Чёрная роза империи

Махидевран стремительно вошла в свои покои, коротким жестом приказав служанкам выйти и оставить её одну. Двери закрылись, и тишина сомкнулась вокруг неё. Шелест тяжёлого шёлкового платья вторил беспокойному ритму её сердца. Она подошла к узорчатому деревянному шкафу, встроенному в стену, украшенную изысканной изникской плиткой. Тонкие пальцы дрожали, когда она отворяла дверцу, будто сама боялась того, что скрывалось за ней. Маленький стеклянный флакон лёг в её ладонь. Махидевран замерла. Прозрачная жидкость едва колыхнулась, поймав отблеск света. В этом крошечном сосуде таилось избавление — или вечный покой. — Это лекарь дала… — эхом всплыли в памяти слова Гюльшах Хатун. — Сказала, придаёт лёгкость. Я накапала несколько капель… Если выпить много — можно умереть. В её глазах, обычно затуманенных печалью, на мгновение вспыхнул опасный огонёк отчаяния. Она смотрела на лекарство, как на яд, как на единственного верного союзника в мире, где любовь султана стала недосягаемой роскошью, а милость — редким гостем. Тяжёлые думы внезапно прервал звонкий детский топот. Двери распахнулись, и в комнату, смеясь, вбежали Разие и Мустафа. Их беззаботная радость ворвалась в мрачную атмосферу покоев, словно солнечный луч, пробившийся в глубокий колодец. Махидевран вздрогнула и мгновенно преобразилась. Она поспешно спрятала флакон, и маска скорби на её лице сменилась мягкой, тёплой улыбкой — той, что предназначалась только им. — Мустафа… Разие… — воскликнула она, опускаясь перед детьми и обнимая их. Она прижала их к себе с такой силой, словно пыталась укрыть от всех бед этого мира — и в то же время сама искала в них спасение. В этом объятии была вся её жизнь: её единственная надежда, её гордость и её самая страшная уязвимость. --- В залитом солнцем дворцовом саду шехзаде Мустафа, одетый в расшитый золотом кафтан, стремительно бежал по гравиевой дорожке. Его лицо сияло восторгом, а звонкий, полный детской гордости голос разносился под кронами деревьев: — Султан Сулейман, хвала тебе! Пусть множатся твои победы! — выкрикивал он, подбрасывая руки к небу. Впереди его ждали три главные женщины в его жизни: Валиде Султан — в строгом чёрном одеянии, величественная и неподвижная, словно сама традиция; Махидевран Султан — в плотной изумрудной накидке, подчёркивающей её статность; и Хатидже Султан, чьё лицо было наполовину скрыто лёгкой светлой вуалью. Все трое смотрели на мальчика с нескрываемым обожанием и радостью. Чуть поодаль, под раскидистым гранатовым деревом, сидела Разие. Она сосредоточенно собирала опавшие цветы в подол своего платья, выбирая самые яркие и целые. Время от времени девочка поднимала голову, следя за бегущим братом, и улыбалась — тихо, по-детски, словно разделяя его радость, но не решаясь нарушить её. Валиде Султан присела перед внуком, раскрывая объятия: — Иди ко мне, обниму тебя, золотой мой! — ласково произнесла она. Мустафа прижался к ней, а затем, подняв на бабушку свои большие, любопытные глаза, спросил: — Мой папа и там стал султаном, да? — Твой отец — султан семи вселенных, — с достоинством ответила Валиде, подтверждая безграничную власть Сулеймана. Мальчик не унимался — его сердце уже было полно янычарских грёз. Он повернулся к Хатидже Султан и с надеждой спросил: — Хатидже, я тоже буду сражаться? Тоже буду брать крепости? Хатидже улыбнулась его пылу и мягко ответила: — Будешь, шехзаде. Мустафа снова сорвался с места и помчался вглубь