Чёрная роза империи

В покоях Валиде Султан царило спокойствие. Солнечные лучи пробивались сквозь узорчатые окна, мягко освещая изысканные изразцы на стенах. Валиде Султан и её дочь, Хатидже Султан, вели тихую, неспешную беседу. — Скоро ли вернётся наш Повелитель, Валиде? Есть ли какие-нибудь вести? — с надеждой спросила Хатидже, глядя на мать. — Со дня на день, — ответила Валиде. Голос её звучал уверенно, но в глазах читалась глубокая задумчивость. — Я сегодня почти всю ночь видела его во сне. Будто стоит он на берегу реки со своим конём, опустил руку в воду и вдруг поймал рыбину — огромную. И протянул её мне. Хатидже искренне улыбнулась, её лицо просветлело. — Говорят, рыба — к счастью. Надеюсь, что так и будет. — Ну конечно, — мягко подтвердила Валиде. В этот момент в тяжёлые двери покоев раздался стук. Валиде Султан позволила войти и дала знак служанкам. Те послушно отворили двери, и в покои вошла Махидевран Султан, ведя за руки юного наследника — шехзаде Мустафу — и госпожу Разие Султан. Дети, полные энергии и детской радости, тут же подбежали к бабушке. — А, кого я вижу! — воскликнула Валиде, раскрывая объятия. — Закончились ваши уроки? — Закончились! — ответил Мустафа, почтительно целуя руку Валиде. Разие, не отставая от брата, сделала то же самое и, подняв на бабушку серьёзные глаза, добавила: — Мы старались, бабушка. Учитель сказал, что я сегодня была самой внимательной. — А я начал лучше читать, — тут же вставил Мустафа, гордо глянув на сестру. — Молодцы, — с теплотой сказала Валиде. Мустафа обернулся к тёте, взял Хатидже за руку и начал тянуть: — Хатидже, пойдёмте в сад поиграем! — Именно! — оживлённо подхватила Разие. — Я хочу показать вам цветы, которые распустились сегодня утром. Хатидже, ласково погладив Мустафу по плечу, улыбнулась: — Давайте я вам лучше кое-что на террасе покажу. Смеясь и переговариваясь, они покинули покои, оставив двух женщин наедине. Взгляд Валиде Султан смягчился, когда она смотрела вслед уходящим внукам. — Подрос Мустафа… Будет высоким, как мой сын. А Разие — такой же прекрасной, как ты. Махидевран вежливо кивнула, улыбаясь, но её мысли были далеко. В сердце копилась обида на ту, кто посмела нарушить покой гарема. — Госпожа, вам уже рассказали о том, что делала эта женщина? — осторожно спросила она, имея в виду Хюррем. — Не буду невест… — начала Махидевран, но Валиде Султан её перебила, а затем тяжело вздохнула: — Я слышала. И говорила с ней. Я усмиряла её, как могла, но она ответила мне так, что я до сих пор не могу прийти в себя. — Стоит ли вам, Госпожа, говорить с этой невежественной грубиянкой? — с горечью произнесла Махидевран. — Она только дурные слова и знает. Валиде Султан помолчала несколько секунд. Затем произнесла слова, прозвучавшие как гром среди ясного неба: — Она сказала, что беременна. Мир для Махидевран в одно мгновение рухнул. На лице появился ужас и отрицание. — Нет… — прошептала она, словно лишившись дыхания. — Это ложь. Она врёт… Я не верю… --- На одной из террас дворца замерла Хатидже Султан. Её взгляд, полный тоски и тайных надежд, был устремлён вдаль — туда, где синяя гладь моря сливалась с небом. Рыже-медные волосы были собраны в сложную причёску и украшены тонкой диадемой, а бирюзовое шёлковое платье подчёркивало её хрупкость. Хатидже стояла у резных перил, погружённая в свои мысли. Ветер с моря трепал край её одежды, словно напоминая о разлуке и ожидании. Рядом, в тени колонн, юный шехзаде Мустафа увлечённо сражался с невидимым врагом. В его маленьких руках был деревянный меч, и он с детской серьёзностью отрабатывал удары, представляя себя великим воином. Каждый взмах был точен, каждое движение — полным решимости. Неподалёку, устроившись на мраморной скамье, Разие Султан сидела, склонившись над небольшим ларцом. Она перебирала цветные камешки и бусины, выкладывая из них узоры на холодном камне