Чёрная роза империи

Ибрагим стоял перед повелителем, почтительно наклонив голову. — Мой повелитель… — тихо начал он, голос его звучал мягче обычного. — Да ниспошлёт Аллах вам, Махидевран Султан, вашим детям — шехзаде Мустафе и Разие Султан — долгие годы жизни. Пусть Он избавит вас от всяких бед. Несколько минут назад он сообщил Сулейману тяжёлую весть: Баш-кадуни Махидевран Султан потеряла ребёнка этой ночью. Сулейман долго молчал. Его взгляд был неподвижным, словно застывшим где-то далеко, за пределами комнаты. — Спасибо, Ибрагим, — произнёс Сулейман наконец. Его голос звучал ровно, но Ибрагим уловил в нём напряжение. — Мне нужно повидать Махидевран. — Повелитель… может быть, мы перенесём совет? — предложил он.— Созовём его позже. — Нет. — Его голос стал твёрдым, как клинок. — Сегодняшний совет нельзя отменять. То, что будет решено сегодня, изменит ход истории. Определит судьбу Османской империи. Он повернулся, и в его взгляде появился огонь решимости. — Очень скоро и наши друзья, и наши враги увидят, кто мы. А мы увидим — кто они: друзья… или враги. Сулейман быстрым шагом направился к выходу. Ибрагим, низко поклонившись, молча последовал за ним. --- Сулейман тихо вошёл в покои Махидевран. В комнате стояла вязкая, тяжёлая тишина — та, что бывает после долгих слёз. На огромной постели, среди смятых подушек, лежала она. Лицо бескровное, пустое, словно опустошённое до самого дна. Глаза смотрели в одну точку, не моргая; дыхание едва уловимо шевелило грудь. Она выглядела так, будто вся её сила ушла вместе с утраченным ребёнком. Увидев повелителя, служанки, стоявшие у изножья кровати, поклонились и, не смея поднять взгляд, поспешно вышли, оставив повелителя наедине с его женщиной. Сулейман медленно подошёл к кровати и осторожно сел рядом. — Махидевран… — тихо произнёс он. Она вздрогнула, словно от боли, и судорожно начала подниматься. В глазах засияли слёзы, одна за другой скатываясь по щекам. — Повелитель, я… я… — начала она прерывающимся голосом, но Сулейман поднял руку и мягко коснулся её губ большим пальцем, останавливая. — Тсс… — прошептал он. — Не говори ничего. Он вынул платок и начал осторожно стирать её слёзы, так нежно, будто касался крыльев бабочки. — Не плачь, — его голос был тихим. — Утри слёзы, Махидевран. Она послушно взяла платок, но руки её дрожали, а слёзы не прекращались. Любая попытка сдержаться разбивалась о новый приступ боли. Сулейман провёл ладонью по её холодной щеке. — Ты ещё подаришь мне детей… — сказал он, и в его глазах на мгновение тоже мелькнула тень боли, которой он не позволил проявиться. Она встретилась с ним взглядом — в её глазах не было ни злости, ни жалоб, только бездонная, опустошающая печаль. Он на секунду отвёл взгляд, будто пряча собственную рану, и продолжил: — Видно… не судьба. На всё воля Аллаха. Он попытался улыбнуться — утешающе, мягко, но улыбка вышла слабой. — Позже к Махидевран пришла Хатидже Султан. Она тихо села рядом, положила ладонь ей на плечо и стала осторожно гладить, пытаясь утешить. Махидевран снова лежала неподвижно, глядя в одну точку, словно всё происходящее вокруг больше не касалось её. — Хватит горевать, — мягко сказала Хатидже. — Посмотри, какие у тебя дети: наследник шехзаде Мустафа и прекрасная Разие Султан. Подумай о них. Ты молода, красива, слава Аллаху, здоровье у тебя в порядке… Махидевран медленно покачала головой. — Я не могу… — тихо сказала она, и голос её дрогнул. — Это выше моих сил. Я так хотела этого ребёнка… Он был так нужен. Я так долго не могла забеременеть… Смогу ли