сада. Хатидже заботливо крикнула ему вслед: — Мустафа, не надо так скакать, вспотеешь! Но мальчик, не останавливаясь и не обращая внимания на слова, вскоре скрылся за живой изгородью. Хатидже, поколебавшись лишь мгновение, поспешила за ним. Валиде Султан проводила их взглядом, а затем перевела его на Разие. Девочка встала и подошла ближе, держа в руках собранные цветы. — А ты всё такая же тихая, — сказала Валиде, внимательно глядя на неё. — Душа у тебя мягкая, как лепестки в твоих руках. Разие склонила голову и протянула бабушке цветы. Валиде приняла их с лучезарной улыбкой, после чего кивнула Махидевран. — Хорошие дети, — произнесла она негромко. — Береги их. Затем Валиде повернулась к Махидевран, и в её взгляде читалось одобрение, смешанное с наставлением: — Умница, Махидевран. Ты проявила зрелость и ум. Не ругайся с Хюррем — тебе это не идёт. Махидевран выслушала её с почтением. Её взгляд был полон благодарности и смирения. — Всё благодаря вам, — мягко ответила она. — Вы наставили меня на правильный путь. Я извлекла уроки, Валиде. Спасибо вам. Валиде слегка кивнула. Женщины медленно пошли по садовой дорожке, ведя тихую беседу, а Разие послушно шагала рядом, крепко прижимая к груди остатки цветов, пока их фигуры не скрылись за густой зеленью сада. --- 19 октября 1521 года Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая купола великого дворца в багряные и золотые тона. Тени удлинялись, словно сам день не хотел покидать эти стены. В покоях фавориток, на мягком диване, сидела Хюррем. Огненные волосы волнами спадали на её плечи, а светлое платье подчёркивало тяжёлый, округлившийся живот. Она бережно, почти благоговейно, поглаживала его ладонями, словно стараясь сквозь тонкую ткань прикоснуться не только к ребёнку, но и к собственной судьбе. — Шехзаде… — прошептала она, и в её голосе переплелись нежность и скрытая сталь. — Сынок мой… Он приехал. Наконец-то. Увидит нас, иншалла. На мгновение лицо Хюррем озарила мечтательная улыбка — тёплая, живая. Но почти сразу по её чертам пробежала тень. Блеск в глазах померк, взгляд застыл, устремившись в пустоту. Страх — вечный спутник женщин этого дворца — вновь напомнил о себе. — А если нет?.. — голос её дрогнул, стал едва слышным. — Если не призовёт в свои покои? Если увидит Разие и Мустафу… увидит её… и всё забудет? Нас забудет? Тревога сдавила грудь, перехватила дыхание. Хюррем резко прижала ладони к вискам и зажмурилась, словно надеясь силой воли изгнать навязчивые мысли. Нет. Она не могла позволить страху взять верх. Не сейчас. Не тогда, когда она так близко. — Нет… нет, — прошептала она, вновь обращаясь к ребёнку, и в её глазах вспыхнул прежний, упрямый огонь. — Нельзя даже думать об этом. Правда ведь? Ты есть. Я есть. И мы обязательно станем частью семьи Султана. Мы войдём в неё по праву. И словно в ответ младенец внутри шевельнулся — резко, отчётливо. Хюррем вздрогнула, а затем неожиданно тихо рассмеялась. В этом смехе было облегчение, вера и безграничная надежда — смех женщины, получившей самый важный знак в своей жизни. — Ну-ну, не дерись, маленький мой, — ласково прошептала она, вновь поглаживая живот. — Успокойся… Ты услышал меня, сынок. Слышишь? Твой отец вернулся. Твой отец — Султан. Он уже здесь. --- Двери покоев распахнулись, и в залу вошёл султан Сулейман. Его фигура в золочёном кафтане излучала привычную силу, но во взгляде, обычно суровом и непроницаемом, на этот раз читалась мягкая усталость человека, вернувшегося