террасы. Иногда она поглядывала на брата, иногда — на тётю, будто стараясь понять настроение последней. К Хатидже неслышно подошла Гюльфем Хатун. Она сразу заметила, как глубоко госпожа погружена в свои переживания. Гюльфем с лёгкой улыбкой кивнула в сторону детей: — Разие узоры складывает, словно маленькая художница, а с Мустафы искры летят, когда он мечом машет… Хатидже вздрогнула. Слово «меч» болезненно отозвалось в её сердце тревогой за Ибрагима, находящегося в походе. Она резко обернулась к Гюльфем, и в её глазах вспыхнула надежда. — Что? Есть вести? Гюльфем на мгновение растерялась, поняв, что госпожа превратно истолковала её слова. — Шехзаде машет мечом, а Разие камешки перебирает и узоры складывает, госпожа, — поспешно пояснила она. Разочарование тенью легло на лицо султанши. Она тяжело вздохнула и снова отвернулась к морю, стараясь скрыть смущение. — Я о детях говорила, госпожа… — тихо добавила Гюльфем. — Ни единого слова про Ибрагима. — Гюльфем, тише… — резко, но приглушённо сказала Хатидже. — Не дай Аллах, Валиде услышит. Она нервно коснулась резных перил, словно ища в холодном камне опору. Хатидже знала: её чувства к Ибрагиму должны оставаться тайной. Страх перед гневом Валиде Султан заставил её тут же оборвать разговор и вновь принять спокойный, сдержанный облик, подобающий дочери династии. --- В покоях Махидевран-султан застыла тяжёлая, гнетущая тишина. Султанша сидела перед зеркалом, которое держала для неё служанка. Взгляд Махидевран был полон слёз и нескрываемой боли. Гюлшах бережно расчёсывала её тёмные локоны, но госпожа словно не ощущала прикосновений. Мысли её были далеко — там, где главная соперница праздновала очередную победу. — Да покарает её Аллах… Что же мне делать? — прошептала Махидевран, и голос её дрогнул. — Она не уехала… беременна. Она резко повернулась, и лицо её исказилось от ярости и отчаяния. — Чтобы она не выносила этого ребёнка! Гюлшах-хатун, преданная служанка, молча слушала проклятия своей госпожи. Не говоря ни слова, она подошла к низкому столику, на котором стоял золотой поднос с кувшином и маленьким кубком. Ловким, почти незаметным движением Гюлшах достала из-за пазухи небольшой стеклянный флакон с прозрачной жидкостью и капнула несколько капель в кубок. — Чтобы Аллах вовек не исполнил её мечту… — тихо произнесла она. — Если бы… если бы она умерла, мои муки бы закончились, — прошептала Махидевран, и в этих словах было больше усталости, чем злобы. Когда Гюлшах поднесла ей напиток, Махидевран резко отстранилась. — Я не хочу пить! — бросила она. — Что это? — подозрительно спросила, вглядываясь в золотую чашу. — Это врач посоветовала, госпожа, — поспешно ответила Гюлшах. — Сказала, так будет легче на сердце. Всего пару капель, не больше. Больше ни в коем случае нельзя — это опасно, можно сразу умереть. Махидевран замерла, глядя на кубок. — Хорошо… — наконец выдохнула она. — Раз врач советует — выпью. Она взяла кубок и медленным, размеренным глотком осушила его. Горькое лекарство — или яд для её печали — обожгло горло, оставив после себя тяжёлый привкус. Гюлшах поспешно забрала пустой кубок. — Давай я спрячу флакон, — суетливо проговорила Махидевран. — Если Разие или Мустафа найдут её — будет беда. Гюлшах передала ей флакон. Махидевран сжала его в ладони и погрузилась в свои мысли. Во взгляде, устремлённом в пустоту, теперь читалась не только печаль, но и холодная, опасная решимость. Она знала: в этом дворце выживает не тот, кто больше любит, а тот, кто умеет терпеть и наносить ответный удар. В то же время, далеко от султанского дворца, на бескрайнем зелёном лугу, залитом мягким солнечным светом, кипела совсем иная жизнь. Группа крестьянских детей, не зная забот и тревог большого мира, со смехом носилась по траве. Один мальчишка, споткнувшись, повалил другого, и их весёлая возня казалась самым важным событием на свете. За этой сценой