Как-то не по-дружески

Дни проходят, похожие друг на друга, и к концу недели уже кажется, что никакой поездки и не было. Рука несколько раз замирает над телефоном в желании написать или позвонить Сане, потому что без него в жизни оказывается чертовски пусто. Ни тупых шуток, ни бессмысленных звонков, ни дурацких вопросов. И сразу же появляется столько свободного времени и энергии, что я, как золушка, пидорашу всю квартиру, выкидывая тонну хлама, и даже мою дурацкие окна. Нахожу кучу Саниных вещей: футболки, трусы, зубную щетку, кружку, дурацкую бутылку для воды, надпись на которой вещает, что внутри может быть вино. Вспоминаю, как мы вместе купили ее в супермаркете и Санек радовался, как дитя. Судя по этой кучке, Санек почти жил у меня в последний год… Закончив с уборкой, я падаю на диван и понимаю, что больше не хочу на нем спать. Этот скрип раздражает, выводит из себя. Ощущение, что я такой же скрипучий и старый. Беру телефон и начинаю рыться по сайтам в поисках кровати. И похер, что кровать не покупают, чтобы спать одному. Почему нет? Хочу кровать — куплю кровать. Заказываю себе большую двуспалку с высокой спинкой цвета «серебристая ель». Олька бы возмутилась, потому что вся остальная мебель в квартире цвета темного дерева. А Санек бы поржал. Потому что «серебристая ель» — звучит смешно. Потому что слыша слово «ель» представляешь зеленый цвет. Ну или голубой, если елки понтовые. Заказываю кровать, мысленно отсчитывая, сколько дней придется еще спать на старом скрипучем ужасе. И ощущение, что вместе с новой койкой я себе новую жизнь заказал и, как только мебель придет, все поменяется. Наверное, как-то так же себя чувствуют девки, ебаша каре после расставания — ждут, что все изменится. Спойлер — нихуя не меняется. Всю неделю я волей-неволей вспоминаю Саню. И я спизжу сам себе, если скажу, что вспоминаю я только дружеские моменты из прошлого. При всем моем желании забыть те выходные жаркие сцены ярко всплывают в памяти, рождая голод. Будто я только попробовал маленький кусочек запретного, а до сытости дело не дошло. И это пиздец как пугает. Но звонить или писать ему… Какой в этом смысл, если я все еще не знаю, что ему сказать? Потому что все еще не уверен, как быть. Сделать вид, что ничего не было? Или принять это как факт и попытаться сохранить хоть какие-то остатки дружбы? Или же признать, что это всегда было больше, чем дружба, а теперь… Нахер. Не хочу об этом думать. Проще жить как раньше, ходить на работу, перебиваться булками или что-то изредка готовить. Пить пивко по вечерам и смотреть дурацкие комедии. И стараться не бросать взгляд на сиротливую кучку Саниных вещей на стуле у стены, которую невозможно ни выбросить, ни пристроить в шкаф, ни вернуть владельцу. И эта кучка мозолит мне глаза еще почти две бесконечно долгих и бесконечно скучных недели прежде, чем все меняется. Кровать доставляют с опозданием на два часа в четверг. За умеренную доплату мужики-грузчики соглашаются помочь с диваном, и мы в два приема вытаскиваем рухлядь на помойку. И только закрыв за мужиками дверь, я понимаю, что спать мне сегодня не на чем. Гениальный, сука, план. Такой надежный, словно его придумывал Санек. Без особой надежды порывшись по шкафам, я разумеется, не нахожу ни более-менее толстых одеял для того, чтобы на них поспать, ни какого-нибудь матраса. Потому приходится, вооружившись отверткой и шестигранником, начать вскрывать коробки с деталями будущего ложа, чтобы хотя бы попытаться собрать эту бандуру. К десяти вечера я проклинаю свое желание купить кровать и уже начинаю подумывать о том, чтобы поспать на улице на скрипучем и родном старичке-диване. А в половину одиннадцатого в дверь звонят. Готовясь к тому, что какие-нибудь особо чувствительные соседи пришли покачать права, я распахиваю створку, как обычно, не смотря в глазок. А на пороге стоит Саня. Такой знакомый и родной, что где-то под ребрами сдавливает от желания притянуть его к себе и обнять. Только… Только