домой после долгого пути. Тишину разорвал звонкий, радостный крик: — Папа приехал! Мустафа, забыв обо всяком этикете, сорвался с места и бросился навстречу отцу. Разие же осталась рядом с матерью, крепко сжимая её ладонь и наблюдая за происходящим широко раскрытыми глазами. Сулейман преобразился. На его лице расцвела искренняя, тёплая улыбка. Он подхватил сына на руки, прижимая к себе с неподдельной нежностью. — Мой Мустафа… сынок, — прошептал он, целуя мальчика в щёку. В этот миг он перестал быть повелителем мира, грозным султаном семи вселенных. Он был просто отцом. Опустив Мустафу на пол, Сулейман подошёл к Валиде Султан и с глубоким почтением поцеловал руку матери. Валиде, величественная в своём изумрудном платье, обняла сына и посмотрела на него с гордостью, в которой смешались материнская любовь и гордость. — Любимый сын мой, правитель… добро пожаловать, — произнесла она тихо. Склонившись к его уху, Валиде добавила слова, которые мгновенно изменили невидимый баланс сил в комнате: — Хюррем Хатун ждёт ребёнка. Сулейман лишь слегка улыбнулся. Его взгляд остался спокойным, уверенным. — Я знаю, Валиде. И я счастлив. Брови Валиде едва заметно приподнялись — в жесте лёгкого удивления, смешанного с иронией. — Знаешь? Твои шпионы не дремлют. После этого султан приветствовал сестру. Он ласково коснулся лица Хатидже, призывая её улыбнуться его возвращению. Та ответила ему сдержанной, тёплой улыбкой. И вот оставалась та, чьё сердце в этот миг трескалось на тысячи осколков. Сулейман прошёл мимо Махидевран, не удостоив её даже взглядом, и опустился на корточки перед Разие. Девочка стояла неподвижно. На ней было длинное розовое платье свободного кроя с узкими вертикальными полосами; тонкий пояс мягко подчёркивал талию. — А ты что же, не бежишь ко мне? — мягко спросил Сулейман, заглядывая ей в лицо. Разие на мгновение заколебалась, затем сделала шаг вперёд и неловко присела, как её учили. В её глазах читалось смущение и тихая радость. — Я ждала, когда вы подойдёте сами, повелитель… папа, — тихо добавила она. Сулейман усмехнулся и осторожно притянул её к себе, погладив по волосам. — Какая ты стала серьёзная, — сказал он тепло. — Настоящая султанша. Махидевран Султан стояла неподвижно, словно изваяние. Её лицо, некогда полное жизни, теперь выражало ледяную скорбь и жгучую ревность. Она смотрела на то, как её дети льнут к отцу, и понимала: радость Сулеймана от вести о ребёнке Хюррем — это приговор её собственному оставшимся спокойствию. В её взгляде, устремлённом в пустоту, читалась горечь женщины, чувствующей, как власть и любовь ускользают из её рук, оставляя взамен лишь холодное одиночество в золотой клетке дворца. --- В своих покоях, уже ночью, Махидевран Султан была далека от покоя. Одетая в тяжёлое платье глубокого зелёного цвета, она металась по комнате, словно раненый зверь в клетке. Её лицо, обычно гордое и сдержанное, теперь было искажено мучительной смесью надежды и ужаса. Она остановилась у камина, всматриваясь в танцующее пламя, и зашептала — не столько обращаясь к пустоте, сколько пытаясь убедить саму себя: — Конец этим бедам… Скоро эта змея уйдёт. Мы снова будем счастливы. Мой султан вновь полюбит меня… и никогда не отпустит от себя Мустафу и Разие. Голос её дрожал, слова цеплялись друг за друга. Она прижала ладони к вискам, стараясь унять пульсирующую боль — будто сама мысль о содеянном начала обретать физическую форму. Дверь тихо скрипнула, и в комнату