Когда цветёт ковыль

      Прошедший ночью дождь принёс с собой свежесть и облегчение. Капли росы переливались в лучах утреннего солнца, подобно самоцветам редкой красоты. Степь будто ожила, словно после долгого сна, преобразилась. Ковыль переливался на ветру серебряными нитями, а паутина, натянутая меж его стеблей, превратилась в причудливые кружевные полотна, сплетённые умелыми руками мастерицы. Утренний туман медленно и лениво таял, открывая взору необъятный простор степи.       Чонгук, всю ночь промаявшийся думами, уснул только перед рассветом, когда гроза и ливень ушли, и сейчас спал, не замечая ни громких, зычных голосов воинов, собирающихся в дальнейший путь, ни тихого разговора повелителя и тархана. Альфы обсуждали, что им предстоит сделать по возвращении в столицу. Каган хотел собрать совет, чтобы узнать, что происходило в Итиле в их отсутствие.       — Я подозреваю, что в совете завёлся изменник. Кто-то очень незаметно плетёт интриги, но я уже вижу, какие это имеет последствия, — Тэхён говорил тихо, но твёрдо.       Намджун задумчиво кивнул.       — Большинство членов совета — главы уважаемых родов, повелитель. Немудрено, что каждый мнит себя достойным править Каганатом, — тархан провёл пальцами по эфесу своего ятагана, прикреплённого к поясу. Эта привычка появилась у него ещё в юности; этот жест всегда помогал ему сосредоточиться. — Но нам важно не поднимать шума и не допускать раскола. В противном случае мы только ослабим себя и станем лёгкой мишенью для внешних врагов.       — Твоя правда, Намджун. Открытое противостояние нам ни к чему. Нужно действовать осторожно: провести тайное расследование, собрать доказательства и обличить виновного. Заодно и напомним этим старым лицемерам их место. Хватит. Я и так слишком долго закрывал глаза на их самоуправство.       Не то чтобы у повелителя с советом были совсем уж плохие отношения — скорее, обе стороны взаимно терпели друг друга, изредка сталкиваясь лбами: каган отказывал в принятии законов, выгодных совету; совет, в свою очередь, всячески вставлял палки в колёса кагану.       — Мы сделаем всё, как прикажешь, повелитель. Их жажда власти не знает границ. Подобная алчность рано или поздно доведёт до беды, — в своё время Намджун отказался вступать в совет, считая, что больше пользы принесёт Тэхёну, если останется тарханом. И не ошибся.       — Знаешь, друг мой, я до сих пор печалюсь, что вы с отцом не вступили в совет, — каган грустно улыбнулся Намджуну, словно желая показать свою печаль.       — Ты же знаешь, после смерти мамы здоровье отца сильно пошатнулось — слишком тяжело он перенёс её потерю. А я… я лучше останусь позади тебя, прикрывая твою спину от врагов. Да и ты в любое время можешь прийти ко мне с тем, что тебя гложет, не опираясь на статус и положение.       Тархану пришлось прерваться, потому что в противоположной стороне шатра послышался шорох — просыпаясь, заворочался Чонгук. Оба альфы одновременно повернули головы в его сторону, наблюдая, как сонный омега, не открывая глаз, сел на соломенном подстиле. Было ощущение, что лекарь прямо сейчас завалится обратно и снова уснёт, но он, зевнув, потёр щёку рукавом рубахи и открыл всё ещё слипающиеся глаза.       И Тэхён, и Намджун с нескрываемым умилением наблюдали эту картину, словно родители, смотрящие на своего ребёнка. В эту минуту Чонгук как никогда выглядел на свой совсем юный возраст. Припухшее после непродолжительного сна лицо ещё не спряталось за маской угрюмости, что делало из омеги совсем другого человека: очаровательного и невинного. Тем временем, поняв, что он в шатре не один, лекарь резво подскочил с места, быстро поклонился альфам, пробормотал сбивчиво пожелание доброго дня и практически выбежал из шатра. Вслед ему раздался весёлый смех кагана и тархана. Отсмеявшись, Намджун попрощался с повелителем и тоже вышел. Скоро им предстояло выдвигаться, и нужно было проконтролировать процесс сборов.       Чонгук вернулся совсем скоро — умытый и посвежевший, без единого следа былой сонливости — принеся с собой трапезу для повелителя: лепёшки, вяленое мясо и ягодный взвар. Такой себе завтрак, но в походных условиях и это уже было хорошо. Передав кагану еду, лекарь начал молча подготавливать всё необходимое для перевязки.       Впервые за тридцать три года своей жизни Тэхён не мог понять, что с ним происходит. За прошедшие несколько дней он ловил себя на том, что безостановочно наблюдает за лекарем. Этот нелюдимый омега одновременно и привлекал, и бесил. При том альфа совершенно не мог взять в толк, что же в Чонгуке его так цепляет: непривычная глазу красота или молчаливость? Если красота — то в его гареме были юноши и девушки необычайной внешности, не только местные, но и чужестранцы — его таким уже не удивить. Молчаливость и вечно нахмуренные брови, будто лекарь постоянно решал в уме сложные задачи, скорее отталкивали. Тэхён всегда предпочитал видеть рядом с собой лёгких, улыбчивых и восторженных омег, а здесь, глядя на Чонгука, вечно погружённого в себя, возникало ощущение вселенской скорби.       