я все еще не знаю, по-дружески я хочу обнять его или же нет. — Привет, — тихо произносит Саня. — Я мимо пробегал. Увидел диван и… — Кровать, — тупо вырывается у меня. — Собираю. Новую. — Помощь нужна? — Нужна. Санек скидывает обувь и как-то непривычно деликатно входит в квартиру. Руки держит в карманах, словно боится что-то разбить или заляпать. Как школьник в музее, блин. — Я думал, ты переехать решил, — признается Саня тихо. — И потому выкинул диван. — Нахуя мне переезжать? — выпаливаю я, а потом прикусываю язык. Конечно. Я же так уже делал. Сперва свалил из деревни, когда мне показалось, что я чувствую к другу не совсем правильные чувства. А потом из квартиры, которую мы снимали с Олькой. Я тупо сбегаю от перемен. Даже странно, что у меня не возникло желания переехать сейчас. — Не знаю. Наверное, незачем, — пожимает плечами Саня. — Давай дособираем? Мы возимся со сборами почти до полуночи, вкручивая бесконечное количество евроболтов в деревянные пазики. Саня почти ничего не говорит, кроме безликих «передай ту доску» или «дай еще шуруп». Непривычно. Когда конструкция практически готова, я с наслаждением потягиваюсь и, усмехнувшись, спрашиваю: — Угадай, как называется цвет? Саня серьезно осматривает кровать, вытирает из-под челки пот и пожимает плечами: — Какой-нибудь ясень? — Неа. Серебристая ель! Уголки Саниных губ дрожат, и он чуть усмехается, только намеком на привычную улыбку. — Жаль. — Че жаль? — Что не ясень. Умное, говорят, дерево, его можно о чем-нибудь спросить. Саня блуждает взглядом по квартире, чтобы не смотреть на меня, и находит стоящий у стены стул со своими вещами. Хмурится. Поджимает губы. — Хотя в целом и так все ясно. Задержался я, время позднее. Я вещи заберу? Спасибо, что собрал, — кивает Саня и двигается в сторону стула. — Я не знал, куда их сложить, — признаюсь я. — Стул — хороший выбор. Может, еще и пакет дашь? Как-то их тут много накопилось. — А может… Ну, в шкафу место есть, — предлагаю я, сам не до конца понимая, что делаю. Но я точно уверен, что не хочу, чтобы Саня собирал вещи в пакет и уходил. Саня замирает с комком вещей, прижатых к груди. — Если хочешь… — добавляю я. — Хочешь… чтобы я оставил у тебя пару футболок на всякий случай? — уточняет Саня, и я готов поклясться, что в этот момент я слышу, как гулко стучит у меня в груди сердце. Так громко, что его, кажется, должны слышать все до самого первого этажа. — Или можешь привезти еще вещей. Если хочешь. Или… не знаю. Я… — Фар, — устало спрашивает Саня. — Просто скажи да или нет. Смотрю на новую кровать. На матрас, все еще покрытый пленкой. — Как-то тупо спать на двуспальной кровати одному. Такие вещи для двоих берут, да? Саня бросает свои вещи прямо на пыльный и грязный от опилок пол и в два шага подскакивает ко мне. Тянусь к нему навстречу, проскальзывая большим пальцем по острой скуле, а затем утыкаюсь лбом в его лоб и глухо признаюсь: — Как же, блять, я скучал… Саня хватается за мою футболку с отчаяньем утопающего. А затем начинает ржать. Отлипаю от него и пытаюсь понять, что происходит, но до меня быстро доходит, что это не какая-то шутка или прикол. Это нервное. — Блять, какой же ты придурок, — устало выдыхаю я и сгребаю тощее тело в объятия. Саню еще немного потряхивает, и короткие смешки глухо оседают где-то в районе моего плеча. А я снова чувствую это — ощущение, что все правильно. Все на своих местах. — Фар, — отсмеявшись, зовет Саня. — М? — Я больше не буду раскачивать лодку, — обещает он, а после целует. И мне даже не верится, что я целых три недели не мог решить, чего хочу. Потому что сейчас все становится максимально очевидно. Я Саню хочу. Хочу, чтобы он сопел рядом по ночам. Чтобы вечно бесил своими «а давай?..». Чтобы подходил сзади и упирался макушкой между лопатками. Чтобы приносил в мою жизнь пиздец. Чтобы находил в моей квартире то, что я сам не могу найти. Да и не только в квартире, а вообще. Во мне. И плевать, по-дружески это будет или нет.