скользнула Гюльшах — теперь уже не просто служанка, а соучастница страшного дела. Лицо её было бледным, напряжённым, лишённым обычной живости. Махидевран резко обернулась, впившись в неё взглядом. — Госпожа… — едва слышно произнесла Гюльшах, подходя ближе. — Ты всё сделала? — голос Махидевран сорвался на шёпот. — Всё, как договаривались. Не беспокойтесь, — ответила та, опуская глаза. — Отравлено… Яд в её тарелке. Эти слова прозвучали, как смертный приговор. В глазах Махидевран на миг вспыхнуло торжество, но оно тут же сменилось холодной, сковывающей тревогой. — Ты уверена? — переспросила она, словно надеясь услышать иное, но зная, что пути назад уже нет. — Да, госпожа. Махидевран вновь схватилась за голову. Боль в висках стала нестерпимой, дыхание сбилось. — Госпожа, вам плохо? — встревоженно спросила Гюльшах, заметив, как лицо её госпожи побледнело. — Голова… — прошептала Махидевран, закрывая глаза. — Не могу терпеть. Перед её внутренним взором проносились образы будущего — зыбкого, хрупкого, купленного ценой чужой жизни. Она хотела верить, что это единственный путь. Что иначе было нельзя. А в это время, всего в нескольких залах отсюда, Хюррем Хатун с лёгкой улыбкой поднесла к губам очередной кусочек лакомства. Сулейман, сидевший рядом, смотрел на неё с теплом и довольством, не ведая, что этот ужин может стать для его любимой последним. Смерть уже сидела с ними за столом — скрытая под сладкими сливками, ароматом специй и притворной безмятежностью дворцовой ночи. --- В покоях царила полутьма, разгоняемая лишь дрожащим пламенем высокой свечи. Золотистый свет скользил по изящным изразцам стен, но был не в силах согреть холодную тревогу, повисшую в воздухе. Мустафа резко проснулся. Его глаза, полные первобытного ужаса, были широко распахнуты, дыхание сбивалось. Махидевран, чьё лицо в тусклом свете казалось изваянием из бледного мрамора, склонилась к нему и бережно прижала ладони к его щекам. — Мы все умерли… — прошептал мальчик, голос его дрожал. — На нас напали неверные… Махидевран притянула сына к себе, зарылась лицом в его тёмные волосы и начала покрывать лоб горячими, торопливыми поцелуями. — Тише, Мустафа, тише… — ласково шептала она. — Это всего лишь сон. Дурной сон. Не бойся… Справа от Мустафы мирно спала Разие, её дыхание было ровным, лицо — безмятежным, словно кошмары ещё не знали дороги к её снам. В этот миг в дверном проёме, скрытый густыми тенями коридора, замер Султан Сулейман. Он стоял неподвижно, наблюдая за сценой тихой семейной близости — такой полной и цельной, что в ней, казалось, не было места для него. Его взгляд был тяжёлым. Он видел любовь матери и страх сына. Видел безмятежный сон дочери. Махидевран, почувствовав присутствие повелителя, продолжала говорить, и её слова звучали, словно целебный бальзам: — Разве мы с твоим отцом можем оставить вас с Разие? Войны нет. Наш правитель вернулся домой живым, с победой. Он — победитель. Она произносила это с такой убеждённостью, будто пыталась убедить не только ребёнка, но и саму себя… и того, кто стоял в тени дверей. Сулейман отвёл глаза, и на миг его лицо исказилось. — Сыночек… — тихо продолжила Махидевран. — Мы одна семья. Я с тобой. Я с вами. Ложись спать. Пусть тебе снится наша семья. Она осторожно уложила Мустафу на подушки, бережно укрыла его расшитым одеялом и продолжала гладить по голове, пока дыхание мальчика не стало ровным и спокойным. В её взгляде, обращённом к спящему сыну, отражались и вся