я ещё?.. Слеза скатилась по её щеке. Хатидже, видя состояние Махидевран и слыша её слова, тоже не смогла сдержать слёз. В этот момент в дверях раздался стук, и в покои вошла Валиде Султан. Служанки, стоявшие по правую сторону от Хатидже и Махидевран, тут же поклонились. Махидевран попыталась приподняться. — Валиде Султан… — произнесла она. Валиде жестом приказала ей не вставать. — Не вставай, береги силы, — сказала она. — Мне очень жаль. — Простите… — тихо ответила Махидевран. — Хатидже, — обратилась Валиде к дочери. Хатидже подняла взгляд. — Иди к моим внукам — Разие и Мустафе. Побудь с ними, погуляйте. Я останусь здесь. Хатидже мельком посмотрела на Махидевран, затем встала и вместе со служанками вышла, оставив Валиде и Махидевран наедине. Валиде прошла дальше по покоям, затем резко развернулась и пристально посмотрела на Махидевран. — Ты должна стыдиться того, что сделала. Махидевран вздрогнула и подняла испуганный взгляд. Она интуитивно сразу поняла: Валиде Султан всё знает. — Как ты могла ввязаться в ссору с наложницей?! — на повышенном тоне произнесла Валиде, ходя по комнате. — Слава Аллаху, никто не видел этого позора! Махидевран сжалась, словно от ударов. — Ты — супруга падишаха, мать наследника престола! — Валиде обвела рукой покои. — Это дворец Топкапы. Даже последний невежда не позволил бы себе такого. — Я была в отчаянии… — начала оправдываться Махидевран. — Я шла в покои султана, чтобы сообщить о потере нашего малыша, разделить свою боль с повелителем… и она шла мне навстречу… — И что с того? — холодно перебила Валиде. — Нужно было пройти мимо. Даже не заговаривать с ней. — Я так и сделала… — поспешно сказала Махидевран. — Но она прокричала мне такое… я не смогла себя сдержать… — Что именно она сказала? — требовательно спросила Валиде Султан, остановившись и посмотрев прямо на неё. — Она сказала, что сошлёт нас всех из этого дворца… — начала Махидевран. — Что вышлет и вас, и меня, и моих детей… что этот дворец будет её, а мы окажемся взаперти в Старом дворце… — Хватит, — резко оборвала её Валиде. Она некоторое время молча смотрела на Махидевран, словно взвешивая каждое слово. — Мой сын не должен об этом знать, — сказала она твёрдо. Махидевран опустила голову. Страх и стыд переплелись в ней, добавляя тяжесть к и без того невыносимой боли. — — Эта крепость такая высокая… — восхищённо сказала Разие. — Отсюда видно всё! Давайте всегда сюда приходить. Они с Мустафой находились в башни и с живым любопытством наблюдали за тем, что происходило внизу, во дворе. Хатидже Султан, Валиде Султан и Гюльфем Хатун улыбнулись её словам. Хатидже ласково погладила Разие по голове, а Валиде положила руку на макушку Мустафы. — Всегда не получится, — мягко ответила Хатидже. — Сюда поднимаются только в особые дни. Внизу раздался громкий голос: — Мы идём на священную войну! Один из янычар поднял высокий меч а неподалёку стоял Ибрагим, беседуя с Лала Касым-пашой. — Наши мечи заржавели! — Четыре года не было похода! — Да здравствует султан Сулейман! — Да здравствует султан Сулейман! Янычары выкрикивали, вскидывая мечи вверх, и их голоса сливались в грозный, воодушевлённый хор. — Смотрите, они вынули мечи! — возбуждённо сказал Мустафа. — Где мой меч? Я тоже хочу! — Посмотрите туда, — сказала Валиде, указывая рукой. — Видите те бунчуки? Мустафа вытянулся на носках. — Это бунчук нашего папы! — Он такой красивый… — тихо добавила Разие. — Когда бунчуки выносят во двор, — пояснила Валиде, — это значит, что падишах принял решение. Будет поход. Начинается война. Мустафа