Чего бы Иисус никогда не сделал

Орфей привел его в гостиную, находящуюся почему - то в полуподвальном помещении. Напротив старого красивого камина стоял небольшой диван, а перед ним - совсем маленький столик. Вот и вся роскошь. - Будь добр, разожги огонь, спички на камине. А я пока кое-что принесу. - Орфей скрылся в темноте помещения и где-то сбоку раздались тихие щелчки - кажется, у хозяина даже здесь имелись свои секреты. Нортон послушно чиркнул спичкой, и уже через минуту пространство согревал и освещал потрескивающий огонь. А потом подошёл и Орфей. - Мне хотелось чем -нибудь скрасить эти ужасные ночи. - Писатель поставил на столик два винных бокала и, вопреки всем правилам, бутылку коньяка, а потом устало опустился на диван. - В самом деле? Почему же ужасные? - Нортон устроился рядом, и, не спрашивая, открыл коньяк, разлив им обоим почти до краёв. - Мучает бессонница. - Орфей в который раз потёр глаза и нахмурился - мне не хотелось бы казаться размазней, тем более в такой компании, но я уже не выдерживаю. Мне нужен был небольшой перерыв. - Вот как. - Нортон не знал, что говорить, и потому молча протянул писателю напиток. Тот факт, что они вообще сидели рядом и всё ещё ни разу не перешли на оскорбление, уже был для него удивителен. Они сидели в абсолютной тишине и пили. Чувство времени у Нортона пропало уже после первого бокала, а после второго он вообще не имел в голове ни одной мысли. Рядом с огнем, в тепле, сытости, на мягком диване и в сопровождении хорошего алкоголя его разморило. - Знаете, я в самом деле думал, что не смогу терпеть вашу компанию дольше 5 минут, но приятно осознать, что я ошибался. - голос в тишине прозвучал неестественно, и будто совсем не здесь. Нортон не сразу понял, что именно сказал писатель и к кому конкретно он обращался, а когда понял и переварил, то задумчиво ответил. - Я о вас так же думал. Мне не впервой недолюбливать таких, как вы. - Это каких же? - насмешливость в тоне заставила старателя вспомнить, с кем он разговаривает, потому он раздражённо повернулся к Орфею. Слова сами собой вырвались из пьяного рта: - Надменных и избалованных. - Вот как. И почему же я такой? - Потому что не знаешь меры. Нортон не сводил с него взгляд, когда Орфей после сказанного медленно поднялся, и так же нарочито неспешно подлил в свой бокал коньяка. Без стеснений присел на край столика и, глядя на Нортона сверху вниз, ответил: - Не всё, что делается, делается из надобности. Мне не чужды скука и любопытство, и у меня есть возможность позволить себе иногда утолять свою исследовательскую потребность. - В самом деле? И что же такого можно сделать из любопытства? - язвительно спросил старатель, с досадой думая о том, что нет, все же не суждено им оставаться наедине и не собачиться. Огонь все так же тихо и спокойно потрескивал в камине, когда писатель после сказанного вылил содержимое бокала на Нортона. Коньяк был везде. Затекал в уши, капал с подбородка, чудом не попав в глаза, впитывался в рубашку и уже успел остаться на лохматых волосах. Только из-за ступора и глубочайшего шока от такой наглости шахтер не прибил Орфея сразу: - ...Ублюдок. - Нортон смотрел на лицо напротив и ему хотелось ножом отсечь дурацкую, прилипшую к губам улыбку и вырезать совершенно искренне радостные глаза. Он действительно попытался это сделать, схватив за грудки писателя и повалив на диван. Руки вцепились в горло, с силой сжав, набатом в голове стучали стыд и гнев, но их перебил смех извне. Тупой, хриплый смех, слишком довольный для происходящего, абсолютно не к месту громкий и настоящий. Эта странная реакция сбивает с толку, кажется неправильной, но Нортон сразу вспоминает, с кем имеет дело. Да он весь неправильный. - Псих - выдыхает в лицо, но руки отпускать не торопиться. Писатель перестает смеяться, расплываясь в улыбке. - Ты тоже. Ты прямо сейчас хотел меня задушить. Может даже продолжаешь хотеть. - Зачем ты это сделал? - рыкнул старатель, с трудом удерживая себя от того, чтобы сдавить орфеево горло ещё сильнее. Писатель уже хрипит, но не перестаёт улыбаться. - Ты ведь сам спросил, что можно сделать из любопытства. Я сделал. Мне было любопытно, как быстро ты захочешь меня прибить. - А ты, похоже, даже не будешь против. - вопреки его положению сердце колотилось так, будто это над ним - Нортоном - сейчас необратимой праведной яростью возвышается кто-то, готовый вот вот его придушить. Он смотрит в чужие бессовестные глаза и не видит там ни капли сомнения или страха. Писатель не сопротивляется, только щёки его становятся