скорбь мира, и вся сила материнской любви. Она знала: за стенами этой комнаты мир жесток и беспощаден, но здесь, в узком круге света от свечи, она была их единственной защитой. Сулейман так и не решился заговорить. Он медленно отступил, бесшумно прикрыв за собой двери, оставив их в тишине и полумраке. --- Глубокая ночь окутала султанский дворец тяжёлым, бархатным саваном. В узких каменных коридорах, где каждый шаг отдавался гулким эхом, лишь неровный свет факелов и мерцание высоких свечей вели безмолвную борьбу с наступившей тьмой. Ибрагим медленно шёл по галерее. Его шаги были тихими, но уверенными. Он нашёл Повелителя у мраморного парапета балкона. Султан Сулейман стоял неподвижно; его мощная фигура в расшитом золотом кафтане казалась застывшим изваянием на фоне ночного неба. — Трудная ночь выдалась, Ибрагим, — голос Сулеймана прозвучал глухо, надтреснуто. — А утро всё не идёт. Он не оборачивался, но Ибрагим ощущал исходящую от него тяжесть усталости и горечи. Султан поднял взгляд — в тёмных глазах отражалось дрожание свечного пламени. — Я хочу увидеть солнце, — продолжал Сулейман, словно обращаясь к самой ночи. — Хочу, чтобы оно выжгло своими лучами всю эту грязь… Ибрагим молчал, почтительно склонив голову. Он понимал, о какой «грязи» говорил государь: раздор в гареме, интриги, скрытые покушения — всё это ядом проникало в сердце правителя. — Солнце взойдёт, мой государь. Скоро, — тихо ответил он, стараясь подобрать слова утешения. Сулейман тяжело вздохнул и наконец посмотрел на своего верного соратника. Его лицо, обрамлённое густой короткой бородой, словно постарело за одну эту ночь. — Я был у Махидевран, — признался он, и в этих словах слышалась внутренняя борьба. — Хотел уличить её… вышвырнуть из дворца… Но не смог. Он отвёл взгляд, и перед его глазами вновь возникли детские лица — его кровь, его надежда. — Когда я вошёл, она обнимала Мустафу, — продолжал Сулейман тише. — Говорила о нас… о семье. О счастливой семье, где есть любовь и уважение. Я не смог, Ибрагим. Когда увидел невинные лица сына и дочери, я просто ушёл. Тайком. Пусть они думают, что мы — семья, что между нами мир. Я не могу ранить Мустафу и Разие. Он замолчал, сжимая руки на холодном мраморе так сильно, что побелели костяшки пальцев. В нём боролись два начала — беспощадная справедливость и слабость отца. Ибрагим внимательно смотрел на него: во взгляде было сочувствие… и тревога. — Я запомню эту ночь, — продолжил Султан, и в его голосе вновь зазвучала сталь. — Я не смогу её забыть. И я никогда не прощу Махидевран. Никогда. — Повелитель… — осторожно произнёс Ибрагим. — Ваша совесть не позволит вам. Эти слова подействовали, как удар хлыста. Сулейман резко повернул голову, и его глаза вспыхнули холодным огнём власти. — Ибрагим, не тревожься о моей совести! — отчеканил он. — Это моя совесть. И только я услышу её голос. Не поучай меня. Воздух мгновенно накалился. Ибрагим замер, осознав, что переступил невидимую черту. В одно мгновение уязвимый отец исчез — перед ним вновь стоял неоспоримый правитель империи. — Кто совершил — должен заплатить, — подвёл Сулейман черту под разговором. Он снова отвернулся к темноте, оставляя Ибрагима в тени своего гнева. Ночь продолжалась, и до рассвета было ещё слишком далеко. --- В тишине дворцовых коридоров, где каждый шорох казался оглушительным, Ибрагим поспешно вошёл в свои покои. Следом за ним, кутаясь в фиолетовую накидку, вошла Махидевран-султан. Её лицо было