загорелся. — Я тоже пойду на войну! — заявил он. — С отцом и с Ибрагимом! — Сначала тебе нужно вырасти, — серьёзно и почти наставнически сказала Разие, — и очень хорошо научиться владеть настоящим мечом. Мустафа закатил глаза, но промолчал. Хатидже тем временем наблюдала за Ибрагимом. В какой-то момент он повернул голову в их сторону. Мустафа и Разие радостно замахали ему руками. Ибрагим склонил голову в почтительном поклоне и снова вернулся к разговору, но всё же то и дело бросал взгляд вверх — туда, где стояла Хатидже. Она это заметила и едва заметно улыбнулась. — Хатидже Султан, Разие и Мустафа шли по садовой аллее навстречу султану. — Дорогу! — громко крикнул стражник. Увидев отца, Разие и Мустафа сразу отпустили руки Хатидже и, не сдерживая радости, побежали вперёд. — Папа! — крикнули они в унисон. — Мои дорогие… — Сулейман улыбнулся, наклонился и поднял детей на руки. Ибрагим почтительно отступил в сторону и склонил голову перед Хатидже. — Я тоже пойду на войну! — заявил Мустафа, едва оказавшись в отцовских руках. — О нет, — мягко усмехнулся Сулейман. — Если ты уйдёшь, кто же будет следить за дворцом? Кто позаботится о вашей маме и о Разие? — А обо мне заботиться не нужно! — возмутилась Разие. — Я и сама обо всём могу позаботиться. А вот от Мустафы одни проблемы! Признайся, папа, ты не берёшь его в поход, потому что и там он будет создавать одни проблемы! Она лукаво улыбнулась, хотя прекрасно знала, что это не так. Сулейман, Хатидже и Ибрагим не сдержали улыбок, забавляясь. Мустафа возмущённо засопел, уже открыл рот, чтобы ответить, но Разие тут же перебила его: — И вообще, мама грустит и плачет видимо из-за того, что ты уходишь на войну, — добавила она уже серьёзнее. Улыбки на лицах Сулеймана и Ибрагима погасли. Сулейман тяжело вздохнул. — Пойдёмте, — сказал он тихо. — Поговорим с вами, как со взрослыми… раз вы себя уже такими считаете. Он пошёл дальше, неся детей на руках. Хатидже подошла к Ибрагиму, и они остались позади, молча наблюдая за султаном и детьми. Сулейман остановился у мраморной скамьи под раскидистым платаном, сел и усадил Разие и Мустафу по обе стороны от себя. Некоторое время он молчал, подбирая слова. — Ваш братик… — наконец сказал он мягко. — Он не придёт. Его не будет. Поэтому мама грустит — Разие и Мустафа молча смотрели на отца, не до конца понимая смысл его слов. — Он обиделся, что вы не хотели его, — продолжил Сулейман. — И передумал приходить. Мустафа опустил глаза, его плечи поникли. Разие же вспыхнула: — Я вообще-то не была против! — возмутилась она. — Это всё Мустафа кричал, что не хочет брата! А я так не думала! Тогда почему он ушёл? Почему не пришёл хотя бы ради меня, тебя и мамы? Сулейман посмотрел на дочь с нежной грустью, провёл ладонью по её волосам. — Иногда, моя умная Разие, — сказал он тихо, — в мире есть вещи, которые не зависят от наших желаний. Аллах сам решает, кому и когда приходить в этот мир. На самом деле это не потому, что вы были плохими или сказали что-то не так. Просто такова воля судьбы. Он притянул детей ближе к себе. — Ничего страшного… — добавил Сулейман с тёплой улыбкой. — Мой Мустафа и моя Разие стоят для меня целого мира. За вас я отдам всё. Он поцеловал каждого по очереди в щёку. Мустафа тихо прижался к его плечу. Разие вздохнула, но в её глазах уже было меньше боли — больше понимания и тепла. — На улице была ночь, Махидевран металась по покоям, не находя себе места. Шаги её были быстрыми, нервными — от окна к двери, от двери к столу. Мысли путались, сердце билось тяжело. Она