Как-то не по-дружески

За всю дорогу в машине звучит только пара слов. Даже Богдан, обычно говорливый, сегодня молчит, расслабленно откинувшись на переднем пассажирском. Я пялюсь в окно, изучая загородные пейзажи со скучными, однотипными полями, похожими на заставку винды. Раздражение переварилось в какую-то апатичную погань внутри. Ощущение, что мне операцию сделали, вырезали аппендикс, например. Но я к нему так привык, что без него внутри как-то странно, хоть и понимаю, что пользы от него не было. Одни проблемы. Путь до города занимает все те же два с лишним часа, на въезде мы попадаем в небольшую пробку, минут на пятнадцать, и едва пересекаем черту города, как я начинаю высматривать остановку, откуда можно будет добраться до дома. — Я сейчас закину домой Бодьку и отвезу тебя, — сообщает Игнат, видимо, разгадавший мои намерения. — Сам доберусь, — бурчу я. — А это не предложение, — бросает хмуробровый и сворачивает с основной дороги на второстепенку. — Тебя же куда-то к Цирку? Киваю, не найдя в себе сил спорить. — Мне в офис надо, так что нам по пути. Богдана мы высаживаем у ряда светлых симпатичных новостроек, и прежде, чем выйти из машины, он ласково целует своего хмурого парня. Внутри меня что-то сжимается с болью, и я поспешно отворачиваюсь, чтобы не смущать парней и не смущаться самому. Игнат бросает на меня взгляд через зеркало заднего вида, вопросительно задрав брови. — Разина, 17, — бросаю я в ответ на этот немой вопрос. Очевидно, у них на пару лимит стоит по количеству произнесенных слов, и Игнат старательно экономит, чтобы его блондинчику больше досталось. А тот — словесный транжира. Прям как Са… Не хочу о нем думать. До моего дома добираемся быстро. Игнат ловко снует по боковым улицам, как заправский таксист, и за двадцать минут привозит меня к серой многоэтажке. — Кофе есть? — спрашивает он, и я ошарашенно киваю. — Угостишь. Вопроса в его словах опять не наблюдается, а я все еще не хочу спорить. Мне, кажется, тоже нужно экономить слова, я слишком потратился сегодня. Только взял не количеством, а качеством. Заходим в квартиру, которая после понтового коттеджа выглядит серой и пыльной, и сразу же иду на кухню, чтобы сделать кофе молчуну Игнату. После такой люксовой доставки до дома послать его нахуй будет как-то невежливо. Парень садится на высокий стул у стойки, ставит на столешницу локти и кладет подбородок на большие пальцы, прикрыв рот сцепленными руками. Чайник ленится и закипает медленно. Обшариваю кухню на предмет чайных ложек до тех пор, пока Игнат, сжалившись, не говорит, что ему без сахара. Порошок насыпаю в кружку на глаз. — Саня твой та еще козлина, — заявляет Игнат, и я чуть не лью кипяток мимо чашки. — Но одного у него не отнять: он тебя любит. В груди поднимается мерзкое чувство. Я с силой грохаю кружку с кофе перед Игнатом и цежу сквозь зубы: — Все знали, да? Про его дебильный план? — Я был против. Но да, знал. Заебись. Как будто то, что план ему не нравился, меня должно утешить. Юу-ху, блять, кто-то был против! — Пей кофе и вали, — бросаю я, желая скорее остаться в одиночестве. — Ты не понял, да? Нахрена он все это делал? — А че, это так сложно понять? Пошутил он, решил мне нервишки потрепать, че. — Не понял, значит, — сам себе кивает Игнат. — Ты в курсе, что он тебя с самого детства любит? — Че за тупые вопросы! Мы же, блять, с малолетства дружим и… — Любит, — перебивает меня Игнат, — не как друга. Сажусь напротив, словно в стуле внезапно образовался магнит, притягивающий мою задницу. — Сперва думал, что это ерунда и пройдет. Потом пытался выяснить, нет ли у тебя того же. Потом злился и пытался себя переделать. Потом смирился и остался просто другом для тебя. И был бы им и дальше, если бы твое одиночество не затянулось. Он Ксюше по пьяни пожаловался, что пока ты один, ты его словно провоцируешь на действия. Надежду даешь, сам того не зная. И Ксюша придумала, как можно проверить, может ли у вас что-то получиться, не вызывая особых подозрений. Тоха согласился с ней, потому что всегда соглашается на любые ее авантюры. Слова Игната кажутся мне какими-то чужими и странными. Вроде и язык знакомый, и значения слов, но связываться в картинку они не хотят. Только короткие вспышки смысла доходят до мозга. Любит. Пожаловался. Надежда. Авантюры. — Если