упала со стула, как однажды он случайно сел на кошку, и как в детстве хотел стать актёром, но играл только «дерево» в спектакле. — Ты жжёшь, брат. — Артём мешал лук. — Я тут готовлю, а ты рассказываешь, как страдал. — Каждый должен быть на своём месте, — передразнил Глеб. Ужин был кривой, пригоревший, но самый вкусный за последние дни. Позже они пошли гулять. Курили молча, потом болтали. Глеб впервые говорил без страха. Без фильтра. — А ты знал, что я ненавижу своё имя? — Почему? — Звучит как будто я бухгалтер. «Глеб Петрович подал документы». Блёв. Тёма заржал. — А я в детстве хотел быть пчелой. — Что? — Ну вот так. Мне казалось — пчёлка живёт по кайфу. Летает, ест сладкое, все её боятся. — Глубоко. — А ты теперь — мой мизинец. Маленький, болезненный и без него всё не то. Глеб усмехнулся на странное сравнение парня. Они шли, пока город не начал засыпать. В их головах был белый шум, внутри — будто пустело, но приятно. Глеб смотрел на окна домов и думал: «А может, и не так уж я сломан». Он вдохнул дым, посмотрел на Тёму. — Знаешь, я никогда не думал, что буду вот так — просто стоять с кем-то и не хотеть домой. — Это не ты не хочешь домой. Это ты нашёл место, где нормально. Они возвращались медленно. Глеб шёл чуть сзади, ноги будто налились свинцом — не от усталости, от какой-то мягкой тяжести, которая накрывает, когда впервые в жизни чувствуешь себя на месте. Тёма жевал жвачку, руки в карманах, смотрел на трещины асфальта. Над ними небо — мутное, цвета разбавленного молока, вдалеке гудели поезда. — Ну и чего ты теперь будешь делать? — спросил Глеб. — В смысле? — Ну… с этой музыкой. С собой. С бомжами, которые нас теперь ищут. Тёма фыркнул. — Буду писать. Думаю, скоро запишу. Есть один бит от «Ramires», хочется сделать что-то не про злость. Про… всё это. Он махнул рукой в сторону улицы, себя, Глеба. — Про нас? — тихо. — Не знаю. Про жизнь, которая не убила. Пока. Они зашли в пустой дом. Было темно, только слабый свет из окна — фонари вырисовывали тени по полу. С кухни пахло специями и чем-то ещё — остатками вечера. Тишина обволакивала, как плед, которого всегда не хватало. Глеб сел на кровать, опёрся спиной на стену. Артём присел рядом, закинул руки за голову, уставился в потолок. — Ты всегда такой? — вдруг спросил Глеб. — Какой? — Ну, вроде отбитый, но не боишься ни хрена. А внутри всё, как под музыку от «Freddie Dredd» — темно, рвано. — А ты всегда такой? — Какой? — Будто тебя душили молча всё детство, а ты теперь учишься дышать заново. Глеб рассмеялся, почти беззвучно. — Пиздец ты поэт. — Я поэт, если меня кто-то слушает. Они замолчали. Мимо прошёл поезд — глухой ритм, как пульс земли. Где-то внизу залаяла собака. Тёма протянул руку и толкнул Глеба плечом. — Давай без соплей. Я знаю, тебе тут не просто. Мне тоже. Но, может, из нас и выйдет что-то. Или кто-то. — Кто-то — это уже дохуя. — Тогда давай хотя бы станем теми, кого бы хотели обнять в детстве. Глеб повернул голову. Посмотрел на него долго. Без фраз. Без пафоса. Просто — с каким-то новым чувством внутри. — Звучит, как хорошее начало. Он лёг, зарывшись в плед. Артём выключил свет. В темноте было не страшно. Только ровное дыхание рядом и ощущение, что жизнь, может быть, не такая и мразь.