боялась даже представить, что будет, если эта бесстыжая рабыня осмелится рассказать султану о случившемся. А если не просто расскажет — а приукрасит, как она это умеет? Конечно, приукрасит. Выставит себя жертвой, невинной овечкой, а её — клеветницей и жестокой женщиной. От одной этой мысли у Махидевран сжимались пальцы. В дверь постучали. — Войдите, — резко сказала она, остановившись. В покои вошла Гюльшах и, почтительно склонив голову, остановилась у входа. — Я жду тебя, — с раздражением произнесла Махидевран. — Где ты ходишь? — Разие Султан и шехзаде Мустафа поздно уснули, госпожа, — ответила Гюльшах. Махидевран кивнула, но тут же снова нахмурилась. — Иди и узнай, как там эта рабыня, — сказала она напряжённо. — Пришла ли она в себя. Что с ней. Мне нужно знать всё. Я сейчас взорвусь от любопытства… я вся на нервах. — Слушаюсь, госпожа, — поспешно ответила Гюльшах, поклонилась и вышла. Дверь закрылась, и Махидевран снова осталась одна. Она на мгновение остановилась, глубоко вздохнула, но покоя это не принесло. И снова шаги — тревожные, беспокойные — зазвучали по покоям, отражая страх, злость и ожидание, которое терзало её изнутри. — Не постучав и не дожидаясь, когда слуги откроют двери, Сулейман самолично распахнул их и вошёл в покои матери. Валиде Султан сидела на низком диване у окна, опершись на подушки и перебирая чётки в пальцах. Услышав резкий звук открывшейся двери, она подняла голову и сразу поняла по выражению лица сына — случилось нечто серьёзное. Одним коротким жестом Валиде приказала служанкам выйти. Те молча поклонились и поспешно покинули покои, оставив мать и сына наедине. — Валиде, — глухо произнёс Сулейман. — Здравствуй, сын мой, — ответила она, вставая. — Рада тебя видеть. Что произошло? — Не думаю, что есть повод для радости, — сдержанно сказал он. — И вы прекрасно знаете, что случилось. Валиде пристально посмотрела на него. — Я не знаю, — медленно сказала она. — Объясни мне. Ты о походе? — В поход мы скоро отправимся, — ответил Сулейман. — Подготовка идёт, проблем нет. Я пришёл из-за поступка Махидевран. Она — главная проблема. Он сделал паузу, словно давая словам вес. — Завтра её уже не будет во дворце. Она уедет одна в Старый дворец. Мустафа останется со мной. И, несмотря на обычаи, Разие тоже. Я не хочу, чтобы она впитывала такую же жестокость. Больше не желаю, чтобы Махидевран жила в моём дворце. Ей здесь не место. Я даже видеть её не могу. Валиде резко выпрямилась. — Ты не можешь так поступить, сынок! — воскликнула она. — Ты что, лишился рассудка? Махидевран — твоя супруга, мать твоего наследника! Это небывалый стыд для нашей империи. Это противоречит нашим законам, традициям, устоям! — Именно согласно нашим законам, — твёрдо ответил Сулейман, — за то, что она сделала, её следовало бы казнить. Я этого не сделал. Но её присутствие рядом со мной, в моей жизни, невозможно. Она будет наказана. И это решение окончательное. Он посмотрел на мать тяжёлым, непреклонным взглядом. — Прошу, Валиде, запомните это. Не дожидаясь ответа, Сулейман развернулся и вышел. Валиде Султан осталась одна. Чётки замерли в её руках. Она медленно опустилась обратно на диван, погружённая в размышления и потрясённая тем, чего совсем не ожидала услышать от собственного сына. — Махидевран, уже облачённая в ночное убранство, сидела на краю постели, сжимая в руке платок. Она плакала беззвучно, лишь плечи время от времени вздрагивали, а слёзы одна за другой скатывались по щекам. Когда Мустафа и Разие вошли к ней перед сном, увидев мать в таком состоянии, они