бледным. Ибрагим плотно закрыл массивные двери. — Не нужно, чтобы Султан знал, что вы здесь, — произнёс он низким, сдержанным голосом. Махидевран горько усмехнулась. В глазах заблестели слёзы, которым она не позволяла пролиться. — Не беспокойся, — отозвалась она. — Султан давно уже на меня не смотрит. Отворачивается… Будто меня нет. Будто мы не делили с ним ложе, будто я не родила ему сына и дочь. Ибрагим пристально посмотрел на неё, словно стараясь заглянуть в самую глубину её мыслей. — Поэтому вы решились на отравление? — спросил он прямо. — Сначала история с кольцом, побои… а теперь — яд. Госпожа, из того блюда мог отведать и сам Султан. Махидевран резко вскинула голову. Голос её задрожал от захлестнувших чувств. — Он пригрел на груди змею! — выдохнула она. — Она отравила его разум, лишила воли! Эта русская рабыня отравит всех нас! — Не говорите так, — прервал её Ибрагим. В его тоне звучало не осуждение, а предостережение. Он сделал шаг ближе. Его взгляд смягчился, но в нём всё ещё горел огонь верности. — Если вы продолжите, я не смогу больше защищать вас, Мустафу и Разие. Для меня вы — семья. Ваша судьба мне небезразлична. Я поклялся: до последнего вздоха буду охранять вас и ваших детей. Махидевран смотрела на него с безысходной болью. — Султан Сулейман отказался от нас… — прошептала она. — Вычеркнул. Как ты сможешь защитить нас, Ибрагим? — Держитесь подальше от этой женщины, — твёрдо ответил он. — Занимайтесь детьми. Мустафу нужно готовить к трону. Разие — вырастить достойной госпожой. Пусть всё ваше внимание будет только им. В этот миг издалека донёсся звонкий, счастливый смех Хюррем. Звук этот, словно острая игла, пронзил тишину покоев. Ибрагим и Махидевран замерли. — Ты слышишь? — прошептала она. Лицо исказилось от боли. — Если бы у меня не было Разие и Мустафы… я бы ни секунды не колебалась — убила бы себя. Она шагнула к Ибрагиму, и голос её сорвался на крик: — Ты говоришь — молчи, не смотри, научись делить любимого! Это значит — уничтожь себя! Растопчи! Как мне жить с этим горем?! Ибрагим опустил взгляд. Слов для утешения не было. Махидевран Султан — бледная от непролитых слёз и вечного страха — и Ибрагим, верный соратник султана, чья фигура в богатом кафтане излучала ледяное спокойствие, стояли друг напротив друга. — Гюльшах… — её голос сорвался на шёпот. — Хоть её пощади. Кроме неё, у меня никого нет. Ибрагим молчал мгновение, глядя на неё тяжёлым, проницательным взглядом. — Отошлите её на время, — произнёс он ровно. — В Эдирне. Или в другой дворец. Махидевран замерла, впитывая его слова. Он подошёл ближе. — Всё пройдёт. И вы снова будете счастливы. С вашими детьми. В её глазах мелькнула искра надежды. Она схватила его за рукав, как утопающий за соломинку. — Помоги, Ибрагим… Не оставляй нас. — Не бойтесь, госпожа, — ответил он твёрдо. — Я поклялся. Но в следующее мгновение смирение на её лице исчезло. Его сменил холодный, опасный блеск. — Избавься от неё, — отчеканила Махидевран. — Или она избавится от нас. От тебя. От меня. От Мустафы… Она сделала паузу, и последнее имя прозвучало как приговор: — …и, быть может, даже от Разие. Ибрагим застыл. Тень тяжёлых раздумий легла на его лицо. Он понимал: это уже не просто женская ревность. На кону стояли жизни — и будущее империи. А в это же время, далеко от этих мрачных слов, в главных покоях дворца Султан Сулейман и Хюррем делили трапезу. Они смеялись, наслаждаясь обществом друг друга, не ведая, что в тишине