Затойчи-мой спаситель от одиночества

В квартире было тихо. Та тишина, которая обычно предшествует буре: ни шагов, ни шорохов, только за окном ветер слегка качал шторы на кухне. Глеб проснулся первым. Он не был уверен, сколько времени. Телефон валялся где-то под подушкой, но вставать не хотелось. Он просто лежал и слушал, как где-то на кухне закипает чайник, как кто-то что-то роняет — вероятно, посуду. Глеб подумал, что это Соня, но потом вспомнил, что ей всего восемь. Значит, Наталья. Он встал, накинул толстовку, вышел. На кухне Артём сидел, уставившись в чашку. Он был в той же чёрной футболке, волосы спутаны, глаза чуть покрасневшие. На столе стояла чашка с остывшим чаем, рядом — пепельница с одним бычком. Наталья стояла у мойки, спиной к нему. — Ты, может, хоть сейчас скажешь, где шлялся? — голос был без крика. Скорее, уставший. Сломанный. Артём молчал. Глеб застыл у двери. — Ты знаешь, я понимаю, что не мама тебе. Но ты хотя бы веди себя так, будто уважаешь мой труд. Я ведь пытаюсь. Дом держу, с отцом твоим всё… — Ты не обязана. — Артём даже не смотрел. — Никто тебя не просил. — Не просил… — Наталья обернулась, глаза чуть блестели. — Может, ты не просил, но ты ребёнок, Тёма. Ты даже не видишь, как тонешь. Ты сам себя гробишь, а я… я просто хотела помочь. Просто быть рядом. Артём поднёс чашку к губам, но не сделал ни глотка. — Поздно. Я уже научился быть один. И в этом моя суперспособность — справляться без всех. Даже когда не хочу. Он поднялся, взял куртку, бросил взгляд на Глеба: — Пошли. И ушёл, не закрыв за собой дверь. Они шли молча. Дворы, серые, как в старых фильмах. Артём курил вторую сигарету подряд, а Глеб просто шёл рядом. Он не знал, что сказать. Не знал, как быть полезным. Но ему хотелось остаться. — Ты когда-нибудь чувствовал, что твоя жизнь не твоя? — вдруг спросил Артём. — Что всё, что ты делаешь, ты делаешь из-за кого-то другого? — Я… наверное, да. Постоянно. Мне кажется, я всё время под чьим-то взглядом. Как будто кто-то оценивает каждое моё слово, каждый жест. Артём посмотрел на него. Долго. Внимательно. — У тебя это в глазах. Постоянно будто извиняешься. — Я… просто не хочу быть неудобным. — А я хочу. И будь со мной, если не боишься. Сегодня вечером — на вписку. Там будет странно. Но ты мне нужен. Глеб кивнул. Сердце стучало неуверенно, как будто оно не привыкло, чтобы его кто-то звал. Днем они зависали у Артёма. Он почти не разговаривал. Только иногда включал музыку — то старые биты Oxxxymiron с "Восточного Моря", то сломанные лупы от Kunteynir. Всё было медленным, вязким, как вата в голове. Глеб смотрел, как Артём листает какие-то старые тетради, вырывает листы. Иногда рвёт. Иногда бережно складывает. Было странно — в этом молчании было больше напряжения, чем в словах. Они съели по пачке роллов, молча, запивая дешёвой колой. Солнце садилось, как будто неохотно, прячась за панельками. — Хочешь, я покажу тебе свою старую комнату? — внезапно сказал Артём. — До Наташи. Они поднялись на чердак. Комната была маленькая, захламлённая, пахла пылью и металлом. На стенах — обрывки плакатов, какие-то старые кассеты, несколько книг без обложек. — Я тут спал на полу, знаешь? Просто потому что матрас сдох. Отец тогда говорил: "Стань мужиком, не ной". А я лежал и думал — быть мужиком, это что, значит не хотеть, чтобы тебя обнимали? Он сел на пол, прислонившись к стене. Глеб медленно присел рядом. — Ты мне не обязан ничего говорить, — тихо сказал Глеб. — Но если захочешь — я не уйду. Артём повернулся. Их взгляды пересеклись — не в романтическом киношном смысле. А в реальном — где много недосказанности, боли и тишины. Но уже в этом был первый шаг. — Пошли к моему знакомому, — сказал Артём спустя минуту. — Мне нужно отвлечься. И я хочу, чтобы ты был рядом, когда это случится. Квартира, в которую они пришли, пахла чужими носками, табаком и сладким ароматом какого-то дешёвого рома. Дверь открыл парень с выбеленными волосами и в тонкой майке, которая больше напоминала марлю. — Ты же Артём с Чапаевской? — хмыкнул он. — Проходи. И это с тобой? Он кивнул на Глеба. Артём не