сразу же подбежали к ней. Но Махидевран, погружённая в своё горе, сидела, отвернувшись, и даже не заметила их появления. Дети осторожно подошли ближе и обняли её. Махидевран вздрогнула от неожиданности, но уже в следующее мгновение крепко прижала их к себе. Слёзы не переставали течь из её глаз, платок давно промок, но она не пыталась их сдержать. Мустафа и Разие понимали: мать плачет из-за их братика, который так и не появился на свет. Уже тогда они хотели дать ей понять, что они рядом, что она не одна. Они ещё не знали, что причина её состояния куда глубже и страшнее. Не только потеря ребёнка терзала Махидевран. Перед её глазами вновь и вновь вставал образ Сулеймана — его холодный взгляд, его слова, сказанные с такой яростью, будто сердце его было ослеплено гневом. Он пришёл к ней, узнав о том, что она сделала с русской рабыней, и сказал, что больше не желает её видеть. Вспоминая это, Махидевран ощущала, как боль накрывает её с новой силой. Слёзы потекли ещё сильнее, а объятия детей стали для неё единственной опорой в этот долгий и тягостный вечер. — — Сколько дней уже эта наложница находится в его покоях… — горько произнесла Махидевран, сидя в покоях Валиде Султан. Голос её дрожал. — Он ухаживает за ней, Валиде… Как мне сейчас тяжело, как больно… Валиде Султан сидела на диване, возвышаясь над ней, и смотрела холодно, почти отстранённо. — Радуйся, что ты всё ещё в этом дворце, — твёрдо сказала она. — Благодари Аллаха за это и молчи. Мой сын сказал, что не желает тебя здесь видеть. От этих слов лицо Махидевран исказилось ещё сильнее, словно её ударили. Боль отразилась в глазах, дыхание сбилось. — Время пройдёт, — продолжила Валиде уже более сдержанно. — Его гнев утихнет. Подожди. Ты даже не представляешь, от какой беды я тебя уберегла. Поэтому не смей больше жаловаться. Займись детьми, уделяй время молитвам, твори добро и… терпи. — Она околдовала Сулеймана, — глухо произнесла Махидевран, словно не слыша наставлений. Она смотрела в одну точку. Валиде вздрогнула и устало закатила глаза. — Она — змея, Валиде, я знаю, — Махидевран резко подняла на неё взгляд, в котором вспыхнула ярость. — Если её не раздавить, если не остановить сейчас, она навредит нам всем… — добавила она уже тише, почти с отчаянием. — Хватит, Махидевран, не серди меня, — резко оборвала её Валиде, отмахнувшись рукой. — Иди и занимайся своими детьми. Ты слишком поглощена собой и совсем забыла о них. Не пренебрегай своим материнским долгом — это твоя главная обязанность. Махидевран ничего не ответила. Она лишь опустила голову, вытирая слёзы, которые всё продолжали и продолжали стекать по её щекам. — В глубине покоев, освещённых золотистым светом очага и мерцанием высоких свечей, сидел султан Сулейман. Его фигура, облачённая в тёмные, богатые одежды, казалась неподвижной, но в этой неподвижности чувствовалось напряжение. На резном столе перед ним лежала древняя карта, испещрённая арабской вязью и следами времени. Погружённый в свои мысли, султан медленно вращал на пальце массивный золотой перстень с крупным чёрным камнем. Внезапно в его сознании всплыл образ детей — маленького шехзаде и прекрасной юной султанши. Они сидели на фоне зелёного луга, склонившись над игрой. — Вот это наше поле, — прозвучал в памяти голос Разие, а Мустафа внимательно наблюдал за каждым движением. Сулейман, не отрывая взгляда от карты, словно продолжая ту детскую игру, провёл пальцем по пергаменту. — А это моё поле… — тихо произнёс он. В этот момент дверь в покои бесшумно открылась. Вошёл Ибрагим, вырывая