соседних покоев только что был заключён невидимый пакт — тот, что навсегда изменит ход истории. --- Через некоторое время, в этих же главных покоях, окутанных тяжёлым ароматом благовоний, уже царила тишина. Хюррем Хатун, чьи огненные локоны тяжёлыми волнами спадали на плечи, сидела на краю роскошной постели. Её глаза были устремлены на Султана Сулеймана — неотрывно, с внимательностью. Повелитель стоял перед зеркалом, поправляя расшитый кафтан. Его отражение — суровое. — Ты бросаешь меня одну… — тихий голос Хюррем разрезал тишину, как тонкий клинок. — Уйдёшь… А если я умру? Сулейман обернулся. В его взгляде мелькнула тень снисходительной улыбки — той самой, что бывает у отца, слушающего тревожные слова избалованного, но любимого ребёнка. — Шестилетние Разие и Мустафа и те разумнее тебя, — мягко ответил он, подходя ближе. — Ты здорова, Хюррем. Вокруг тебя полно людей, а ты всё не отпускаешь меня. В душе ты всё ещё дитя. Он нежно коснулся её подбородка, заставляя поднять глаза. В этом жесте уже рождалась глубокая, почти опасная привязанность — та, что медленно связывает судьбы крепче клятв. — Я… или твои дела? — спросила она, и в её голосе смешались надежда и вызов. — Сейчас — дела, — твёрдо, но ласково произнёс Сулейман. — А вечером — ты. Их краткую идиллию прервал резкий стук. Тяжёлые двери распахнулись, и на пороге появился Ибрагим. Его лицо было непроницаемым, как маска. — Посланники прибыли, Повелитель, — отчеканил он, склонив голову в глубоком поклоне. — Иду, Ибрагим, — отозвался Сулейман, не оборачиваясь. Он стремительно покинул покои. Хюррем поспешно набросила на голову лёгкий платок и проводила его до самого порога. Сулейман и его свита вскоре растворились в коридорах гарема, оставив за собой тишину. --- Разие сидела возле окна, поджав под себя ноги. Перед ней лежали цветы, которые она насобирала в саду: несколько ромашек, два мака и веточка зелени. Она раскладывала их аккуратно, стараясь, чтобы лепестки не помялись. Иногда она выглядывала в окно, будто кого-то ждала. — Мама скоро придёт, — сказала она сама себе вполголоса. Разие начала плести венок. Получалось неровно, но она старалась. Один цветок выскользнул из пальцев и упал на пол. Девочка нахмурилась, подняла его и снова положила на место. Дверь тихо открылась. В комнату вошла Махидевран. Она шла медленно и, казалось, не сразу заметила дочь. — Мама, — позвала Разие. Махидевран остановилась и посмотрела на неё. Лицо у неё было усталое, но, увидев девочку, она сразу смягчилась. — Что ты делаешь, Разие? — Венок, — ответила та и поднялась с дивана. — Для тебя. Она подошла ближе и протянула венок. Махидевран взяла его в руки, немного растерянно. — Почему для меня? Разие пожала плечами. — Ты сегодня грустная. Я видела. Махидевран медленно опустилась рядом с дочерью и притянула её к себе. Она не плакала, но глаза у неё были влажные. — Ты слишком внимательная, — тихо сказала она. — А Мустафе я тоже сделаю, — добавила Разие. — Только попозже. Он сейчас с мечом бегает. Махидевран слабо улыбнулась. — Конечно бегает. Разие прижалась к матери и некоторое время молчала, потом вдруг спросила: — Мама, папа сегодня придёт? Махидевран на секунду замерла, но тут же ответила спокойно: — Придёт. — Тогда я ему тоже цветок дам, — серьёзно сказала Разие. Махидевран закрыла глаза и крепче обняла дочь. В этот момент ей хотелось, чтобы эта тишина длилась как можно дольше — без разговоров, без мыслей, без страха за завтрашний день.