ответил. Только прошёл мимо, зацепив плечом дверной косяк, будто хотел оставить на нём след. Внутри было душно. Человек семь, может восемь — кто-то уже спал лицом в подушку, кто-то смеялся над тиктоком с каким-то скейтером. Глеб сразу почувствовал себя чужим. Но Артём взял его за руку — на долю секунды, почти незаметно — и этого хватило. — Пей. — Артём протянул ему пластиковый стакан. Внутри плескалась жидкость, напоминавшая вино, но с запахом ментола и резкой химии. Глеб сделал глоток. Лёгкая горечь, потом сладость, потом туман. Музыка была странной. Где-то на фоне играл трек с дрожащими битами, не слишком громкий, но вязкий. Без слов. Сэмплы то ли со старой плёнки, то ли записанные на диктофон. Похоже на Loqiemean, но медленнее, как будто кто-то замедлил BPM нарочно. Артём уселся на полу, закинув ноги на чьё-то одеяло. Рядом с ним — косяк. Тот, белёсый парень, вертел его между пальцами, затем протянул Артёму. — Держи. Угощай друга. Артём затянулся, потом, почти с улыбкой, передал косяк Глебу. Его пальцы слегка коснулись ладони. Глеб взял, осторожно, как будто это было нечто большее, чем просто свернутая бумага с травой. Первый вдох — и будто мир слегка покосился. Всё вокруг стало мягким, как в тёплой воде. Шум стал приятным. Тела — лёгкими. Глеб усмехнулся, даже не осознав, что уже улыбается. — Как ты? — спросил Артём, глядя на него, щурясь от дыма. — Как будто у меня впервые есть возможность дышать. Настояще… Глеб оборвал себя. Слишком откровенно. Слишком честно. Но Артём не отводил глаз. — Ты мне нравишься, — сказал Глеб. Голос у него чуть дрожал. — Я не знаю, как правильно, но я чувствую, что с тобой… легче. Я не пытаюсь быть кем-то. Я просто — я. Артём посмотрел на него долго. Словно пытался запомнить каждую черту. В глазах не было усмешки, только тишина и внутренний шорох. Он наклонился. Медленно. Как будто спрашивал разрешения. И Глеб не отстранился. Поцелуй был не чёткий, не резкий, не тот, который показывают в фильмах. Он был смазанный, тёплый, слегка неуверенный с обеих сторон. Вкус алкоголя, мята от косяка, кожа, дыхание. Язык Артёма скользнул медленно, почти лениво, и Глеб вздохнул так, будто с него сняли старую броню. И тогда Артём вдруг взял его за руку. Быстро поднялся. — Пошли. — Куда? — Просто пошли. Мне хочется быть с тобой. Не здесь. Они выбежали, не попрощавшись. Дверь захлопнулась за спиной, и они оказались в прохладной ночи. Улица была пуста. Только ветер играл с обрывком пакета. Артём и Глеб шли по центру дороги, обнявшись, как будто весь мир был сжат до этих пяти метров между фонарями. Они целовались. Иногда резко, с жадностью, иногда тихо, как будто боялись спугнуть что-то хрупкое. Глеб смеялся — звонко, открыто, показывая два клыка, чуть выбивавшиеся вперёд. И Артём смотрел на эту улыбку с таким видом, будто в первый раз в жизни увидел что-то по-настоящему красивое. — У тебя улыбка, как у кого-то из старых комиксов. Ты знаешь? — шепнул Артём. — Такая, как у героев, которых вечно спасают. — Я не герой. — Ты — мой. Они бродили минут сорок, прежде чем услышали окрик. — Стоять. Документы есть? Два милиционера. Один молодой, второй старше, с уставшим лицом. Всё — как в фильме. Их повели в отделение, оформили. Глеб почти не говорил. Он не чувствовал страха — только вину перед теми, кто, возможно, волновался. Телефонный звонок был коротким. Через полчаса в отдел ворвалась Татьяна— в халате, с трясущимися руками и мокрыми глазами. — Глеб… — выдохнула она. — Ты хоть понимаешь, что я… что я думала, что с тобой что-то случилось! Когда её взгляд упал на Артёма — она напряглась. Готова была сорваться. Но Глеб шагнул вперёд. — Он не виноват. Он помог мне. Женщина молчала. Потом, сжав губы, кивнула и только сказала: — Поехали домой. Они вернулись около четырёх. Глеб почти сразу упал на кровать. Артём лёг рядом, не спрашивая. Глеб повернулся к нему, ещё улыбаясь. Тихо. Устало, но счастливо. — Ты всё ещё держишь меня за руку? — Да. И не отпущу. Они уснули, обнявшись. Под утро, сквозь сон, Глеб почувствовал, как Артём коснулся губами его виска. — Ты мне нужен, — сказал он.