повелителя из размышлений. Он почтительно поклонился и, выпрямившись, замер в ожидании приказа. — Ибрагим, мы готовы двинуться в путь? — спросил Сулейман, поднимая взгляд. — Да, мой повелитель. Почти готовы, — ответил Ибрагим уверенно. В глазах султана вспыхнуло предвкушение, смешанное с нетерпением. — Из Арсенала пришли вести, — продолжил Ибрагим. — Вашу двойную пушку отлили. Она ждёт, чтобы вы её увидели. — Хорошо. Пойдём немедленно, — коротко сказал Сулейман. Ибрагим снова склонился, готовясь следовать за ним, но султан удержал его взглядом, вновь возвращаясь мыслями к походу и его тайной стратегии. — Сейчас вокруг слишком много шпионов, — произнёс он. — Время похода пришло, но они не знают, где мы ударим. — Они ничего не узнают, — уверенно ответил Ибрагим. — Со дня на день начнётся поход. Тогда-то они и поймут, что к чему. Султан удовлетворённо кивнул и снова перевёл свой взгляд к карте. Взяв две горсти синих, полупрозрачных камней — словно символические войска, — он осторожно разложил их в двух разных точках. — Итак, мы поставим шатры в двух местах и установим бунчуки, — сказал он. — На Востоке шатёр будет в Юскюдаре… — А на Западе — на равнине Давуд-паша. Восток и Запад. Он поднял взгляд на Ибрагима. В его глазах вспыхнул огонь уверенности и стратегического торжества. — Они будут поражены. Султан, твёрдо веря в свой замысел, поднялся и покинул покои, сопровождаемый Ибрагимом. Великий поход был близок — и должен был обрушиться на врага с той стороны, откуда его не ждали. — Покои были освещены лишь мягким, трепетным пламенем свечей и уютным жаром небольшого камина. Тяжёлые, узорчатые ткани, обрамлявшие окна и ложе, словно впитывали каждый звук, делая пространство особенно тихим, интимным и уединённым. Хатидже Султан сидела на подушках у низкого столика, склонившись над вышивкой. Тонкие пальцы ловко управлялись с пяльцами, выводя золотой нитью сложный узор на белоснежной материи. Лицо её, обрамлённое искусно уложенными тёмно-каштановыми локонами, было задумчивым — в нём читалась тень тихой мечтательной отрешённости. Тихий скрип дверей нарушил покой. В покои вошла Валиде Султан — величественная, непреклонная. Чёрное платье подчёркивало её высокий статус, а корона, поблёскивающая в свете свечей, внушала уважение и трепет. Она подошла ближе к дочери. — Хатидже, красавица моя… Ты такая задумчивая, всё время грустишь, — сказала Валиде мягко. — Что-то случилось? Хатидже подняла голову, но её взгляд тут же опустился обратно к вышивке. — Ничего, Валиде, — тихо ответила она. Валиде подошла ближе и села на край мягкого дивана рядом с дочерью. Тонкое золотое колье на её шее мерцало в полумраке. — Хатидже, сядь рядом со мной, — произнесла она. — Мы так давно не разговаривали по-настоящему… Все эти волнения в гареме. Хатидже отложила пяльцы, медленно поднялась и пересела к матери. Валиде взяла руки дочери в свои, сжав их чуть крепче, чем обычно. — В юном возрасте тебя постигло несчастье, — продолжила она тихо. — Ты стала вдовой. Ты с достоинством вынесла траур... Она смотрела прямо в глаза дочери, стараясь быть услышанной. — Но теперь пришло время подумать о собственном счастье. Ты молода, ты красива. Твоя жизнь не должна пройти здесь, у моих ног, с пяльцами в руках, Хатидже. В голосе Валиде звучала искренняя материнская забота. — Я хочу любить своих внуков, — добавила она мягче. — И видеть тебя счастливой, дочь моя. Хатидже опустила глаза, слабо улыбнулась и осторожно высвободила руки. — Я обещала Мустафе и Разие почитать сказку перед сном, — сказала