В противовес всему, от этого омеги веяло какой-то беспощадной, первобытно-дикой стихией. Раз взглянув ему в глаза, каган почувствовал, что теряет связь с реальностью. Большие, цвета воды горных озёр, совершенно наивные и чистые — они затягивали в свои глубины без возможности выбраться и не утонуть в них. Это было какое-то наваждение. Тэхён ловил каждый взгляд, каждую маленькую улыбку, наблюдал, как забавно Чонгук дует пухлые алые губы, когда погружён в какое-либо дело, как легко и непринуждённо разговаривает с Намджуном, снова превращаясь в хмурую тучу, как только тархан уходил. С самим Тэхёном Чонгук так себя не вёл, хотя проводил рядом большую часть дороги. Напротив, за весь путь он откровенно избегал любых разговоров, не касающихся процесса лечения.       Чонгук снова молча менял ему повязку, а Тэхён в это время еле сдерживался, чтобы не заправить омеге за ухо выбившуюся из слабой косы белую прядку. Лекарь, чьи руки были испачканы в травяном настое, несколько раз безуспешно сдувал её, становясь при этом до невозможности милым.       Кагана, привыкшего видеть омег, наряженных в великолепные одежды и с заплетёнными в сложные причёски волосами, лёгкая небрежность и простота Чонгука чем-то привлекала. Это была та естественная красота, которую не портили простые одежды и которую можно было легко огранить, как драгоценный камень, облачив в дорогие, роскошные ткани и золото. И тогда альфа понял: его цепляет простота омеги, не запятнанная ни интригами, ни вседозволенностью, ни всем тем, что присуще окружающим его людям.       Ловкие руки омеги порхали по горячему боку кагана — осторожно, не причиняя лишней боли и неудобства. Тэхёна удивляло, что лекарь без тени смущения прикасается к нему, сосредоточенно и скрупулёзно выполняя свою работу, периодически переводя взгляд на его лицо, проверяя, не сделал ли больно. Обычно омеги перед повелителем робели, опуская взгляд в пол, в то время как Чонгук без тени страха или робости смотрел прямо в глаза.       — Мне кажется, там уже всё затянулось, — Тэхён нарушил тишину. — На мне быстро заживает.       — Если вы действительно хотите в это верить, повелитель, — это ваше право. То, что вижу я, от заживления ещё очень и очень далеко, — Чонгук, совершенно не меняясь в лице, легко обвёл пальцем края раны.       Тэхён вздрогнул. Не от боли, а скорее от неожиданности. Буквально минуту назад такого не было, но вот от этого прикосновения по телу пробежала щекотная волна.       — Ну уж твоими заботами я точно скоро поправлюсь. Надо мной скоро воины будут смеяться: надо же, могущественный каган великого государства испугался маленького лекаря и прячется в повозке, — глаза Тэхёна блестели лукавым огоньком, ему нравилось подначивать Чонгука и наблюдать, как тот сдерживается, чтобы не ответить что-нибудь дерзкое. У повелителя было хорошее настроение.       — Я всегда думал, что могущество кагана не в том, чтобы бездумно ставить свою жизнь под удар, а в том, чтобы беречь её ради процветания государства. Какой толк играть со смертью, ставя на кон не только себя, но и благополучие тысяч человек? Что же насчёт повозки… Вы можете, конечно, попробовать ехать верхом на лошади, но это будет недолго. Вы свалитесь, потому что ваш организм ещё недостаточно окреп, расшибёте себе голову, ещё и рана на боку снова разойдётся, а мне придётся начинать всё лечение заново, да ещё и в гораздо большем объёме, — лекарь снова хмурился, выговаривая повелителю как неразумному дитя, вместе с этим аккуратно перематывая ему бок чистой ветошью, а Тэхён от души рассмеялся, морщась от лёгкой боли, прострелившей рану.       Закончив с перевязкой, Чонгук хотел уже выйти из шатра, но каган окликнул его:       — Чонгук, останься. Мне нужно с тобой поговорить. — Когда омега вернулся и подошёл ближе, альфа продолжил: — Я долго думал, как же мне отблагодарить тебя за спасение моей жизни, и, хоть ты отказался от всего, я решил предложить тебе остаться во дворце. Сначала помощником главного лекаря, а потом занять эту должность. Так ты останешься свободным и сможешь заниматься тем, что любишь, получая жалование и имея определённый статус. До прибытия в Итиль осталось пару дней — подумай над моим предложением и сообщи мне. В любом случае, если ты откажешься, ты всё равно будешь свободен, а я помогу тебе устроиться в столице, — Тэхён наблюдал за реакцией Чонгука, видя, как в кристальных глазах мелькнуло удивление, но, к сожалению, лекарь быстро взял себя в руки, не дав кагану в полной мере увидеть свои эмоции.       — Благодарю за проявленное доверие, повелитель, — Чонгук поклонился. — Я согласен и сочту за честь служить во дворце на благо нашего Каганата, — вот так, сухо, безэмоционально, будто Тэхён ему не щедро должность предложил, а в ссылку отправил.       Из шатра омега вышел в полном душевном раздрае. Ему не верилось, что он только что согласился служить во дворце, о чём даже в самых смелых мечтах не грезил. Чонгук чувствовал, как на его плечи лёг тяжёлый груз ответственности, но в то же время за спиной словно крылья развернулись. Да, ему придётся нелегко, но это ведь и не впервые, верно?       Скоро отряд тронулся в путь, и Чонгуку снова пришлось остаться в повозке с каганом. Жизни альфы уже ничто не угрожало, но он всё равно настоял на том, чтобы лекарь остался с ним. Чонгук этих причуд повелителя не понимал, но и их причин искать не брался. Зачем ему? Ему приказали — он выполнил, и не его ума дело, почему поступил такой приказ. Хочется кагану денно и нощно наблюдать рядом с собой молчаливого диковатого лекаря — его проблемы.       Чтобы хоть чем-то себя занять, Чонгук перебирал травы, которые успевал собирать во время привалов. Степь всегда была богата полезными травами, и грех было упускать возможность пополнить свои запасы. Тем более, некоторые были необходимы для лечения раненых. К сожалению лекаря, воин с пробитой головой так и не пришёл в себя. Зато юнец уже вовсю балагурил вечерами у общего костра, хвастаясь посмеивающимся ларисиям своей мощью.       Руки омеги перебирали стебли трав, раскладывая их по разным кучкам. Вот — донник, который хорош при головных болях и бессоннице, сердечных хворях и кашле, а отвары и мази из его цветков отлично лечат гнойные раны. Рядом ложится зверобой — первое средство от болей живота и сердца, также подойдёт для лечения простуды и при болях в спине. Обжигающая крапива — незаменимое кроветворное, рядом — пастушья сумка, без неё, кстати, не удалось бы остановить кровотечение и воспаление у кагана. Одуванчик, душица, пахучая мята, подорожник, ромашка, чабрец, тысячелистник, шалфей… Каждое из этих растений обладало поистине прекрасными целебными свойствами — ими можно было вылечить практически всё. Если, конечно, знать, как их правильно применять. Чонгук знал. В детстве, наблюдая за бабушкой, он на лету схватывал её объяснения, восторженно ловя каждое слово. Жаль только, что бабушкина хворь оказалась сильнее и коварнее и, не поддавшись лечению, иссушила бедную женщину. Интересно, а как потом добывать травы во дворце? Покупать у торговцев? Не хотелось бы… Чонгук крайне недоверчиво относился ко всему, что не собирал своими руками. Лекарь украдкой посмотрел на повелителя: можно ли спросить у кагана позволения и дальше самому заготавливать травы, или не стоит?       Тэхён этот взгляд омеги заметил сразу же. Потому что наблюдал. Было что-то умиротворяющее в том, как тот сосредоточенно перебирал травы.       — Хочешь что-то спросить, маленький лекарь? — каган видел, как Чонгук замешкался, и решил его подтолкнуть.       — Нет, повелитель, — Чонгук закусил пухлую губу и снова перевёл взгляд на свои растения. — Просто задумался, простите.       — Да ладно тебе, за спрос денег не берут. Если тебе что-то интересно — спрашивай, — Тэхён аккуратно, чтобы не потревожить рану, приподнялся на своём ложе. Он едва заметно прищурился и улыбнулся: лекарь был словно забавный пугливый зверёк.       Чонгук тем временем, собравшись с духом, всё же озвучил свой вопрос:       — Повелитель, позвольте мне и во дворце самому собирать травы. Я знаю, в какое время лучше всего собирать те или иные растения и как это нужно делать правильно, чтобы их целебные свойства не утратились, — омега ждал ответа, пока Тэхён, словно испытывая его терпение, молчал.       Спустя пару мгновений, когда лекарь уже начал заметно нервничать, повелитель смилостивился:       — Конечно, можешь, — наконец снисходительно произнёс он. — Но только не один. Я буду выделять тебе стражу, чтобы вдали от дворца ты не подвергался опасности. Твои умения достаточно ценны, чтобы напрасно рисковать ими, — Тэхён с наслаждением наблюдал, как алеют щёки Чонгука, который безуспешно пытался спрятать от повелителя робкую улыбку.       Что ж, возможно, всё не так запущено, как казалось кагану. Может быть, к моменту прибытия в Итиль лекарь перестанет так сильно чураться и легче пойдёт на контакт. По крайней мере, первые шаги уже успешно сделаны: дорогу осилит идущий.