с пригорка наблюдал султан Сулейман, восседая на статном белом коне. Его сопровождали верный Ибрагим и отряд янычар. Повелитель долго смотрел на играющих детей, и в его глазах читалась тихая, грусть. — Счастливцы… — негромко произнёс Сулейман, обращаясь к Ибрагиму. — Им всё равно, что происходит вокруг. Война, неурожай — их это не касается. Лишь бы поиграть. Лошади мерно шагали по лесной тропе. Ибрагим, тонко чувствовавший настроение своего господина, поравнялся с ним. — Вот бы сейчас обнять моих Разие и Мустафу… — продолжал султан, и голос его заметно смягчился. — Вот уже два месяца, как вы не видели шехзаде и госпожу, повелитель, — отозвался Ибрагим. — Разумеется, вы скучаете. — Разие, Мустафа и Хюррем не выходят у меня из головы, — признался Сулейман. — До того тяжело на душе… Он на мгновение замолчал, погружённый в свои мысли, но затем, желая отогнать меланхолию, взглянул на друга и советника с лёгкой усмешкой. — Найди ту, кто тебя утешит, Ибрагим. Одиночество печально. — Главное для меня утешение — быть вашим рабом всегда и всюду, мой повелитель, — смиренно ответил Ибрагим. Сулейман рассмеялся: этот ответ явно не удовлетворил его любопытства. — Разговор в сторону увёл! — заметил он. — Кто же заставляет тебя писать стихи? Кто эта несчастная? Ибрагим лишь загадочно улыбнулся, не спеша раскрывать тайну своего сердца. Всадники продолжили путь, скрываясь среди деревьев, а впереди их ждала дорога — длинная, опасная и полная решений, которые изменят судьбы многих. --- Полумрак покоев Махидевран-султан был пронизан тяжёлым ароматом воска и невысказанной печалью. В центре комнаты, на широком деревянном ложе, укрытые тяжёлым, расшитым покрывалом, мирно спали Мустафа и Разие. Их дыхание было ровным, лица — безмятежными, такими, какими они бывали лишь во сне, в отличие от лица их матери. Махидевран, облачённая в платье цвета глубокого изумруда, сидела на краю постели, не сводя глаз с детей. Её рука замерла в воздухе, словно она боялась разрушить этот хрупкий миг покоя. Внезапный скрип тяжёлых дубовых дверей заставил её вздрогнуть. В комнату, стараясь не шуметь, проскользнула Гюльшах. Она осторожно прикрыла за собой створки, и щелчок замка прозвучал в тишине, словно выстрел. — Ш-ш-ш… осторожно, а то они проснутся, — прошептала Махидевран, поднеся палец к губам. Гюльшах тихо подошла к госпоже. Махидевран медленно повернула голову. Её глаза, обрамлённые тёмными кругами от бессонницы, блестели от едва сдерживаемых слёз. — Что там случилось? — голос султанши звучал глухо, будто надломленный. Гюльшах замялась; на её лице смешались сочувствие и тревога. — Валиде-султан… Хюррем… — она запнулась, подбирая слова. — Ту рабыню чествуют. Шербет раздают по всему гарему. Празднуют так же, как когда-то праздновали в вашу честь. Махидевран горько усмехнулась. Каждое слово Гюльшах вонзалось в её сердце, словно отравленный кинжал. Воспоминания о былом величии и любви султана Сулеймана теперь казались лишь призраками, насмехающимися над её нынешним положением. — Мы на поминках её попразднуем, — отрезала Махидевран, и в её голосе проскользнула пугающая сталь. — Кто знает, что судьба готовит… Она вновь посмотрела на детей. На мгновение её лицо смягчилось, но затем снова стало неподвижным, словно высеченным из камня. — Валиде-султан зовёт вас, — негромко добавила Гюльшах. — Сказать, чтобы я сбавила тон? — с горьким сарказмом спросила Махидевран, взглянув на служанку. — Чтобы я помалкивала в уголочке? А если я умру от горя — значит, такова моя судьба… Она бросила ещё один взгляд на спящих детей — единственные сокровища, ради которых она всё ещё находила в себе силы дышать в этом дворце, превратившемся для неё в золотую клетку. А за стенами дворца Топкапы, на фоне суровых башен и холодного неба, жизнь продолжала свой неумолимый бег, не считаясь с разбитыми сердцами тех, кто жил под его крышей.