она тихо. — Они ждут меня. Простите, Валиде. Её слова были вежливы, покорны — и вместе с тем ясно уводили разговор в сторону. Валиде понимающе кивнула, позволяя ей встать. — Иди, — сказала она. — Шехзаде и госпожа тебя ждут. Но подумай над тем, что я сказала. Хатидже поднялась, поклонилась матери и поспешно вышла из покоев. Навстречу ей шла хмурая Дайе Хатун, поклонившись Хатидже, она вошла в покои Валиде Султан, и дверь за ней тихо закрылась. — Мрак опочил на дворцовых покоях. Лишь свечи, расставленные повсюду, отбрасывали трепещущие блики на изразцы стен, расписанные синим и белым узором, и на бархатное убранство диванов. Тени медленно скользили по комнате, будто разделяя её с живыми. На алых диванах, среди этой немой роскоши, сидели шехзаде Мустафа и Разие Султан. Тёмная шёлковая рубашка обволакивала хрупкую фигуру Мустафы, а Разие была облачена в розовое, лёгкое платье для сна. Их лица — серьёзные, непривычно взрослые — были обращены вверх, ладони сложены в молитвенном жесте. Рядом с ними сидела их мать — Махидевран Султан. В золотистом, богато шитом платье, печаль истощила её взгляд. Она избегала смотреть на детей, словно боялась, что её боль отразится в их глазах. Тишину комнаты нарушили чистые, но надломленные детские голоса — в них звучала тяжесть недетского чувства вины. — Аллах, прости нас… Мы не захотели брата, — прошептал Мустафа, и голос его дрогнул. — Братик на нас обиделся и ушёл, — тихо сказала Разие. — Пусть он придёт… Махидевран вздрогнула и поднесла руку к губам, чтобы сдержать всхлип. Их семейная трагедия — утрата — тяжёлым камнем легла не только на её сердце, но и на плечи этих маленьких детей. — Он ведь был такой маленький… — продолжил Мустафа, и материнское сердце болезненно сжалось от их искреннего сострадания. — Пусть наша мама не плачет, — добавила Разие. — Пусть наш братик придёт. Я обещаю… мы будем его очень любить. Эти слова, полные раскаяния и чистой, детской любви, лишь усилили слёзы Махидевран. Она закрыла глаза, позволив им скатиться по щекам. — Пусть наш папа нас любит… Пусть мама не грустит… Аллах, услышь нас, Всевышний… — тихо произнёс Мустафа. Махидевран на мгновение прижала ладонь к лицу, собирая волю. Когда она заговорила, её голос был глубоким, усталым, но нежным: — Милые мои… вы не хотите спать? — Мы уже ложимся, — сказала Разие и добавила почти шёпотом: — И ты ложись с нами. Султанша смахнула последние слёзы и наклонилась к детям. — Идите сюда, — сказала она, и в её голосе звучала бесконечная материнская любовь. Мустафа и Разие поднялись, подошли и прижались к ней. Махидевран обняла их крепко, словно боялась потерять, вдыхая их детский запах. В этом объятии она искала не только утешение для себя, но и защиту для них — маленькой госпожи и маленького наследника, уже вынужденных нести на себе бремя утрат. Она поцеловала каждого в лоб и тихо сказала: — Давайте ляжем вместе. Под мерцание свечей их тени слились в одну — хрупкую, но живую, полную боли и любви. — 18 мая 1521 года Султан Сулейман, облачённый в великолепный бирюзово-чёрный кафтан, вошёл в покои и остановился перед своей матерью — Валиде Султан. В комнате также находились женщины династии и его дети. Он почтительно поцеловал её руку и поднёс её ко лбу. Валиде — величественная и сильная — смотрела на сына с материнской любовью и скрытой тревогой, прячущейся за спокойствием её черт. Она произнесла слова благословения: — Да будет священным твой поход. Да хранит тебя Аллах. — Когда я выйду из дворца, — ответил Сулейман, — я собственноручно заложу