бы ты сразу против был, все бы осталось, как раньше. — Я хотел выручить его по-дружески! — Фархад, давай на чистоту? Многие ли друзья согласились на подобное? Ты знаешь хоть одного такого друга? Знаю. Саня. Саня согласился бы сыграть хоть педика, хоть девчонку, хоть утопленника, если бы я попросил. — Я… а… — И многих ли ты знаешь мужиков, которые будут так тесно дружить? — настаивает Игнат. — Не многих, — уклончиво отвечаю я. — Лично я не знаю никого. Выйди на улицу, спроси обычного мужика, поцелует ли он друга, чтобы тому не перепали пиздюли? Им проще будет опиздюлиться рядом, чем сунуть язык в чужой рот. — Прекращай, — прошу я, не в силах это обсуждать. — Хорошо. Только еще один, последний вопрос. Отвечать вслух на него не надо, я спрошу и уйду. Теперь, когда ты пробовал и с теми, и с другими, ответь себе, только честно, куда тебя тянет больше? Игнат залпом допивает свой кофе, ставит кружку обратно в темную лужицу на стойке и с невозмутимым видом поднимается. — Спасибо за кофе. Он уходит, а я даже не встаю, чтобы его проводить. Потому что вопрос, который он задал, оказывается тяжелым и давит на плечи, заставляя сидеть на месте. Сижу я до тех пор, пока задница не начинает отзываться каменной болью. Затем встаю и отправляюсь в душ, но даже он не помогает смыть с себя мысли и догадки, порожденные вопросом Игната. Я прокручиваю в голове все: начиная от первой встречи с Саней и заканчивая пятничным вечером, когда все изменилось окончательно. Кручу, смотрю под разными углами и умножаю на инфу, полученную сегодня. И все эти пятнадцать лет начинают выглядеть… иначе. И Санины ссоры с Олькой. И его ночевки у меня. И то, как он упирался макушкой мне между лопатками, стискивая тощими ручонками бока. И как мы купались голышом… И как он без спроса приходил в мои сны. Тело словно подбрасывает в воздухе от желания выместить все эти мысли физически: пнуть, ударить, разбить. Неважно что, главное сделать. И именно в этот момент в замке поворачивается ключ. А свой ключ от этой квартиры есть только у двух человек — у моей матери и у Сани. И я уверен, это не мама привезла мне эчпочмаков. Саня входит в квартиру тихо, без привычной суетливости или громкого окрика. В одной руке моя сумка, забытая в доме, в другой — связка ключей. — Я… приехал вещи вернуть, — поясняет Саня очевидное. — И вот это… отдать. Ключи опускаются на захламленную тумбочку в прихожей, а сумку Саня продолжает держать в руках. — Я не жду, что ты щас резко все поймешь и простишь. Но ты должен знать, что все это не было шуткой. Никогда. — Ага. Это было тупой проверкой на пидора. И как, кстати, я прошел? Или не прошел? Какие у тебя были критерии отбора? — О чем ты… — Игнат рассказал. Саня отворачивает башку, глядя куда-то в стену. Губы поджаты, прям как раньше, в детстве, когда ему надо было сдержаться и не разныться, как бабе. — Саня, а без цирка никак? Просто спросить — для тебя слишком сложно? Саня бросает на меня злой взгляд, сумка летит на пол, а его руки сжимаются в кулаки. — А я разве не спрашивал? Ни разу? — с издевкой отвечает он. И до меня доходит, что все Санины шутки были вовсе… не шутки. — Я хотел прекратить сразу, как приехали. Когда сидели в беседке и ели мясо. Я спросил, но… Но я упрямо стоял на своем. Понимаю, что на меня накатывает новая волна гнева, а на Саниной роже уже зреет один синяк, и даже сейчас, когда я очень зол на него и не понимаю, что происходит в моей жизни, я не хочу делать ему больно. — Уходи, — цежу я. — Прочь. Саня дергается, словно я все-таки ударил его, давит из себя грустную улыбку, больше напоминающую судорогу, и разворачивается на выход. — Я все равно тебя люблю, Фар. Я пробовал иначе, и у меня не вышло. — Проваливай! — кричу я, когда желание что-нибудь разрушить становится нестерпимым. Даже когда Олька пришла и поведала, что бросает меня ради лучшей жизни с богатыми и успешными мужиками, мне не было настолько больно. Обидно. Противно. Досадно. Но не больно так, как сейчас. Я все-таки не выдерживаю, и в тонкой стене-перегородке между кухней и коридором появляется небольшая вмятина — след от моего кулака. «Хорошо, что это не Саня», — мелькает в голове, и я, все еще завернутый в полотенце, падаю на диван — в попытке сбежать хотя бы в сон от этого пиздеца.