краснее с каждой секундой. Воздуха не хватает, естественно, его же душат, но даже так он тихо и хрипло говорит. - Ну давай. Сделай это. Коньяк капает на лицо Орфея. Затекает в маленькие трещинки на губах, остаётся в уголках рта, и он слизывает их, не отрывая взгляда. Смотрит в душу, изучает, будто у этого всего какая - то великая цель, просто Нортон для неё ещё слишком глупый и недалёкий. Как же осточертело, как же всё это достало по самые гланды. - Блять, какой же ты противный. - Почему-то он сам переходит на шёпот, почему-то это все происходит с ними здесь и сейчас, почему-то он всё ещё не задушил Орфея. - Урод. "Урод" не отвечает. Нортон даже не удивляется, когда тонкие цепкие пальцы сгребают его волосы и с силой тянут вниз, лицо к лицу. Не удивляется и тогда, когда искусанные, горячие губы впиваются в его собственные - холодные, но такие же истерзанные вечными нервными тиками, просто продолжает сдавливать чужое горло, но уже с меньшей силой, сам толкается языком в чужой рот, прикрыв глаза, без стеснения забирается под рубашку, царапая выпирающие рёбра - тело под ним пытается изгибаться, видимо, это было менее приятно, чем стать жертвой удушения, но ничего, пусть терпит. Сам виноват, он сам во всем этом виноват. - Как же ты меня затрахал. - разорвав поцелуй, снова выдохнул в лицо Орфею старатель, отпуская его горло и начиная избавляться от писательской одежды: - Когда успел? - съехидничал писатель, не сразу понимая, что Нортон делает - эй, ты уже хочешь чего-то конкретного? - Заткнись, ладно? Пока я тебя реально не убил. Он действительно затыкается. Диван слишком маленький и неудобный, комната слишком душная и тёмная, их жизнь - слишком нелогичная и с самого своего первого дня обречённая - но лучше момента для этого просто не будет. Совокупность всего, что могло пойти не так. Пальцы умело и быстро расстёгивает чужую, а после и свою рубашку, уверенно стягивают с лежащего тела штаны, Нортону ничего не стоит схватить писателя за локоть, рывком перевернуть и вжать лицом в диван, снова сдавив горло. Орфей пытается приподняться, чтобы хотя бы поудобнее устроиться на давным давно просевших пружинах, но шею тут же сдавливают сильнее: - Сука, не смей двигаться. - ухо опаляет жаром, голос у Нортона сам не свой. 50% чистой ярости и ровно столько же неприкрытого желания сделать с писателем всё то нехорошее, что обычно обещают на первых свиданиях самоуверенные жиголо. Отличие в том, что старатель действительно воплотит всё это в реальность. - Как быстро ты из размазни стал грубым, умеешь ведь, когда хочешь. - хрипит, задыхаясь собственной слюной. Ему бы молчать, чтоб не тратить воздух и не травмировать лишний раз горло, но он скорее действительно сдохнет, чем промолчит. Нортон не отвечает, занятый собственной одеждой, но много времени не проходит, и прежде чем в глазах начинает темнеть от нехватки кислорода, Орфей чувствует внутри острую боль. Хрипит, цепляясь руками за спинку дивана, пытается встать, но сверху его прижимает к себе старатель. Слегка ослабляет хватку на шее, одной рукой сдавливает тонкое орфеево запястье, шепчет что-то невнятное на ухо - но уже поздно, воздуха уже не хватало на нормальную мыслительную деятельность. Однако едва он снова получает возможность дышать, как первое, о чем думает - мало. Опять мало, опять недостаточно, хочется больше, нужно сказать об этом. Выдать какую-нибудь гадость, чтобы старатель растёр его по этому дивану. Орфей поворачивает голову, намереваясь вывести Нортона ещё чем-нибудь - но не успевает. Старатель отпускает горло, шершавая ладонь вместо этого ложиться на рот Орфея, ритмичные движения выбивают из него теперь уже полноценные стоны. Писатель мотает головой, пытаясь убрать с лица мешающую руку. Нортон наклоняется ближе, зло шепчет в самое ухо: - Не рыпайся. - и в ту же секунду плечо прошибает боль. Орфей мычит в ладонь, чувствует, как скапливаются в ранках капли крови. Нортон тем временем не может отвести от собственноручно сделанного укуса взгляд. Ощущает неумолимое желание слизать, выпить, сцеловать выступившие на коже гранатовые слёзы, и действительно накрывает губами ярко красное пятно на теле. Орфей расслабляется, обмякает под теплом чужого тела. В голове не было ничего, кроме ярких вспышек удовольствия напополам с приятной болью - в горле, в запястьях, на плечах, всё, чего своими руками коснулся старатель, теперь краснело, саднило и кровоточило. Это казалось таким правильным, и было таким желанным. Перед тем, как кончить, Нортон прижимается лбом к писательскому плечу. Шумно