первый камень мечети в честь моего покойного отца. Затем вознесу молитву… и только после этого отправлюсь в путь. Его голос был твёрд, но в нём на мгновение промелькнула тень долга и мысли о смерти. Он понизил голос, словно обращаясь не столько к матери, сколько к самому себе: — Но… можно уйти и не вернуться, Валиде. Валиде ответила ему лишь взглядом — глубоким и понимающим, в котором читалась вся тяжесть этого пути. Сулейман, словно стряхнув с себя мрачные мысли, добавил уже решительнее: — Но сперва мы заложим первый камень. Он подошёл к Хатидже. Она молча поцеловала его руку, не находя слов. Затем Сулейман направился к детям. Проходя мимо Махидевран, он не взглянул на неё. Подняв Мустафу и Разие на руки, он прижал их к себе. — Дорогие мои… — тихо сказал он. — Папа! — с восторгом воскликнул Мустафа. — И я пойду на войну против неверных! Я порублю их мечом и принесу тебе их отрубленные головы! Будущий наследник говорил с горячностью, достойной воина. Сулейман склонился, нежно целуя сына и дочь, проводя ладонью по их щекам. В его взгляде была гордость — и вместе с тем понимание. — И такие счастливые дни придут, слава Аллаху, — сказал он. — Мустафа, сколько побед мы с тобой ещё одержим… Но для этого ты должен учиться и слушаться своих учителей. — Папа, хватит говорить про учёбу, — нетерпеливо возразил мальчик. Сулейман улыбнулся и повернулся к дочери. — Разие, моя дорогая… — сказал он и легко коснулся её лбом. Разие молча обняла его. И Сулейман понял: в этом объятии было больше слов, чем в тысяче речей. Он крепко прижал к себе и сына, и дочь, затем осторожно поставил их на пол и выпрямился. Пора было идти. — Парад начинается. Нам пора. Он обвёл взглядом присутствующих, в последний раз задержав его на лицах Разие и Мустафы, легко приподняв их подбородки. — Не забывайте молиться, — произнёс он покидая покои и направляясь на парад. Валиде Султан, глядя ему вслед, тихо прошептала молитву — такую, какую могла бы произнести любая мать, провожающая сына на войну: — Аллах, сохрани сына моего… Взгляды женщин были полны тревоги. Лишь Махидевран стояла молча. В её глазах читались боль и страх, но ни одно слово не сорвалось с её губ. — Узорчатая решётка окна башни, отбрасывала строгие геометрические тени на пол, словно превращала угол зала в клетку, сотканную из света и тени. В этом условном заточении стояли Мустафа и Разие. На нём был золотой кафтан, украшенный сложной, мерцающей росписью; на ней — красное платье с тонкой золотой вышивкой. Их детские пальцы, сплетённые в замок, выдавали не смирение, а выученную выдержку — ту, которой династических детей обучают с самых ранних лет. На их плечах лежали руки взрослых: ладонь Хатидже — на плече Разие, и рука матери — на плече Мустафы. Валиде Султан стояла неподвижно. Драгоценные камни в её серьгах и диадеме поглощали и преломляли скудный свет. Там, за пределами этих покоев, сейчас находился её сын — Султан, Падишах. Она знала: от этого похода зависит, будет ли он жить и править… или исчезнет в безмолвии истории. Рядом стояла Хатидже. На ней было платье цвета осеннего леса — глубокого, тёплого, с приглушённым блеском. Диадема напоминала корону из чёрного кружева и серебра. Её губы были сжаты в тонкую, едва заметную линию: Хатидже молилась, не произнося слов. А Махидевран, чуть в стороне, смотрела вслед уходящему повелителю. В её взгляде была тихая, глухая печаль — та, что не требует слёз. Она провожала его в поход молча, понимая: вместе с ним уходит не только султан, но и последняя опора её собственной судьбы.