и хрипло дышит, кашель магическим образом не забеспокоил его ни разу, но болезнь никуда не делась - дышать все ещё тяжело, лёгкие всё ещё ощущаются внутри двумя наждачками. Оргазм в этот раз особенно сильный, бьющий прямо по мозгам, и неизвестно, что повлияло на странные ощущения - выпитый алкоголь или спонтанность. Орфей крупно вздрагивает, когда чувствует, как внутри разливается инородное для тела тепло, но никаких мыслей по этому поводу выразить не успевает: Нортон снова хватает его за локоть, принимая вертикальное положение и усаживая его на свои бедра. Снова сдавливает горло, едва ощутимо по сравнению с тем, что было, и неожиданно нежно целует в место укуса, и писателю хочется сказать что-то на этот счёт, пошутить, что мужчина что-то больно быстро расчувствовался, но он снова не успевает. Он вообще ничего не успевает, кажется из них двоих позиции сдаёт именно Орфей. Вместо этого изо рта вырывается ещё один стон, когда Нортон сжимает в ладони его член, быстро двигает рукой и продолжает целовать. Спину, плечи, шею, это кажется таким странным и неправильным после всего, что сейчас происходило. Слишком непривычным, но Орфей не жалуется. Его всё ещё всё устраивало. Перед тем, как излиться в шахтерскую руку, он замирает, задерживает дыхание, боясь пошевелиться ,чтобы не испортить момент. Наконец расслабляется, наваливается на широкую грудь, довольно потягиваясь. Нортон уже отпустил его шею и теперь просто позволил наглому писателю поудобнее на нём устроится. Руку, запачканную в чужом семени, демонстративно вытирает о спинку дивана, и Орфей недовольно цыкает, но ничего не говорит. Потом, все потом. Долго, однако, тишина не продолжается: - Может слезешь с меня? - А тебя что-то не устраивает? - нетрудно догадаться, что Орфею просто не хотелось шевелиться, даже насмешка в голосе не дотягивала до нужной язвительной концентрации. - Тц. Помойся. - звучит как оскорбление, но на деле Нортон все сильнее ощущал, настолько они оба липкие. - мне бы тоже не помешало. Уже после всех процедур, когда старатель брезгливо натянул на грязное тело относительно чистую одежду, когда добрался до ванной комнаты, когда они поочерёдно оттёрлись от всей грязи, которую оставили в этом странном орфеевом подвале, когда под самое утро писатель всё-таки отыскал Нортона, дымящего в оранжерее невесть какую сигарету подряд, Орфей наконец почувствовал, что доволен. Он неспешно присел на скамейку рядом со старателем, закинув ногу на ногу, и молча вырвал у того сигарету из рук, чтобы самому крепко затянутся. Слишком горько, но ничего, не менее расслабляюще: - Наглец. - устало выплёвывает Нортон, но попыток вернуть сигарету не предпринимает. - Моя наглость тебе по вкусу, и не отрицай этого. Иначе мы бы тут не сидели. - голос расслабленный и до безобразия довольный, будто это не из него полночи выдалбливали дух. Нортон и это подмечает, морщась и потирая глаза. - Ты больной. - выносит вердикт, слишком поздно замечая, как близко Орфей сидит и как внимательно на него смотрит. - тебе всё это нравилось, блять, ты всё это специально затеял! - постепенно переходя на крик, Нортон возмущённо оборачивается, но гнев застревает в горле. Писатель больше не улыбается. Лицо спокойное, будто выточенное из мрамора, но глаза такие же изучающие. Блядские темные глаза, которые снова обвели его вокруг пальца. Нортон не выдерживает этого взгляда. Отворачивается, проглатывает недовольство, скрещивает руки на груди и слышит, как сбоку раздается ровный голос: - Тебе тоже нравилось. Может ты и прав, может я действительно больной, но ты ещё больнее. Недокуренная сигарета падает на землю. Нортон не успевает понять, что делает, осознавая реальность вокруг только когда он уже сжимает шею, сплошь и рядом покрытую следами его рук. Дежавю. - Ну вот, о чем я и говорил. - улыбается как тогда, только в этот раз неестественно широко. Нортон думает, что сходит с ума. Нет. На сегодня с них хватит. - Как же я тебя ненавижу. - еле слышно шепчет в обнаглевшее лицо, и тянет обратно, наверх, не давая приложиться головой о чугунные перила. Орфей быстро приходит в себя ,поправляет жилет, одергивает вниз рубашку. Прилагает все усилия к тому, чтобы скрыть, как трясутся руки. - Взаимно, мистер Кэмпбелл. Нортон остаётся один. Рассвет потихоньку заползает даже в самые темные уголки поместья, а он за всю ночь так ни разу и не сомкнул глаз. Шарит по карманам - у него осталась всего одна сигарета. Дым от неё был горький, как тоска, как вся его бесконечно долгая жизнь. И все равно он за неё цепляется.